Они обосновались в ресторации Черепенникова на Литейном и, сняв отдельный кабинет, долго пили не нуждающуюся в рекламе «Смирновскую». Захмелев, офицеры забыли взаимную неприязнь, без конца целовались на брудершафт и клялись в вечной дружбе. При этом они строго соблюдали конспирацию, а потому мигом прекращали всякие разговоры о делах служебных, едва в кабинете появлялись официанты с очередными блюдами.

Мало-помалу дурное настроение подзабылось, и теперь коварный побег феномена они рассматривали с позиций Лапушева. Садков яростно убеждал Барбашина, который и не помышлял возражать:

– Все, что нужно было, мы узнали? Узнали.

– Узнали, – подтвердил поручик.

– Девять шпионов он назвал?

– Назвал.

– Назвал, – согласился Антон Петрович. – Так что же переживать? Держать шельму под арестом все равно не за что.

– Разве что за карточное шулерство в одна тысяча семьсот таком‑то году…

В кабинете грянул столь гомерический хохот, что прибежал встревоженный метрдотель. Отослав его пренебрежительными отмашками, офицеры снова облобызались, после чего поручик сделался вдруг кислым и скучным. Морщась и отводя взгляд, Барбашин пробормотал:

– Антоша, голубчик, будь другом, помоги. Не откажи.

– Помилуй, бесценный, как я могу тебе отказать! – лейтенанта потянуло на подвиги. – Говори, что с тобой стряслось.

Тяжко вздыхая и сокрушенно покачивая головой, жандарм поведал, что Виктория, младшая сестра его ненаглядной, совершенно не дает покоя. Только и говорит об Антоне Петровиче, все вспоминает моряка из Эзотерического клуба и спрашивает: когда, мол, он заглянет в гости.

Пророчество графа Калиостро относительно роковых последствий одного из недавних знакомств представилось Садкову в совершенно неожиданном свете.