Проводя еженедельные вечера, содержатели клуба старались строго придерживаться заведенного распорядка. Часов приблизительно до восьми времяпровождение публики мало отличалось от того, что можно было наблюдать в Английском, Морском и Коммерческом клубах, равно как в иных модных заведениях такого рода. Посетители беседовали, развлекаясь картежными играми, сигарами, а также кофием и более крепкими напитками. Тем временем офицеры IX отделения прогуливались между столиками, как бы наблюдая, не скучают ли гости. В действительности же они внимательно прислушивались к разговорам. Порой удавалось подслушать немало любопытного. Случалось, что некоторые посетители, опасаясь насмешек, стеснялись рассказывать про какие‑то события большой аудитории, но охотно говорили об этом в приватной беседе.

Затем наступала очередь «встречи с таинственным». Либо сам профессор Лапушев, либо приглашенный знаток читал лекцию о чем‑нибудь загадочном. Посетители завороженно внимали, в глубине души представляя, как случилось бы с ними нечто подобное. Сладкая жуть брала от одной мысли, что в окно респектабельного жилища может постучать летучая мышь, которая вдруг обернется клыкастым упырем. Или во время интимной прогулки по уютному городскому парку тень дерева внезапно замашет лапами и утянет под корневища беспечную парочку.

Когда гости оказывались достаточно запуганы, им разрешалось поведать о случившихся с ними необычайных происшествиях. Большей частью такие истории были откровенным враньем – многим посетителям попросту хотелось обратить на себя внимание. Однако порой звучали повествования действительно любопытные, и служащие Девятого отделения брали такого человека на заметку. Подобным образом подчиненные князя Сабурова узнали о нескольких весьма занятных феноменах.

– Богатая компания собралась, – с видом знатока произнес Вася Кавун.

Сегодня Вася был полон гордости и свысока озирал публику. Всего три дня назад он получил офицерское звание, превратившись из простого полицейского чиновника в полноправного подпоручика Жандармского корпуса. Ободряюще подмигнув, Антон Петрович сказал коллеге:

– Вперед, подпоручик. Займитесь биллиардной.

Барбашин уже скользил по залу, и Садков с Кавуном тоже разошлись по своим секторам. Раскланиваясь со знакомыми, лейтенант двинулся сложным маршрутом, маневрируя среди слонявшихся и сидевших посетителей. Публика действительно была изысканная. Наверняка завсегдатаев привлекла обещанная на этот вечер программа: аж за месяц владельцы клуба предупредили, что 11 июня знаменитый пражский раввин Аарон бен-Авшалом прочитает лекцию об оккультных тайнах Каббалы.

Услышав краем уха обрывок любопытной беседы, Антон Петрович остановился возле столика, за которым сидел фабрикант средней руки Тюхтиков с семейством. Офицер сказал несколько комплиментов рано постаревшей супруге и некрасивым толстым дочкам фабриканта, а сам тем временем слушал, о чем говорят у него за спиной доцент Рудаков и князь Дадиани.

Грузин рассказывал, как в его владениях опустился с неба таинственный дирижабль (он говорил «дирижаба»), причем экипаж воздушного судна похитил двух чабанов и одного абрека, которого оные чабаны приютили. На третий или четвертый день небесные разбойники вернули всю троицу на место.

– Панымаешь, я прыэхал на пастбищу – сматру, чабаны нэту, – горячась, рассказывал князь. – Харашо, мой сабаки ученый, нэ далы отаре убэгаться. А этот тры шакалы храпит, панымаэшь, пряма на голая камень…

Рудаков поцокал языком и азартно потребовал:

– Генацвале, вы должны рассказать столь замечательную историю нашим знатокам… О, вот господин Садков около нас оказался, – и доцент громко позвал. – Антон Петрович, друг любезный, не соблаговолите ли обратиться к нам, когда освободитесь?

Приглашение было высказано весьма своевременно, поскольку Тюхтиковы приняли его комплименты за чистую монету и решили, кажется, что отставной моряк вознамерился свататься к их великовозрастным уродинам. С облегчением поклонившись, Садков повернулся к Дадиани и Рудакову. Заново выслушав историю о похищенных горцах, он задал несколько наводящих вопросов. Выяснилось, что князь сдал абрека в полицию, а чабанов, когда те проснулись, обозвал ишаками и пригрозил в следующий раз содрать с них шкуры. Насколько было известно Дадиани, арестованный абрек, то бишь разбойник-одиночка, в настоящее время сидел в Метехской тюрьме Тифлиса.

– Вы не спрашивали у них, где они были? – поинтересовался Антон Петрович.

– Как нэ спрасил? – обиделся Дадиани. – Много раза спрасил. Абрека к дерева привазал, плётком хлыстал и спрасил. Праклятый шакал гаварыт: пьяная был, ничего нэ помню, ничего нэ видэл.

Рудаков возбужденно поинтересовался:

– Это не мог быть турецкий дирижабль, у них нет воздухоплавательного флота. Кто же тогда? Какой‑нибудь Робур-Завоеватель, как у Жюля Верна?

– Мы обязательно разберемся, – любезно улыбаясь, пообещал лейтенант. – Вы правы. Действительно, замечательная история.

Он отправился бродить по своему сектору, обдумывая услышанное. Рассказ Дадиани не принес ничего принципиально нового. Лишь подтвердил, что неведомые похитители продолжают воровать людей. По данным, которыми располагало IX отделение, таинственные аэронавты посещали не только Россию. Как сообщала внешняя охранка, подобные случаи отмечались на всех континентах.

И всегда один и тот же почерк! В последнем случае, о котором поведал батоно Дадиани, неизвестные опять‑таки забрали деревенских идиотов, которые не способны толком объяснить, что с ними приключилось. Для чего же «аэронавты» занимаются подобными делами? И вообще – кто они такие? Лапушев рассказывал, что встречал каких‑то большеголовых людей, которые называли себя научной экспедицией и тоже похитили феномена. Странно это, господа. Странно, непонятно и подозрительно…

Антон Петрович огляделся. Почетный гость господин бен-Авшалом оживленно беседовал с князем Сабуровым. Тихон Миронович расхаживал по свободному от мебели пятачку, причем вид у профессора был непривычно озабоченный. Барбашин был в своем репертуаре – отчаянно флиртовал с яркой молодой брюнеткой, затянутой в вызывающе открытое красное платье. Прочая публика мирно резвилась, сбившись в кучки. Основная масса посетителей сконцентрировалась возле карточного и биллиардного столов, а также в курительной комнате.

– Господин Садков, – позвали его сбоку.

Повесив на лицо благожелательную мину, Антон Петрович обернулся, по голосу догадавшись, что его окликнул великий князь Дмитрий Павлович. Восемнадцатилетний кузен его величества был горячим поклонником всего мистического, частенько посещал Эзотерический клуб, слушал лекции модного тибетского доктора Бадмаева, по любому поводу советовался с гадалками и прочими шарлатанами. Рядом сидел его пятнадцатилетний брат Владимир.

Садков невольно вспомнил историю этой ветви романовской семьи. Супруга великого князя Павла Александровича умерла при родах Дмитрия, и царский дядя сгоряча сочетался морганатическим браком с разведенной графиней Гогенфельзен, от которой еще до женитьбы и прижил Владимира. Узнав, что дядя осмелился узаконить отношения с этой особой, государь велел выслать великого князя за границу, а его законных детей отдали на воспитание Елизавете Федоровне – сестре императрицы. Поскольку новый брак Павла Александровича не был признан, Владимир не стал великим князем и назывался не столь громко – князь Палей.

Юноши забросали лейтенанта вопросами, наперебой рассказывая про чудеса, о коих слышали от юродивых, что буквально наводнили дом и поместье вдовой Елизаветы Федоровны. В глубине души Садков посмеивался, но разговаривал подчеркнуто вежливо. Относительно Жамсарана Бадмаева он сказал, что никакого отношения к Тибету сия персона не имеет, и что приехал доктор из Бурятии, стремительно заслужив в столице кличку «Гнилушка». О другом докторе, хирурге Эжене Ботэ, Антон Петрович знал не слишком много – в основном гулявшие по столице слухи. От разговора про Распутина лейтенант благоразумно уклонился – Гришка был придворным фаворитом, так что не стоило высказывать своего о нем мнения.

Восхищенные его познаниями юноши вполголоса начали рассказывать историю о круживших над Царским Селом светящихся предметах. Якобы после этой небесной иллюминации на лужайках остались круги аккуратно подстриженной травы. Не без труда отделавшись от полных энтузиазма братьев, Антон Петрович двинулся к картежникам, но его остановил Сабуров. Сохраняя на лице светскую улыбку, князь прошипел сквозь зубы:

– Где Барбашин? Целый сектор без присмотра остался!

– Он же только что здесь был… – недоуменно откликнулся Садков.

Оглянувшись, лейтенант убедился, что начальник Отделения прав. Внимательно осмотрев зал, Антон Петрович не обнаружил жандармского поручика. Раздраженно покачав головой, Сабуров приказал:

– Немедленно отыщите этого разгильдяя!

Методично обследовав закоулки первого этажа, Садков убедился, что Ильи здесь нет. Натренированный взгляд подметил также, что исчезла и пикантная дама в красном платье. Поскольку Барбашин прославился как мастер стремительных любовных побед, выводы напрашивались сами собой.

Подозвав лакея, Антон Петрович поинтересовался, не видел ли тот, как господин поручик уехал из клуба. Отставной фельдфебель жандармского корпуса, подмигнув с видом бывалого заговорщика, сообщил:

– Их благородие поднялись в кабинет.

– Один? – усмехаясь, осведомился Садков.

– Никак нет… – фельдфебель еле сдерживался, чтобы не осклабиться.

Поднявшись по лестнице, лейтенант без труда взял верный пеленг: из комнаты для секретных бесед доносились сладострастные вздохи и причмокивания, изредка заглушаемые женским смехом. Садков деликатно постучал. Из кабинета послышался вскрик Ильи Афанасьевича, а женщина, расхохотавшись, громко сказала:

– Входите, господа, вы нам не помешаете.

Слова незнакомки успокоили Антона Петровича, и он, отворив дверь своим ключом, шагнул через порог, но тут же застыл, уподобившись жене Лота. Конечно, моряков принято – и не без оснований – считать людьми грубыми и развратными, однако открывшаяся лейтенанту сцена могла бы смутить даже самого заматерелого похабника.

Поручик торопливо приводил в порядок растрепанный мундир, пытаясь дрожащими пальцами застегнуть одновременно китель и брюки. В отличие от него, брюнетка спокойно лежала на диване в позе рембрандтовской Данаи. По причине распущенной на груди шнуровки платья ее монументальный бюст вывалился на всеобщее обозрение.

– Присоединяйтесь, мсье, – весело предложила бесстыжая дама на ломаном французском языке. – В Европе давно принято заниматься этим втроем, вчетвером или даже целой ротой.

– Пардон, мадам, но сейчас это невозможно, – сухо ответил Садков, стараясь скрыть смущение. – Я должен увести вашего кавалера. Да и вам не стоит здесь оставаться.

Похоже, обезумевший от страсти жандарм только сейчас сообразил, что привел постороннего человека в место, где хранятся важные, пусть даже не самые секретные документы. Он торопливо сказал, от волнения запинаясь и путая французские и русские слова:

– Уи, Луиза, уи, вам следует уйти.

Однако нахальная брюнетка и не думала спешить. Капризно болтая обнаженными почти до колена ногами, она заявила, что не потерпит неучтивости и что поручик просто обязан представить ее этому симпатичному морскому офицеру. Желая поскорее выпроводить свою пассию, Барбашин быстро представил их друг другу: «Мадам Луиза-Эстелла Ботэ, мсье Антуан Садков…» Однако после этого Луиза-Эстелла потребовала, чтобы мужчины помогли ей привести в порядок одежду, а иначе, видите ли, муж может что‑нибудь заподозрить, а он, господа, просто ужасен в припадке ревности…

Неумело застегивая платье, Антон Петрович с удивлением обнаружил, что Луиза не носит корсета, то есть осиная талия и прочие безупречные формы были дарованы природой. Воистину, распутная мадам Ботэ была сложена, как античная богиня!

Наконец Луиза-Эстелла покинула кабинет, на прощание одарив мужчин многообещающим взглядом из-под ресниц. Невольно следя за покачиванием ее бедер, Садков вспомнил бесподобное ощущение, возникавшее, когда он, завязывая шнуры, прикасался к телу этой ослепительной женщины. Самому себе он мог признаться: мадам Ботэ не приходилось прилагать усилий, чтобы пробудить бешеное влечение в любом мужчине. Возникло непреодолимое желание узнать о ней побольше, и, запирая дверь кабинета, Антон Петрович осведомился небрежным тоном:

– Она, что же, супруга знаменитого доктора Ботэ?

– Совершенно верно изволили догадаться, – кротко подтвердил Барбашин. – Судя по ее повадкам, этот хирург-кудесник незримо обладает рогами совершенно потрясающей разветвленности… Но какова шельма! Оказывается, прекрасно говорит по-русски, а ведь поначалу лишь на помеси французского с испанским изъяснялась.

Они уже спускались по лестнице навстречу окутанному табачным дымом залу, и Садков не преминул сделать замечание:

– По-моему, поручик, вы не о том беспокоитесь.

– Да, я виноват, – заскулил Илья Афанасьевич. – Совершенно потерял голову, безумно увлекся. Каюсь. Сегодня же загляну в церковь, дабы молить об отпущении грехов. Вы удовлетворены, господин лейтенант?

В зале, увидев их, Сабуров свирепо прошептал:

– Где вы шлялись, поручик? Пора начинать, а вас невесть где черти носят!

Поскольку Садков не собирался давать пояснений, Барбашину пришлось выкручиваться собственными силами. Жандарм напористо заявил:

– Ваше сиятельство, там одна дама пыталась проникнуть в секретный кабинет, и я был вынужден…

– Снова дама и снова ломилась в кабинет? – Павел Кириллович поиграл бровями. – Придется приказать моему слуге-эфиопу, чтобы наточил поострее свои кривой меч и кастрировал одного излишне впечатлительного поручика. Смею вас заверить, сударь, после такой операции ни одна дама даже не помыслит соваться в ту злосчастную комнату…

Когда князь произнес традиционную фразу: «Господа, прошу внимания, – настало время чуда!» – зал стремительно утих. Даже игроки и курильщики поспешили вернуться на свои места. Профессор Лапушев, непривычно взбудораженный, обвел гостей нервным взглядом и нескладно сообщил, что программа вечера несколько изменилась. Дескать, реббе Авшалом устал с дороги, а потому прочитает свою лекцию на следующей неделе. Седобородый раввин, одетый в длинный пиджак и котелок черного цвета, добавил, что ему очень интересно присутствовать на таком замечательном собрании.

Переждав волну разочарованных вздохов, Тихон Миронович приступил к рассказу и, как обычно, быстро завладел вниманием аудитории. Он говорил о чудищах, что населяли античный мир. Профессор напомнил, что в мифах самых разных народов, принадлежащих не только к эллинистической культуре, где встречаются кентавры, гарпии, многоглавые твари, сторукие гекатонхейры, гидры и ехидны, люди со звериными головами.

Здесь научный руководитель Девятого отделения привел малоизвестную греческую легенду о происхождении египетских богов. Как полагали в Элладе, желая отомстить Зевсу за избиение гигантов, их мать Гея разделила ложе с Аидом и родила страшное чудовище Тифона. Когда он бросился на Олимп, чтоб отомстить богам, те в страхе кинулись бежать, приняв вид животных: Зевс превратился в барана, Гера – в корову, Артемида – в кошку, Арес – в вепря, Гермес – в ибиса, Афродита – в рыбу, Дионис – в козла… Бегство богов закончилось в Египте – так греки объясняли поклонение египтян зверобогам.

Увлекшись, профессор говорил легко, экспромтом подбирая изящные метафоры и эпитеты. Слушая его, Садков подумал, что Тихон Миронович не просто читает лекцию для праздной публики, но репетирует, как будет диктовать очередную главу своей новой книги. Между тем Лапушев перешел к следующей гипотезе. Он полагал, что в ту доисторическую эпоху людей посещали не только Небесные Учителя, но и всевозможные монстры, с коими сражались многие древние герои – от Мардука до Персея.

Профессор закончил блистательную речь эффектным афоризмом:

– Чудовищные существа исчезли вместе с героями. Наверное, герои рождаются лишь в эпоху, когда есть чудовища.

Зал отозвался шквалом аплодисментов, а самые захмелевшие, вроде Мити Шабановича, даже кричали: «Браво, бис!» – словно находились в кабаре. Тихона Мироновича забросали вопросами, большей частью – бестолковыми. В основном посетителей волновало, не появится ли вдруг у них в гостиной свирепый Минотавр. И совсем уж не- ожиданно был задан вопрос, прозвучавший насмешливо, даже с издевкой:

– Скажите, уважаемый профессор, для чего Минотавру ежегодно привозили дюжину юношей и девушек? Обладая бычьей головой, он должен быть существом травоядным, так что питаться этими молодыми людьми обитатель Лабиринта не мог. Если же обреченных привозили ради интимных развлечений, то этому пареньку нужны были только девицы…

Произнес это небогато одетый юнец лет двадцати – скорее всего, студент. Заинтригованные пикантной темой гости зашушукались, тогда как привыкший к более почтительному обращению Лапушев даже растерялся. Нахальный студентик, довольный произведенным впечатлением, собирался сказать следующую гадость, однако находчивый поручик опередил наглеца:

– В вашем возрасте пора бы знать, что эллины были ужасными извращенцами, – сально ухмыляясь, произнес Илья. – Вот и Минотавр баловался по очереди то мальчиками, то девочками…

Посетители расхохотались: некоторые – стыдливо, но большинство – от души. И тогда поднялся моложавый господин, одежда которого за версту кричала: мол, в Париже пошита. Садков не без легкой ревности подметил, что сей франт сидел рядом с красавицей Луизой-Эстеллой. Поглаживая щегольскую эспаньолку, он огорошил аудиторию вопросом:

– Любезный мсье профессор, обратите внимание, что все названные вами монстры составлены из частей хорошо известных науке тварей. Мы встречаем в мифах человека с головой птицы, коня с человеческим торсом, обезьяну с крыльями и так далее. Не кажется ли вам, что неведомый гениальный хирург в порыве любопытства или каприза попросту слепил подобных чудищ своими руками, при помощи скальпеля и иголки с ниткой?

Трудно было не заметить, что Лапушев буквально впился взглядом в этого человека. Однако затем на лице ученого появилась гримаса разочарования, и Тихон Миронович равнодушно произнес, пожимая плечами:

– Разумеется… Но почему вы называете этого хирурга «неведомым»? Мы прекрасно знаем Его: Творец, Создатель, Крон, Яхве, Аллах, Шива, Ахура-Мазда… Бог, как известно, един, пусть даже множество имен имеет.

– Вы полагаете, лишь потусторонний идол способен творить живое из мертвого? – ехидно осведомился щеголь. – Да любая безмозглая деревенская баба, проходив девять месяцев с пузом, в итоге производит на свет живую и вдобавок одушевленную тварь.

Предвкушая неминуемый скандал, восторженно загалдела публика.