– Как вы его нашли? – поразился Сабуров.

Самодовольно посмеиваясь, Антон Петрович пояснил:

– Додумался позвонить доктору Батареву и попросил вспомнить, не рассказывал ли о господине Ботэ кто‑либо из врачей, побывавших на японской войне. Через час с небольшим Родион Филиппович доложил, что рекомендует некоего Морозова.

– Кто он такой?

– Не могу знать. Но скоро выясним.

– Наверняка посещал ложу вместе с Батаревым, – брезгливо сказал Павел Кириллович.

Предположение выглядело правдоподобно. Соприкасаясь по долгу службы с оккультистами различных мастей, Садков имел не одну возможность убедиться в могуществе масонских организаций. Ни одно государственное ведомство не сумело бы так быстро отыскать нужного человека. Однако тайные общества располагали великолепно налаженными службами оповещения, что позволяло им практически мгновенно получать необходимые сведения. Впрочем, сейчас не имело значения, каким образом психиатр Батарев нашел хирурга Морозова. Главное, что нашел…

– Как съездили? – спросил Садков. – Застали Тихона Мироновича?

– Он исчез из дома за час до меня, – угрюмо сообщил Сабуров. – Что за манера – бросать все дела, не поставив начальника в известность!

Князь поведал, что дома у профессора застал только экономку. По ее словам, Лапушев приехал со службы в весьма возбужденном расположении духа и сразу направился в кабинет. Заглянув туда, любознательная женщина увидела, как хозяин перебирает старые фотокарточки. Потом он надолго застыл, с ошеломленным видом разглядывая какой‑то снимок. После этого, не переодевшись, не отобедав и даже не отвечая на вопросы, выбежал из дома, остановил извозчика и куда‑то укатил. Вернувшись в Отделение, Сабуров первым делом отдал приказ разыскать извозчика, которого нанял Тихон Миронович, хотя и не слишком рассчитывал на успех.

– Интересно было бы знать, чей портрет так взволновал Тихона Мироновича, – задумчиво проговорил Садков.

– Я прихватил фотографию, – сообщил Сабуров. – Извольте посмотреть.

Пожелтевшая карточка, упакованная в картонную рамку-паспарту, запечатлела пятерку очень молодых людей, одетых по моде четвертьвековой давности. Знакомым было лишь одно лицо, но лейтенанту понадобилось некоторое время, чтобы опознать Лапушева, каким тот был в начале 80‑х. Тисненная подпись на паспарту гласила: «Мастерская Н. Штидлера. Санктъ-Петербургъ, 3 мая 1881 года».

«За неделю до моего рождения», – машинально отметил Садков. Князь, по странному совпадению подумавший о том же, сказал:

– Мне тогда было пять лет с полтиной. А нашему Тихону Мироновичу – двадцать три.

– Кто эти люди на снимке? – гадал вслух лейтенант. – Студенты-богословы? Не похоже.

– Да, вид у них вполне мирской, – согласился Павел Кириллович. – Может, члены Мессмерического общества?

Прервав их гадания, Кавун доложил о приходе Морозова. Доктор оказался невысоким худощавым молодым человеком года на три-четыре младше Садкова. Морозов поведал, что зовут его Евгений Федорович, и что работает он в Институте неврологии на Каменноостровском проспекте, а в свободное время практикует как врач-психиатр в частной клинике профессора Лемана.

– Я полагал, что вы хирург, – разочарованный Сабуров поднял брови.

– С какой радости? – удивился в ответ Морозов.

– Мы искали врача, который работал в Маньчжурии вместе с хирургом Ботэ.

– Ну, да, работал я с этим чародеем. Отменный врач, словно сверхъестественная сила водит его скаль- пелем…

Евгений пояснил, что записался в армию добровольцем, как только услышал о японском нападении на Порт-Артур. В тот год Морозов был еще студентом, поэтому его направили вольнопером в госпиталь Владивостока. Спустя месяц, летом 1904 года, приехал доктор Ботэ. Евгений несколько раз присутствовал при его операциях и был потрясен хирургическим мастерством француза.

Молодой психиатр увлекся, описывая зашитые кишки, восстановление раздробленных осколками челюстей, лечение гангрены и прочие удовольствия прифронтового госпиталя. Павел Кириллович поспешил прервать его медицинские восторги. Князя интересовала личность врача, странности характера, необычные привычки, разговоры о мистике, черной магии. Морозов даже растерялся, но после продолжительного раздумья сказал:

– Он не был мистичен. Абсолютно. Воинствующий атеист… А насчет странностей – пожалуй… Эжен сохранял в каком‑то растворе ампутированные части тел. Говорил, что органы нужны для анатомических опытов. Еще Эжен употреблял тот же раствор в качестве наркотика. Несколько раз я делал ему внутривенный укол.

Евгений добавил, что наркотики серьезно нарушили обмен веществ в организме Ботэ. Однажды Морозов заметил воспаленные раны на его шее и вокруг носа – словно открылись разрезы. Эжен Ботэ разволновался, попросил Морозова забинтовать раны, а потом влил себе тройную дозу наркотического раствора. На другой день раны исчезли, не осталось даже шрамов.

– Почему он так доверял вам? – осведомился князь. – Обычно люди скрывают свое пристрастие к подобным зельям.

На мгновение смутившись, Морозов быстро нашелся:

– Мы близко подружились. Он говорил, что мы тезки, ведь Эжен и Евгений – это одно и то же имя.

Пристально глядя ему в глаза, Сабуров насмешливо проговорил:

– Полагаю, причиной вашей дружбы было совместное участие в некоем тайном обществе. Кто вы, доктор, франкмасон или розенкрейцер?

И без того щупленький и узкоплечий доктор сделался, казалось, еще мельче. Будто сжался в комочек. Убедившись, что отмолчаться не получится, Морозов нехотя буркнул:

– Во всяком случае, я – не социалист. Так что полиции беспокоиться не о чем.

– Согласен, – неожиданно легко признал Павел Кириллович. – Займемся насущными проблемами. Вы только что обмолвились о своих дружеских отношениях с доктором Ботэ. Вам известно что‑либо относительно личной жизни этого человека?

– Кое-что… – Морозов пожал плечами. – С женщинами он держался очень высокомерно. Удостаивал своим вниманием лишь самых красивых. Говорят, у него были романы с женой одного морского офицера, а также с сестрой милосердия, пассией великого князя Бориса Владимировича.

Евгений замолчал, а потом вдруг сказал: дескать, Эжена интересовали не женщины как таковые, но чисто спортивный интерес – отхватить самую лучшую, самую труднодоступную добычу. Таков же был он в работе: выбирал наиболее сложных пациентов и, словно одержимый, стремился их спасти, а затем бурно торжествовал очередную победу.

– У людей, вернувшихся из клинической смерти, он брал кровь и смешивал с тем же раствором, в котором хранил отрезанные руки, печень, другие органы, – озадаченно покачивая головой, рассказывал Морозов. – А вот еще один случай…

В начале 1905 года в госпитале появилась сестра милосердия лет сорока – сорока пяти. Ее мужа, кондуктора корабельной артиллерии перевели на Тихий океан с Черноморского флота. Прасковья Степановна не отличалась внешней привлекательностью, но была невероятно развратна, чем и привлекала мужской интерес, хотя супруг жестоко избивал ее, узнав об очередной измене. Не прошло и месяца, как тетя Паша переспала со всем персоналом – от главного врача до последнего солдата-санитара. Лишь хирург Ботэ отверг ее назойливые домогательства, презрительно заявив: «Вот если бы к твоему темпераменту добавить красоту и молодость – может, и отпробовал бы тебя». Обиженная старуха, расплакавшись, ответила: «Если бы кто воротил мне красоту и молодость – показала бы, как надо мужиков любить». Эжен расхохотался, но вдруг задумался, внезапно обнял растерянную Прасковью и выбежал из комнаты.

– И чем же закончилась эта история? – поинтересовался Сабуров.

– Вроде бы ничем. Муж Степановны погиб в Желтом море, когда затонул «Рюрик», а сама она вскоре исчезла из госпиталя. Потом уехал и Ботэ. Кажется, в Германию.

Похоже, ничего больше свидетель сообщить не мог. Записав его показания, Садков вопросительно глянул на полковника. Князь задумчиво огладил бородку и молча кивнул, разрешая лейтенанту действовать самостоятельно. Антон Петрович и сам не мог бы объяснить, как до этого додумался. То ли интуиция посоветовала, то ли случайность. Повинуясь непостижимому порыву, он показал Морозову фотографию 1881 года и спросил, не узнает ли доктор кого‑нибудь. Небрежно посмотрев на карточку, Морозов ткнул пальцем в крайнего слева и заявил:

– Если бы не год, я бы поклялся, что это и есть Эжен Ботэ.

Офицеры в один голос запротестовали: мол, ничего общего. Психиатр презрительно ответил, что второстепенные детали мешают господам полицейским разглядеть совершенно очевидный факт. Попросив лист бумаги, Морозов несколькими штрихами набросал очень похожий портрет человека с фотоснимка. Затем стер ластиком нос картошкой, нарисовав на этом месте более изящный орган, слегка утяжелил челюсть и добавил эспаньолку. Сходство сразу стало несомненным – с рисунка глядел доктор Ботэ, странным образом не постаревший за три десятилетия.

– Неплохо рисуете, – пробормотал потрясенный Антон Петрович.

Князь Сабуров согласился с ним, поблагодарил психиатра, а на прощание осведомился:

– Скажите, Евгений Федорович, почему вы так легко рассказали нам все, что знаете о вашем тезке из Кайенны? Вроде бы в ложах своих выдавать не принято…

Словно не услышав, Морозов небрежно кивнул и направился к выходу. Потом все же буркнул, полуобернувшись:

– Мы с ним никогда не входили в одну организацию. Кроме того… – лицо психиатра исказилось болезненной гримасой. – Узнав, что он приехал в Россию, я искал встречи. Эжен принял меня, но разговаривал с такой кислой миной, будто великий брахман делает одолжение презренному парию… И еще: за четыре года, что мы не виделись, Эжен стал дюйма на два-три выше ростом и заметно шире в плечах.

Рассказ психиатра не столько прояснил, сколько запутал картину. Получалось, что Ботэ доводится ровесником научному руководителю IX отделения. Иными словами, он умел не только менять людям лицо, но также омолаживать тело. Ботэ явно творил чудеса с помощью загадочного раствора, который Морозов по наивности считал наркотиком. Вдобавок в деле появилась коллекция расчлененных тел и заспиртованных органов, попахивавшая черной магией, а это означало, что Ботэ имеет прямое отношение к феноменам, то есть попадает в сферу задач Девятого отделения. Если до сих пор они занимались этим человеком из простого любопытства, то теперь из интерес становился вполне обоснованным.

– Вы тоже полагаете, что Луиза-Эстелла – это омоложенная матросская жена? – спросил Садков, когда Кавун вывел Морозова.

– Безусловно, – сказал князь. – Омоложенная и приукрашенная.

– Но Ботэ сам привлек наше внимание. Для чего?

Сабуров раздраженно бросил:

– Забудьте это имя. Нет никакого французского доктора Ботэ. Наверняка его зовут Василием Колдобиным или как‑нибудь в том же роде. Покрутился в заграницах и выбрал себе эффектный псевдоним, чтобы пациенты валом повалили. У нас ведь публика с ума сходит по всему французскому. «Доктор Красота» вернет вам красоту – звучит, черт подери!

– Кем бы он ни был, надо организовать слежку за его домом, – сказал Антон Петрович.

Получив одобрение начальства, он нашел свежий номер женского журнала, где была напечатана реклама чудо-доктора, возвращающего красоту и выправляющего дефекты телосложения. Затем лейтенант позвонил в охранное отделение и продиктовал адрес дома, за которым следовало установить наблюдение. Ответ дежурного заставил Садкова привстать на стуле. Антон Петрович спросил запинаясь:

– Кто, когда?

– Запрашивал поручик Барбашин из Девятого отделения Особого отдела. Стало быть, ваш человек. С шести часов утра направлены два агента – Угол и Ворон. Оба вернулись в три часа пополудни.

– Где они сейчас?

– Угол получил новое задание, а Ворон здесь сидит, – доложил чиновник охранки.

– Пришлите его к нам на Фонтанку. Немедленно!

Отложив трубку, Садков сообщил начальнику о новых обстоятельствах. Пока Сабуров пытался понять, что происходит, Кавун принес новую новость: полиция отыскала извозчика, который отвез профессора Лапушева в дом доктора Ботэ. Встревоженный Садков растерянно спросил:

– Зачем Илье понадобилось следить за лечебницей?

– Он не за доктором следил, а за женой доктора, – презрительно сказал князь. – Кобель влюбленный! Меня сейчас гораздо сильнее беспокоит, чего этот лжегвианец хочет от нашего Тихона Мироновича.

Они без толку обсуждали разные версии, однако ни к какому разумному заключению не пришли. Оставалось предполагать, что неизвестное лицо, именующее себя Эженом Ботэ, продало душу дьяволу, получив взамен молодость и хирургическую виртуозность.

Около шести вечера прибыл одетый под мастерового агент охранки по кличке Ворон. Агент подтвердил, что еще до рассвета они с Углом и поручиком Барбашиным взяли под наблюдение двухэтажный особняк в Полюстрове. Не заглядывая в записи, Ворон назвал число экипажей, подъехавших к особняку врача в течение дня. В полдень прием прекратился. По приказу поручика Угол позвонил в дверь под видом слуги княгини Трубецкой. Швейцар ответил, что доктор заболел, поэтому несколько дней не будет ни осмотров, ни операций.

– Во втором часу из дома вышел парень, с виду – студент, – продолжал агент охранки. – Господин поручик велел проследить за ним. Студент проследовал через пустырь до набережной, там мы его взяли и отвезли на конспиративную квартиру – поблизости, на Большой Охте. После господин поручик отпустил нас. Сказал, что сам допросит задержанного.

– Долго же он студента допрашивает, – вырвалось у Садкова.

Некоторое время Сабуров молча сидел и хмурил брови. Потом, достав из стола, сунул в задний карман брюк пистолет и сказал:

– Антон Петрович, советую вам тоже прихватить оружие… – полковник повернулся к Ворону. – Проводи нас до той конспиративной квартиры.