Агафья Кузьминична отходила в лучший мир. Уже не надеясь на чудо, Лапушев просто сидел рядом с умирающей колдуньей, которую так долго искал, а сегодня поневоле ускорил ей встречу с бхагой. Профессор понимал: не появись они на вокзале, Ксенофонтов не приказал бы стрелять, и старуха прожила бы еще сколько‑то лет или десятилетий.

Он машинально перечитал записи, которые надиктовала Агафья в редкие моменты просветленного сознания:

«Одолень-траву следует собирать в полнолуние ранней осенью перед ненастьем, когда цветок прежде обычного срока закрывается и прячется под водой. Отбирать не самые большие бутоны – в три-четыре дюйма диаметром. Лепестки шесть дней отмачивать в соленой воде, иначе зелье получится ядовитым. Сушить на солнце, подальше от огня. Для приготовления зелья годятся желтые цветы с пятью зелеными лепестками. Если лепестков четыре, то получится настойка для лечения желудка».

Всего он записал со слов старухи несколько страниц, но Агафья успела назвать не больше десятка компонентов настоя. Профессор уныло подумал, что по такому рецепту непросто будет восстановить древнее снадобье. Хорошо хоть удалось выяснить, что пресловутая одолень-трава – это всего лишь кувшинка, она же водяная лилия. Кроме того, в котомке Агафьи нашли засушенные цветки, стебли и корневища полусотни различных видов, но трудно было сказать, сумеют ли ученые сварить лекарство, не имея подробной рецептуры.

Приоткрыв глаза, старая колдунья тронула его ладонь шершавыми пальцами и произнесла неожиданно окрепшим голосом:

– Ну, счастливо тебе оставаться, соколик.

– Не говори так, Кузьминична, – забеспокоился профессор. – Доктор тебе лекарство оставил. Попей. Может, полегчает.

– Пустое, – беззаботно сказала Агафья, и лицо ее озарилось весельем. – Для меня лекарство еще не придумали… Мне сейчас всё-всё поведали… Из плесени будут зелье делать, так что никакая рана гнить не станет.

«Бредит», – понял Тихон Миронович, но все‑таки продолжал разговаривать с умирающей:

– Где ж тебе, Кузьминична, рассказал о таких чудесах?

– Там, соколик, там. Заглянула я на тот свет одним глазком – понравилось. Зовут меня, ждут. Так что пора прощаться. В другой разок уж там свидимся.

Она захрипела. Печально вздохнув, Лапушев погладил сухую ладошки старухи, вышел из палаты и попросил позвать священника. В помощи врачей Агафья более не нуждалась.

Здесь, в коридоре, и обнаружили своего научного руководителя Садков с Барбашиным.

– Как Берберов? – возбужденно спросил Антон Петрович, запыхавшийся после бега по лестнице.

Профессор равнодушно ответил, пожимая плечами:

– Помер, наверное. Я к нему часа полтора назад заглядывал, так он совсем плохой был. Кричал чего‑то на каком‑то семитском языке.

– На каком‑каком? – не понял поручик.

– Вроде бы на арабском…

Садков понимающе покивал и осведомился, не мог ли раненный дикарь потихоньку сбежать из больницы. Опешив, профессор даже засмеялся и объяснил, что палату, где отходит Берберов, охраняет городовой.

– Пошли, – проведаем его, – предложил Барбашин.

– Городового? – растерянно переспросил Тихон Миронович.

– Обоих. И фараона, и бербера.

По пути Садков пересказал биографию сарацина Махмуда и осведомился, не знает ли Лапушев, кого мусульмане называют «пророк Исса». Профессор, хоть и был потрясен услышанным, ответил мгновенно:

– Исса Ма-асий, то есть Исса Спаситель – так в Коране назван Иисус Христос… – Задумавшись, он остановился и добавил. – Стало быть, кувшин, о коем идет речь, – хорошо известный нам Святой Грааль!.. Кстати, коллеги, мы пришли – вот его палата.

– Где же пресловутая охрана? – напряженным голосом спросил Барбашин. – Господа, отсутствие дежурного представляется мне подозрительным…

Он осторожно приоткрыл дверь. Одна койка была пуста и аккуратно застелена. На другой лежало тело, накрытое с головой одеялом. Откинув одеяло, поручик обнаружил мирно храпящего рыжебородого детину. Парень был в одном исподнем и вдобавок связан разодранной на полоски простыней. На подушке рядом с его лицом лежал большой кусок ваты, распространявший острый запах хлороформа.

– Он полицейского усыпил и в койку уложил вместо себя! – охнул Тихон Миронович.

Поручив врачам и санитарам привести в чувство городового, охотники за феноменами опросили персонал больницы. Удалось установить, что одетый в полицейский мундир мужчина с лохматой черной бородой вышел из проходной с полчаса назад. Выглядел он вполне здоровым. Из кабинета попечителя больницы они позвонили в Департамент, чтобы Сабуров немедленно объявил Берберова в розыск.

– Этот негодяй уже столько столетий от всех скрывается, – сказала телефонная трубка голосом полковника. – Черта с два мы его быстро найдем.

– Хоть когда‑нибудь, – вздохнул профессор.

Когда они шли к выходу, Садков пожаловался на судьбу:

– Надо же так оскандалиться на первом самостоятельном задании. Искал убийц и бабку Агафью, а нашел секрет телепатии с берберским долгожителем впридачу.

Тихон Миронович рассеянно ответил:

– В нашем деле обычно случается гораздо хуже – ищем-ищем, а ничего и никого найти не можем. Вам, голубчик, повезло – сразу два новых феномена открыли.

– Я думал, наша работа – раскрывать феномены, а не узнавать о их существовании, – буркнул Садков.

– Иной раз и этого не получается, – назидательно сказал Барбашин.