Одетый в чистую рубаху, солдатские штаны и кирзовые сапоги, Никодим Мурашов был переполнен чувством благодарности к добрым городовым, а потому всячески старался угодить.

– Я запомнил, ваше благородие, – кивая, повторял бродячий шабашник. – Как увижу Махмудку – сразу вам доложу.

– Молодец, – похвалил Барбашин. – Если все сделаешь правильно – получишь три рубля.

– Рад стараться, ваше благородие! – гаркнул бродяга.

– Тише ты, дурень, – зашипел на него поручик.

Лапушев, все еще недоумевавший насчет странной фамилии горца-душегуба, рассеянно поинтересовался:

– Помнится, любезный, вы говорили, будто Берберов называл свое племя. Слово какое‑то мудреное было, вы так и не смогли его назвать.

– Какой такой Берберов? – удивился Мурашов. – Не знаю никакого Берберова.

– Откуда ему знать, – усмехнулся Барбашин. – К твоему сведению, Никодим, Берберов – это фамилия вашего Махмуда.

Наморщив лоб, бродяга долго и натужно соображал, после чего медленно проговорил:

– Берберов, говорите?.. Так это ж и было его племя… Точно, ваши благородия, так он и сказал в тот раз. Бербер, говорит, я. Вроде бы в землях аравийских родился. Еще врал, будто лет ему не меньше пяти сотен…

Офицеры переглянулись. Лапушев махнул рукой и потерял интерес к свидетелю. В словах Мурашова явно не было смысла. Остаток времени до прихода поезда они слушали, как Тихон Миронович строит планы использования секретов, которые они выведали у Карского и вскоре выведают у Агафьи.

Когда дежурный по станции объявил, что московский скорый прибывает на первый путь, на перроне показался Ксенофонтов, сопровождаемый двумя городовыми и человеком, одетым в штатское. Показав рукой на последнего, Барбашин тревожно сказал:

– Глядите-ка, это ж Ерохин из уголовной полиции. Тоже масон, насколько мне известно.

Офицеры IX отделения поспешили к составу. Не отстававший от них Никодим радостно крикнул:

– Вот он, Махмуд!

Они и сами видели высокого темнолицего брюнета, который медленно шел к зданию вокзала, поддерживая под локоть старую крестьянку. С двадцати шагов Садков расслышал, как Ксенофонтов сказал Ерохину:

– Арестуйте убийцу.

Бородатое лицо Махмуда не выразило чувств. Отпустив Агафью, он точными ударами кулака сбил с ног городовых и бросился к фабриканту, стремительным движением выхватив кинжал. Ерохин трижды выстрелил в упор. Сраженные пулями Берберов и старуха упали, обливаясь кровью. Рядом скорчился на асфальте Ксенофонтов – кинжал горца по самую рукоятку воткнулся в левый бок магистра.