– Прекрасный напиток, – похвалил арестант. – Не хуже «Вдовы Клико».

– «Абрау-Дюрсо», – подняв палец, сказал Барбашин.

Калиостро, смакуя, выпил очередной фужер. Лапушев предполагал, что медиум стремился к состоянию легкого опьянения подобно тому, как шаманы полудиких племен достигают безумия посредством изнуряющих плясок и отупляющих подвываний. Час назад, когда граф попросил хорошего шампанского, Тихон Миронович поинтересовался, не лучше ли будет выпить водки, на что телепат-ясновидец ответил: дескать, ему необходимо сохранить хоть немного рассудка.

– Давайте следующий предмет, – потребовал захмелевший Калиостро.

Поручик протянул ему прошение об отпуске, собственноручно написанное подполковником Рябининым. Калиостро положил бумагу на стол, накрыл ладонями и зажмурился. Девятое отделение молча следило за ставшими привычными манипуляциями феномена. Спустя минут двадцать, арестованный открыл глаза, дрожащей рукой наполнил фужер, отпил глоток «Абрау-Дюрсо» и начал диктовать:

– Офицер военного ведомства завербован английским агентом, которого знает как торговца Брюса Матча. На самом деле англичанина зовут Эрвин Диксон, служит в разведке британского Адмиралтейства, имеет звание кэптена. Ваш офицер каждый месяц посылает письма на лондонский адрес… – Калиостро указал адрес и продолжал. – Между строчками он вписывает невидимыми чернилами шпионские сведения.

Затем телепат сказал, где изменник хранит симпатические чернила и каким образом получает деньги за свои услуги. Сабуров и Садков были вполне удовлетворены такими сведениями, однако Барбашин, более искушенный в тонкостях полицейского сыска, пожелал узнать, по какой причине Рябинин стал предателем.

– Обычные причины… – Калиостро зевнул. – Простите, господа… Он нуждался в деньгах, потому что много проиграл в карты и на скачках. Чтобы покрыть долги, пришлось растратить казенные средства, и нужно было срочно покрыть недостачу. У него оставалось не так много возможностей, и он выбрал измену.

Начальник отделения проворчал, что можно было застрелиться, покаяться, заложить имение. Наконец, уехать в какую‑нибудь Венесуэлу.

– Кому охота продавать дом или отдыхать в тюрьме, – миролюбиво заметил профессор.

– То ли дело каторжничать по обвинению в измене! – фыркнул Сабуров.

Полковник перебрал пачку листов с разоблачениями и подумал: «Если негодяй не обманывает, и мы сумеем доказать, что названные им персоны в самом деле шпионили на иностранные разведки – никто не посмеет говорить, будто мое Отделение напрасно получает жалованье. А там и до генеральского звания недалеко».

Весь вчерашний вечер они возили арестованного телепата по основным правительственным учреждениям столицы. Главное внимание при этом уделили ведомствам, прилегавшим к Дворцовой и Сенатской. Все офицеры ходили по пятам за феноменом и ужасно боялись, что он придумает какую‑нибудь каверзу и сбежит.

Однако все обошлось. Калиостро послушно прогулялся по коридорам министерств – военного и морского, а также штабов – Генерального, Морского генерального и Главного морского. Время от времени «граф» Джузеппе говорил, что тот или иной человек кажется ему подозрительным. К вечеру они выявили таким образом семерых офицеров и чиновников, которые, возможно, шпионили в пользу Германии, Австро-Венгрии, Англии.

К сожалению, вчера была суббота, и работники столичных ведомств рано покинули службу, поэтому обследование министерств иностранных и внутренних дел, Департамента полиции, а также штабов военного округа и Балтийского флота пришлось отложить на понедельник.

Всю ночь и утро воскресенья работники IX отделения, не покладая рук, добывали самые разные вещи, имеющие хоть какое‑нибудь отношение к подозреваемым. Калиостро уверял, будто при помощи личного имущества сумеет рассказать подробности о любом человеке. К половине воскресного дня необходимые предметы были собраны, и ясновидящий телепат поведал немало любопытного. Теперь оставалось провести негласное расследование и выяснить, правду говорил мнимый Каспер Вуду, или врал напропалую. Впрочем, врал он вполне складно, и по каждой вещице безошибочно определял место службы владельца.

Перечитав записи, сделанные со слов Калиостро, научный руководитель Отделения немного пренебрежительно заметил:

– Это ваши полицейские дела. Меня куда сильней заинтересовало, каким образом по документу или носовому платку можно так много узнать о человеке.

– Колдовство, – многозначительно изрек Сабуров.

Тихон Миронович возразил, что любая магия всегда имеет разумное объяснение. Он не верил, что душа владельца оставляет отпечаток на имуществе.

– Если так, то к этой бумаге… – он схватил со стола первый попавшийся лист, – …к этой бумаге прикасались десятки рук. Рабочие с бумагоделательной фабрики, автор текста, курьер, отнесший документ столоначальнику, затем чиновник, подшивший бумагу к делу. Наконец, князь Павел, передавший листок «графу» Джузеппе… Сколько же душ легли здесь одна на другую?

Сабуров пожал плечами, окончательно потеряв интерес к разговору. Он не любил обсуждать абстрактные теории. Садков задумчиво произнес:

– Завтра-послезавтра мы установим, насколько точны догадки пресловутого «графа». Если он угадал верно, нам останется лишь смириться – значит, таковы законы бхаги.

Они разговаривали по-русски, однако телепатический дар позволил медиуму понять существо разговора. Улыбаясь, Калиостро допил третью бутылку и сказал:

– Господа, вы не понимаете предмета ваших споров. Существует нечто вроде огромной, но невидимой библиотеки… Или, если угодно, это не библиотека, но архив… Там собраны исчерпывающие знания обо всем на свете. Любая вещь действительно хранит память о всех людях, когда‑либо имевших к ней отношение. Возьмите ту же бумагу. Человек, написавший на листе слова, создал некое новое знание, которое будет навечно запечатлено в том самом сверхъестественном архиве. И с той секунды образуется незримые нити, которые соединяют автора, написанные им на бумаге слова, а также то место в архиве, где помещена копия этого документа.

Нетвердая после шампанского речь феномена показалась офицерам слишком путанной, однако Лапушев неожиданно заинтересовался и погрузился в размышления, а по прошествии некоторого времени, просветлев, вскричал:

– Коллеги, он же говорит о бхаге!

– Вы что‑то поняли? – недоверчиво осведомился князь.

– Безусловно! – Тихон Миронович был полон воодушевления. – Бхага – универсальное хранилище всевозможных знаний. Любая запись на бумаге – суть новое знание, то есть немедленно попадает в бхагу. Личность или душа автора каким‑то образом связана со всем, что этот человек когда‑либо написал, сказал или подумал…

– Не так быстро, профессор, – попросил Калиостро. – Я не понимаю, что такое бхага… О, нет, можете не отвечать – я уже прочитал ответ в ваших мыслях… – феномен покачал головой, потянулся к бутылке, но, обнаружив, что «Абрау-Дюрсо» выпито до капли, чертыхнулся на латыни. – Простите, господа, не смог сдержаться… Это очень интересное понятие, теперь я стал лучше понимать свой дар, – он улыбнулся. – Мое пребывание в вашем учреждении оказалось обоюдно полезным.

Иноземец замолчал, обдумывая нечто, неведомое остальным. Однако находился он отнюдь не в богадельне и окружен был далеко не сестрами милосердия. Антон Петрович бесцеремонно прервал размышления самозванца, положив на стол перед Калиостро кипу газет.

– Извольте, ваше сиятельство, оценить статьи, обведенные красным карандашом, – потребовал лейтенант. – Нас интересует, какие из этих заметок правдивы, а какие представляют собой чистый вымысел бессовестных журналистов.

Ясновидец брезгливо щупал бумагу, запачканную типографской краской, и неизменно говорил: ерунда, мол, дешевые выдумки. Внезапно по физиономии феномена прокатилось заинтересованное недоумение. Садков заглянул через плечо арестованного – это была французская газета, в которой говорилось об астрономах, обнаруживших неведомое прежде небесное светило. Калиостро сказал немного растерянно:

– Статья кажется мне очень серьезной… – он мучительно возвращал состояние транса. – То, что французы увидели на небе, завтра упадет у вас в Сибири… Я пытаюсь понять, где это случится… У реки, под камнями… О, мадонна! Оно упадет в безлюдном месте, которое называется – Sous les Pierris, Под Камнями. Но затем оно снова улетит и скроется среди звезд!

Барбашин произнес без особого интереса:

– Сулепьё, под камнями… Наверное, Сулепка какая‑нибудь. Ну и названия у них в Сибири.

Открыв глаза, Калиостро замотал головой и признался, что не понимает картину, которую открыло его ясновидение. После этого он заявил, что устал и намерен вернуться в камеру.

– Надеюсь, мне дадут положенный обед, – пробрюзжал феномен, выходя из комнаты в окружении вооруженных конвоиров.