Придя на службу, Садков нашел коллег в расстроенных чувствах. Оно и понятно – вчерашний вечер в Эзотерическом клубе завершился грандиозным конфузом. Наговорив гадостей, бесцеремонный клиент парижских портняжек гордо удалился под рукоплескания неблагодарных посетителей.

Когда лейтенант заглянул к начальнику, Сабуров как раз выяснял, где опять носит Барбашина. Всезнающий подпоручик Кавун бодро доложил:

– Он сказал, что должен за кем‑то проследить. Еще позаимствовал в охранке двух филеров.

– За кем следить?

– Не говорил-с… – подпоручик развел руками.

– Вернется – собственноручно шкуру спущу, – думая о чем‑то другом, пригрозил князь. – А теперь займемся вами, Тихон Миронович. По-моему, вы еще днем знали, что должна случиться неприятность.

Профессор буркнул, что догадывался еще утром. Накануне, вскоре после завтрака он получил странное письмо, которое сейчас без особого желания показал Сабурову. Взяв листок мелованной бумаги, князь прочитал вслух:

Малоуважаемый Тихон Миронович!

Пришло время подвести черту под теми спорами, которые мы вели в Обществе незабвенного Фридриха Артуровича. Ваша горячая уверенность в сверхъестественной природе жизненных сил не разделялась большинством из нас. Все эти годы я, по мере возможности, следил за публикациями и путешествиями нашего упрямого Тихони и убедился, что Вы не намерены отказываться от своих заблуждений. Надеюсь, на днях сумею Вас переупрямить.

Посему настоятельно рекомендую изменить тему сегодняшнего доклада в Эзотерическом клубе. Блесните своим красноречием и поведайте о чудовищах античного мира. А уж другой член незаслуженно забытого Общества сообщит кое-что интересное о том, как рождаются монстры.

С надеждой на встречу,

Санкт-Петербург, 10/VI‑1909.

– Подпись отсутствует, – прокомментировал Павел Кириллович. – И никто нам вчера ничего интересного не сообщил.

– Увы, – буркнул Лапушев. – Уж поверьте, я разочарован этим обстоятельством посильней вашего.

Князь задумчиво перечитал записку и заметил:

– Если я правильно понял, Тихоня – это ваше давнее прозвище. Но кто такой Фридрих Артурович, и о каком Обществе идет речь?

– Доктор медицины Фридрих Артурович Шпехенглас организовал Мессмерическое общество, которое лет тридцать назад посещали ваш покойный слуга, Маврикий Бельгард и много других интересных персон, – пояснил профессор. – Шпехенглас скончался в восемьдесят четвертом году, и после него Общество прекратило существование. Мне совершенно ясно, что автор письма тоже посещал наши собрания. Иначе он не знал бы этого прозвища.

Поднявшись из-за стола, Сабуров с сосредоточенным видом несколько раз пересек кабинет от двери до окна и обратно. Затем, собравшись с мыслями, осведомился:

– Доктор Ботэ, безусловно, не мог быть членом того Общества. Слишком молод.

– Да, конечно, – грустно согласился Тихон Миронович. – Но лицом он немного похож… Хм!

Профессор погрузился в размышления, машинально поглаживая бороду, а Садков удивленно спросил, при чем тут знаменитый хирург-косметолог. Сабуров укоризненно произнес в ответ:

– Вы совершенно не следите за светской хроникой. Если бы хоть изредка просматривали иллюстрированные журналы, то наверняка узнали бы человека, устроившего скандал в клубе.

Только теперь Антон Петрович сообразил, почему давешний нарушитель спокойствия так по-хозяйски обнимал роскошные плечи Луизы-Эстеллы. Итак, это и был знаменитый доктор Ботэ, что в переводе с французского означает «красота». Хирург прибыл весной откуда‑то из Южной Америки и произвел фурор своими операциями. «Доктор Красота» действительно творил чудеса, исправляя дефекты внешности – главным образом у женщин. По столице ходили легенды о пересаженной коже, облагороженных носах, распрямившихся ногах, а также о шевелюрах, мистическим образом выросших на месте лысины. Более походили на истину завистливые сплетни о баснословных гонорарах заморского целителя.

Между тем Лапушев, бормоча под нос неразборчивые слова, направился к выходу, бросив на прощание: мол, должен срочно съездить домой. Сабуров равнодушно пожал плечами и велел Садкову оформить в установленном порядке делопроизводства полученные накануне сведения о похищении кавказских туземцев. Лейтенант отправил в Тифлисское жандармское управление телеграмму с предписанием этапировать в Санкт-Петербург задержанного князем Дадиани абрека, то бишь обиженного на весь белый свет разбойника-одиночку.

Покончив с этим делом, Антон Петрович снова вытащил папку с документами о случаях колдовства в Глуховском уезде Самарской губернии. Однако не успел он углубиться в чтение отчетов полицмейстера, как заглянувший в комнату Кавун позвал лейтенанта к начальнику.

Сабуров стоял возле окна, нервно теребя портьеру. Когда вошел Садков, князь сказал, не оборачиваясь:

– По моей просьбе доставили сведения о Ботэ. Просмотрите, это любопытно.

Антон Петрович понимал, что заморский хирург остается главным подозреваемым. По причине возраста сам Ботэ, конечно, не мог участвовать в мессмерических собраниях четвертьвековой давности. Однако он вполне мог оказаться сыном или подручным кого‑либо из прежних приятелей профессора Лапушева. Обстоятельства минувшего вечера наводили на мысль, что именно Ботэ послал анонимное предупреждение, а затем учинил неприятную сцену после выступления Тихона Мироновича. Только непонятно было, для чего врачу понадобилось так поступать.

Прочитав полицейскую справку, Садков узнал, что господин Эжен Морис-Луи Ботэ родился 32 года назад во Французской Гвиане. Учился в кайеннской гимназии, затем в Сорбонне, где получил степень доктора медицины. Лечил проказу в Северной Африке, около года держал клинику в Алжире. Когда разразилась русско-японская война, д-р Э. Ботэ приехал в Маньчжурию, где работал хирургом в полевых госпиталях. Несколько русских генералов, восхищенных самоотверженностью молодого француза, составили ему протекцию, когда Ботэ сообщил им о своем решении открыть хирургическую практику в Санкт-Петербурге. Жена д-ра Ботэ, Луиза-Эстелла, урожденная Эрнандес, происходит из знатного дворянского рода Бразилии.

Обдумав содержание справки, Антон Петрович озабоченно спросил:

– По каким данным составлена эта филькина грамота?

– Понятия не имею, – Сабуров заинтересованно поглядел на лейтенанта. – Вас что‑то смущает?

– Признаюсь, да. Почему так называемый Эжен Ботэ столь свободно владеет русским языком? Легкий прононс – это ерунда, такая картавость бывает у большинства русских, которые с детства обучались французскому. А у его якобы бразильской мадам – выговор и повадки портовой шлюхи из Одессы. Барбашин говорил, что по-испански и по-французски она едва лопочет.

Понимающе покивав, князь одобрительно сказал:

– Вы постепенно осваиваете полицейскую работу. Понимаю, как это нелегко. Барбашин и Кавун – жандармы, им проще. А мы‑то с вами – люди военные, по-другому действовать и мыслить обучены…

Махнув рукой, Павел Кириллович вызвал Кавуна и велел пригласить профессора Лапушева. Сабуров был премного удивлен, узнав, что Тихон Миронович до сих пор не возвращался. Осерчавший шеф отделения распорядился обзвонить все заведения, где могли знать о местопребывании его подчиненных. Однако ни на квартирах, ни даже в охранном отделении не смогли удовлетворить княжьего любопытства. Лапушев и Барбашин исчезли, растворившись в огромном городе.