На допросе Филимон признал, что слыхал об убийстве бродяги, но потом вдруг уперся рогами: мол, никогда этого мужика не видел. Дело было понятное – какой же соучастник сознается в злодеянии, не бывает таких чудес. Только Рубашкин вовсе даже не тревожился, словно чувствовал себя чистым пред законом.

– Ладно, оставим пока, – сказал Садков. – Мы и не думали, что ты сумел собственноручно зарезать такого богатыря. Но кое-что, возможно, все‑таки знаешь. Ну-ка отвечай, где был в прошлое воскресенье?

– В прошлое? Там же, у Раиски.

– И никакого шума не слышал? Человека все же убили, не собаку.

– Собаку тоже.

– Ты о чем? – не понял Садков.

Покривившись, Рубашкин сообщил, что в минувшее воскресенье, когда гости готовились вертеть стол, генеральша жаловалась на соседей. По словам Чекрыжовой, кто‑то умыкнул ее терьера.

– Кто именно?

– Откуда мне знать, – Филимон пожал плечами. – Она вроде видела, как сосед пса подманивал.

Среди выловленных из болота собачьих трупов действительно имелся терьер. Барбашин напрягся, демонстрируя, что готов самолично продолжить допрос. Однако полковник лишь благосклонно покивал: мол, у Садкова неплохо получается. Воодушевленный безмолвной поддержкой лейтенант изобразил проницательный взгляд и осведомился:

– Из какого дома сосед?

– Который сосед‑то? – удивился медиум, успевший забыть, о чем сам говорил полминуты назад.

Как выяснилось, Филимон понятия не имел, где живут злыдни, ворующие собак. Как он понял из разговоров порядочной публики, подозрительные субъекты обретались на одной из ближайших дач.

– Там всего‑то два особняка, – не сдержавшись, вмешался поручик. – В одном живет старый дурень-майор. А во второй мы стучали, но там никто не…

Сабуров моргнул ему, чтобы чуть погодил, и выжидательно поглядел на Садкова. Будучи не ахти каким сыщиком, полковник успел запутаться в обстоятельствах этого дела и уже начал корить себя, что не поручил это дело Илье. Князь был почти уверен, что бывший моряк тоже не справится, однако Антон Петрович удивил начальника, задав неожиданный вопрос:

– А старуха-ведьма у Чекрыжовых не появлялась?

– Агафья Кузьминична, что ли? – переспросил Рубашкин.

В комнате раздался дружный вздох. Растерявшийся медиум-шарлатан даже замолчал, хотя по натуре был чрезмерно словоохотлив. Затем, подгоняемый нетерпеливыми вопросами, довольно складно доложил, как дня четыре назад приехал на Крестовский остров, чтобы договориться с Чекрыжовой насчет следующего спиритического сеанса, и засиделся, поскольку сумел напроситься на ужин.

Поздно вечером, изрядно набравшись, он брел через кусты в сторону моста и, не вытерпев, решил справить малую нужду возле чужого дома. Там он услышал разговор молодого мужчины со старухой, которую собеседник называл Агафьей Кузьминичной. Речь шла о том: дескать, что‑то получается лучше, если убивать не животных, а людей. Мужчина, похоже, не был настроен слушать бабкины советы и все спрашивал про какую‑то одолень-траву, а старуха в ответ все талдычила: мол, не поможет в твоем деле травяное зелье, потому как одолень-трава совсем другую силу дает…

Неожиданно для коллег профессор Лапушев подбежал к Садкову и, крепко стиснув пальцами плечо лейтенанта, возбужденно спросил:

– Где эта женщина?

– Почем мне знать, – Рубашкин в очередной раз пожал плечами. – Они прямо там попрощались. Бабка сказала, что вернется, как соберет, что нужно. И ушла. А с ней инородец ушел, ему тот мужчина велел проводить Агафью и оберегать в дороге.

– Какой инородец? – простонал Тихон Миронович. – По-русски говори, Филимон, не буди во мне зверя.

Малость струхнув, лжемедиум залепетал:

– Разве я не сказал? Их там несколько человек было. Старуха, трое городских, по-богатому одетые, и какой‑то кавказский туземец в черкеске и папахе. Грузин или чечен – кто их разберет.

Теперь на него навалилось все Девятое отделение. Совместными усилиями удалось установить, что пьяненький Рубашкин не запомнил, у забора которого из домов справлял свои надобности. Внешность «городских» Филимон также не разглядел – ночь была темной. А вот голос одного из них показался Рубашкину знакомым.

– Властный такой голос, – сказал невнимательный свидетель. – Вроде бы у вас в клубе его слыхал. А вот кто именно – хоть убейте, не помню.

Князь долго сверлил его смертоносным взглядом, однако Филимон только виновато разводил руками и божился, что ничего сверх уже сказанного добавить не может. Возможно, он не врал – мелкие жулики стараются ладить с полицией и редко запираются. Наконец, убедившись, что толку от этого свидетеля больше нет, Сабуров сказал:

– Вася, отведи нашего гостя в предбанник. Пусть посидит там часок-другой, подумает.

Когда Кавун вывел Филимона за дверь, Лапушев темпераментно заявил, что они вышли на след, и терять оный нельзя ни в коем разе. На вопрос Барбашина, кто из подозреваемых сильнее всего интересует научного руководителя, Тихон Миронович, не задумываясь, ответил:

– Разумеется, Агафья. Показания Рубашкина подтверждают, что старая ведьма знает секрет зелья из одолень-травы.

Профессор пояснил, что чудодейственный настой этого таинственного растения упоминается в самых старых новгородских и псковских летописях. Древнерусские ведуны умели готовить зелье, которое многократно приумножало силу и ловкость, быстроту движений. Хлебнув такого напитка, витязи смело шли на медведя или вепря, а в рукопашном бою запросто побеждали любого врага.

– Оч-чень любопытно, – процедил князь. – Так или иначе мы должны довести это дело до конца, то есть найти убийц, Агафью и тех, у кого бабка гостила на Крестовском… – он задумался, потирая лоб ладонью. – Сегодня суббота, через три часа в нашем клубе соберется публика. Возможно, вновь наведается тот человек, чей голос запомнился Рубашкину. Посему сделаем так… Лейтенант Садков отправится на Крестовский и снова тщательно опросит местных обитателей. Вы же, господин поручик, приведите в клуб Мурашова и Рубашкина. Может, они кого‑нибудь опознают. Только бродягу помойте и переоденьте. А не то он всех завсегдатаев от нас отвадит.