На этот раз в доме Негодова объявились обитатели – дверь отворил молодой человек лет двадцати, не пожелавший впустить Садкова, даже увидев карточку Департамента полиции.

– Простите, сударь, – взмолился он, – у меня дама.

«Или сборище чернокнижников», – мысленно уточнил Антон Петрович. Он не спешил: на случай, если дом окажется подозрительным, неподалеку ждал Тарасов с городовыми.

Отодвинув растерянного юнца, лейтенант решительно шагнул через порог и задал положенные вопросы: как зовут, чем занимается, в каких отношениях состоит с владельцем особняка и не встречал ли поблизости древнюю старуху, дикого с виду кавказского бродягу, а также людей, развлекающихся убийством домашних животных.

Садков был приятно удивлен, когда мальчишка принялся бойко отвечать, что он студент, что доводится фабриканту Негодову племянником, что дядюшка в этом доме давно не живет, но разрешает гостить здесь бедным родственникам.

– А собачек мучили, вроде бы, в том доме, что поближе к болоту стоит, – добавил племянник. – Я как‑то заночевал здесь и проснулся от псиного визга. И вдруг тихо стало. Я в бинокль посмотрел – у Шахлина во всех окнах свет горит, тени по занавескам мечутся. Потом новый звук услышал, словно в театре в ладоши хлопают. Наутро я видел, как в их дворе мужик у колодца мылся. Голый по пояс – чистый цирковой атлет.

– Сможете описать его внешность?

– Очень смуглый, чернявый, на эфиопа похож. И весь шестью оброс – и на груди, и на спине. О руках и лице уж не говорю.

– Когда это было? – продолжал выпытывать Садков.

– Дней десять назад.

Подумав, лейтенант показал парню фотокарточку зарезанного ходока. При виде трупа с распоротым горлом студента передернуло, он позеленел и вскрикнул. Из глубины дома прибежала наспех одетая девица, которая помогла привести беднягу в чувство. Немного успокоившись, он прохныкал:

– Видел его. Два вечера подряд ходил кругами вокруг шахлинского дома, чего‑то высматривал…

Через пять минут Садков стучал в дверь секунд-майора. Увидев знакомое лицо, ветеран на радостях уронил пенсне, пригласил полицейских чинов в комнату и воодушевленно сообщил:

– Господа, мои жильцы съехали. Могу сдать дачу хоть на все лето.

– Неужели сам мсье Жордан наведался и сообщил, что не намерен больше жить у вас? – с грозной усмешкой осведомился Антон Петрович, читавший сводки наблюдения, а потому знавший, что никто из посторонних в эту часть острова не забредал.

– Никак нет. Письмо почтальон принес.

Старик принялся расхваливать свою конуру, однако Садков прервал эту наглую рекламу и поинтересовался, не гостила ли здесь бабка по имени Агафья. Растерявшись, Шахлин подтвердил, что упомянутая особа, по просьбе иностранных дачников, действительно жила у него дня три-четыре и даже подлечила хозяину подагру. Уже после появления ведуньи господин Жордан, по словам графа, привел ингуша Махмуда и еще одного оборванца. В тот вечер француз и его друзья устроили пирушку, а наутро страдающий похмельем майор чужаков дома не обнаружил. Куда они девались – этого Шахлин не знал.

Чувствуя, что вышел на верный след, Садков попросил разрешения осмотреть комнату, где жил таинственный постоялец с французской фамилией. Впрочем, если верить Шахлину, подозреваемый жил здесь отнюдь не постоянно – наезжал с дружками в конце недели.

Опустившись на корточки, чтобы заглянуть под тесно расставленную мебель, Антон Петрович рассеянно поинтересовался:

– А вы, уважаемый, не запомнили, как остальных гостей звать?

Словоохотливый старичок-майор немедленно затараторил:

– Помню-помню. Одного звали Леонард, а другого – Джакомо.

– Итальянцы? – удивился лейтенант.

Он разглядел что‑то под диваном и, вооружившись, деревянной линейкой, вытащил скомканный лист бумаги.

– Не похожи, – признал Шахлин. – Волосы – русые, глаза – голубые.

– И на каком же языке эти иностранцы с вами разговаривали?

– На французском, конечно. И со мной, и промеж себя.

Садков расправил найденный листок и, скептически покривившись, проворчал совсем тихо, чтобы не услышал глуховатый старик:

– Какой же русский не знает французского языка…

На бумаге имелось десятка два русских и французских слов, половина которых была зачеркнута. Скорее всего, этот лист использовался в качестве черновика при составлении письма к даме. Автор перепробовал несколько вариантов обращения: уважаемая, дорогая, божественная, очаровательная. В нижней части страницы неизвестный автор несколько раз написал мужское имя. Надо полагать, свое.

Бережно сложив и спрятав в карман листок, Садков задумчиво потребовал, чтобы Шахлин показал прощальное письмо господина Жордана. Отставной секунд-майор послушно засеменил на другой конец дома, потом вернулся, громко шаркая сапогами.

Письмо было написано тем же почерком, что и найденный на полу черновик. Но забавнее всего оказалось имя отправителя – Джордано Бруно. Нетрудно было догадаться, что не шибко грамотный старик-домовладелец расслышал «Джордано» как «Жордан».

Антон Петрович тщательно довел обыск до конца, обшарив каждый закоулок комнаты, однако ничего интересного больше не обнаружил. Отряхнув мундир, он поинтересовался у хозяина, нет ли в особняке подвала.

– Как не быть… – Шахлин позвал его за собой, но потом вдруг стал, как вкопанный, и ошеломленно прошептал. – Господа, а ведь эти иностранцы умели говорить по-русски!

– Не может быть, – хохотнул Садков.

– Слово дворянина! Как, по-вашему, они общались с Агафьей и теми бродягами?

– Это неважно, почтенный, – успокоил его лейтенант. – Вы мне свой подвал покажите.