7 ноября 2011 года

ТОМ ПАТНАМ: Добрый день. Я Том Патнам, директор Президентской библиотеки и музея Джона Ф. Кеннеди. От имени Тома Макнота, исполнительного директора Фонда библиотеки Кеннеди, и всех моих коллег из Библиотеки и Фонда, благодарю вас всех за то, что пришли, особенно тех, кто здесь впервые. Также выражаю признательность щедрым спонсорам Форумов библиотеки Кеннеди: ведущему спонсору Bank of America, Boston Capital, Институту Лоуэлла, Raytheon, Фонду Бостона и нашим медиа-партнерам: The Boston Globe, WBUR и NECN.

В недавнем интервью Wall Street Journal Стивен Кинг признался: «Я просто пишу о том, что меня пугает. Когда я был ребенком, моя мама говорила: “Представь себе самое худшее, что только можно, и если ты скажешь это вслух, то это не сбудется”. И это, вероятно, стало основой моей карьеры».

Один из самых плодовитых и продаваемых авторов Америки, Стивен Кинг опубликовал 50 романов и написал около 400 рассказов, продав более 350 миллионов экземпляров по всему миру, и в процессе, вероятно, заставил бесчисленное множество других людей поговорить со своими мамами о том, как держать страхи подальше. Лауреат премии О. Генри 1994 года, мистер Кинг был удостоен в 2003 году Национальным книжным фондом награды за выдающийся вклад в американскую литературу, «создавая стильные, умопомрачительные „страницы“, которые невозможно отложить, содержащие глубокие моральные истины – одни прекрасные, другие мучительные – о нашей внутренней жизни».

Мне вспоминаются слова, которые Джон Ф. Кеннеди использовал для описания Роберта Фроста, чей вклад в нашу страну, как предположил JFK, «заключался не в нашем величии, а в нашем духе; не в наших политических убеждениях, а в нашем прозрении; не в нашей самооценке, а в нашем самопонимании. Если иногда наши величайшие художники были самыми критичными по отношению к нашему обществу, – продолжал JFK, – то потому, что их чувствительность и их забота о справедливости, которая должна мотивировать любого истинного художника, делает их осознающими, что наша страна не реализует свой высший потенциал». Слова, напоминающие описание одного критика прозы Стивена Кинга: «Едкая проза, острый слух к диалогу, обезоруживающе непринужденный, откровенный стиль, наряду со страстным, яростным осуждением человеческой глупости и жестокости по отношению к другим».

Разумеется, для выступления здесь, в Библиотеке Кеннеди, нет политического «лакмусового теста», но я однажды много лет назад оказался в обществе мистера Кинга, когда жил в восточном Мэне. Мы оба присутствовали на политическом благотворительном вечере в поддержку тогда еще начинающего кандидата в президенты от Демократической партии Пола Цонгаса в ресторане Baldacci в родном городе мистера Кинга, Бангоре. Мэн играет ключевую роль во многих книгах мистера Кинга, включая его новый роман, главный герой которого – учитель английского языка в старшей школе Лиссбон-Фоллс, которая, как оказалось, является альма-матер мистера Кинга, в городе, который гордится тем, что является родиной резкого на вкус безалкогольного напитка под названием Moxie.

Размышляя о роли географического и физического окружения в формировании работы автора, меня поразила недавняя рецензия Стивена Кинга на новый роман нашего модератора, Тома Перротты, «Оставленные» [10]. Рецензируя для Sunday New York Times, мистер Кинг описывает Тома Перротту как «романиста, который для американских пригородных анклавов значит то же, что Шервуд Андерсон для Огайо». Рецензия далее хвалит прекрасно выверенное повествование мистера Перротты за его спокойную и ненавязчивую ясность. Том Перротта – романист и сценарист, наиболее известный своими романами «Выборы» и «Маленькие дети», по которым были сняты получившие признание критиков, номинированные на премию «Оскар» фильмы.

Мы благодарим и Стивена Кинга, и Тома Перротту за то, что они сегодня здесь с нами. Вы оказываете нам честь своим присутствием.

В Библиотеке Кеннеди нашел свое пристанище архив Эрнеста Хемингуэя, и, обеспечивая право собственности на эти материалы, Жаклин Кеннеди очень надеялась, что это учреждение станет центром, прославляющим лучшее в американском искусстве, культуре и литературе.

Позвольте мне закончить несколькими словами из рецензии Джанет Маслин на новую книгу мистера Кинга «11/22/63», официальный релиз которой состоится только завтра, но которая уже сегодня продается в нашем книжном магазине. «В этом новом романе, – пишет мисс Маслин, – Стивен Кинг совершает продолжительный рискованный трюк повествовательного мастерства. Возможно, именно тяжесть убийства Кеннеди делает эту новую книгу такой основательной. Но в любом случае, страницы «11/22/63» пролетают незаметно, наполненные непосредственностью, пафосом и напряжением. Требуется огромная наглость, чтобы даже приблизиться к этой теме, но требуется огромное мастерство, чтобы сделать эту историю хотя бы отдаленно правдоподобной. Мистер Кинг заставляет все это выглядеть легко, и это, несомненно, самый изощренный трюк его книги».

Другими словами, верный своим корням, у этого парня есть Мокси [11] [смеется]. Дамы и господа, прошу вас присоединиться ко мне в приветствии Стивена Кинга и Тома Перротты в Библиотеке Кеннеди [аплодисменты].

ТОМ ПЕРРОТТА: Позвольте мне начать с того, какая это для меня честь – быть здесь со Стивеном Кингом. Он – живая легенда, единственный писатель, которого, я думаю, знают буквально все. Я имею в виду, у нас нет общей литературной культуры. Пожалуй, есть только Дж. К. Роулинг и Стивен Кинг [смеется].

И я заметил: если я за столом, очень трудно заставить всех говорить об одном писателе. Но буквально на днях я упомянул, что буду беседовать со Стивеном Кингом на этом мероприятии, и вдруг у всех появилось мнение [смеется]. У всех были свои фавориты. Но это было общее собрание работ, которое все знали, и я думаю, что это просто необыкновенная вещь в фрагментированной культуре, в которой мы живем.

Я очень рад быть здесь и праздновать публикацию «11/22/63» – замечательной книги. И я думаю, Стивен начнет с чтения небольшого отрывка.

СТИВЕН КИНГ: Да, я собираюсь почитать. И я на самом деле встану за трибуну, потому что если читать стоя, это прибавляет некоего авторитета [смеется]. Не знаю, сработает ли это. Что, если я сделаю так? Но вы меня и так услышите.

В общем, я буду читать около десяти минут, а потом мы с Томом поговорим, и я с нетерпением этого жду. Но очень кратко: это история о человеке по имени Джейк Эппинг, – он же и рассказчик книги, – который обнаруживает, что во времени есть трещина, ведущая в 1958 год, и что если кто-то будет достаточно храбрым и преданным, возможно, удастся вернуться в сентябрь 1958 года и, прожив эти промежуточные годы, предотвратить убийство Кеннеди. Человек, который рассказывает ему об этом, – мужчина по имени Эл Темплтон, владелец закусочной, который обнаружил это, когда перевез свою закусочную в Лиссбон-Фоллс, Мэн – который не был родиной «Мокси», они просто сейчас на нем выживают. Самый противный напиток после «Найквил» [12] [смеется].

В общем, в этом небольшом отрывке Эл Темплтон вернулся в 1958 год, пробыл там около четырех лет, заболел раком легких и вернулся, чтобы найти другого добровольца для этого дела. И они обсуждают возможные последствия этого. Джейк начинает с упоминания эффекта бабочки, и Эл говорит:

– Точно. Согласно этой гипотезе маленькие события могут иметь большие, да что там, огромные последствия. Идея такая: если какой-нибудь парень убьет бабочку в Китае, то через сорок лет – или через четыреста – в Перу будет землетрясение. Ты тоже думаешь, что это бред?

И я так думал, но вспомнил избитый парадокс относительно путешествий во времени и привел его:

– Да, конечно, но, допустим, ты отправишься в прошлое и убьешь собственного дедушку?

Он в недоумении вытаращился на меня:

– На хрена?

Хороший вопрос. Я попросил его продолжать.

– Сегодня днем ты изменил прошлое по мелочам, хотя бы тем, что зашел в «Кеннебек фрут»… Но ступени, ведущие в кладовку и в две тысячи одиннадцатый год, остались на месте, так? И Фоллс не претерпел никаких изменений.

– Это так. Но ты говоришь о более серьезном изменении. О спасении жизни Джей-Эф-Кея.

– Я говорю о большем, потому что это тебе не какая-то китайская бабочка, дружище. Я также говорю о спасении жизни Эр-Эф-Кея, потому что если Джон выживет в Далласе, Роберт скорее всего не станет баллотироваться в президенты в шестьдесят восьмом году. Страна не будет готова к тому, чтобы заменить одного Кеннеди другим.

– Ты не знаешь этого наверняка.

– Нет, но послушай. Ты думаешь, Роберт Кеннеди окажется в отеле «Амбассадор» в четверть первого ночи пятого июня тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, если ты спасешь жизнь Джону Кеннеди? А если и окажется, думаешь, Серхан Серхан будет по-прежнему работать на кухне?

Возможно, но вероятность этого ничтожно мала. Если вводишь в уравнение миллион переменных, разумеется, ответ должен измениться.

– А Мартин Лютер Кинг? Будет ли он в Мемфисе в апреле шестьдесят восьмого? Выйдет ли на балкон мотеля «Лоррейн», чтобы его застрелил Джеймс Эрл Рей? Как думаешь?

– Если исходить из «гипотезы бабочки», вероятно, нет.

– И я так думаю. А если Эм-Эл-Кей останется жив, не будет и расовых бунтов, которые последовали за его смертью. Может, и Фреда Хэмптона не застрелят в Чикаго.

– Кого?

Мой вопрос он проигнорировал.

– Возможно, не будет и Симбионистской армии освобождения. Не будет САО – не похитят Патти Херст. И это пусть в малой степени, но поспособствует ослаблению страха белых среднего класса перед черной угрозой.

– Я теряю нить. Не забудь, у меня диплом по английскому языку и литературе.

– Ты теряешь нить, потому что о Гражданской войне девятнадцатого столетия знаешь больше, чем о той, что раздирала страну после убийства Кеннеди в Далласе. Если я спрошу тебя, кто играл главные роли в «Выпускнике», уверен, ты мне ответишь. А на вопрос, кого пытался убить Ли Освальд за несколько месяцев до того, как застрелил Кеннеди, скажешь: «Что?» Потому что каким-то образом эта информация затерялась.

– Освальд пытался убить кого-то до Кеннеди?

Я слышал об этом впервые, да и вообще большую часть знаний об убийстве Кеннеди почерпнул из фильма Оливера Стоуна. В любом случае Эл не ответил. Он, похоже, оседлал любимого конька.

– А Вьетнам? Именно Джонсон начал эту безумную эскалацию. Кеннеди отдавал предпочтение «холодной войне», в этом сомнений нет, но Джонсон поднял ее на следующий уровень. Он страдал комплексом «мои-яйца-больше-твоих», тем же, что и Дабья, заявивший перед телекамерами: «Пусть попробуют». Кеннеди умел менять свою позицию. Джонсон и Никсон – нет. Из-за них мы потеряли во Вьетнаме почти шестьдесят тысяч солдат. Вьетнамцы, северные и южные, потеряли миллионы. Получился бы счет мясника таким же длинным, если бы Кеннеди не убили в Далласе?

– Я этого не знаю. И ты, Эл, тоже.

– Это правда, но я стал очень прилежным исследователем новейшей американской истории и думаю, что спасение его жизни многое могло улучшить. И уж точно не ухудшило бы. Если что-то пойдет не так, ты просто вернешь все на круги своя. Это не сложнее, чем стереть ругательство с классной доски.

– Или я не смогу вернуться и ничего не узнаю.

Спасибо [аплодисменты].

Там еще много всего [смеется]. Она толщиной где-то в 850 страниц.

ТОМ ПЕРРОТТА: Позволь мне начать с вопроса. У этой книги, как и у многих твоих книг, просто невероятно смелая предпосылка – человек из нашего времени возвращается в 1958 год, должен прожить в прошлом пять лет, чтобы добраться до момента, когда он может отменить убийство Кеннеди. Мне просто интересно, бывает ли у тебя как у писателя момент, когда ты просто останавливаешься и говоришь: «Во что я вообще ввязался?» Это кажется какой-то сумасшедшей, бредовой идеей, и более осторожный писатель сказал бы: «Как я вообще смогу это сделать?» И мне интересно, посещают ли тебя такие сомнения? Подпитывают ли они твою работу?

СТИВЕН КИНГ: И этот парень говорит о смелых предпосылках? После его свежей книги «Оставленные» – о Внезапном Уходе, да? Все возносятся, а эта книга – о людях в пригороде, которые остались. Так что он большой специалист по смелым предпосылкам.

ТОМ ПЕРРОТТА: Но я полон сомнений.

СТИВЕН КИНГ: Знаю, но ты был полон сомнений, когда писал ее?

ТОМ ПЕРРОТТА: О, да.

СТИВЕН КИНГ: Ладно. Я просто в восторге от самой идеи. У меня эта идея возникла изначально в 1971 или 1972 году. Я тогда преподавал в старшей школе. Дело было 22 ноября. Тогда это было реально важной ежегодной датой, это было как в первое десятилетие 11 сентября. И эта книга, которая называется «11/22/63», лежала на чьем-то столе, и какой-то юнец проходил мимо и сказал: «Что это за дата?» Человек не знал. Но ты бы знал 11 сентября. Завязалась беседа и кто-то сказал: «А каково было бы, если бы Кеннеди выжил?» И мы немного пофантазировали на эту тему, и я подумал, что из этого получилась бы потрясающая книга.

Для меня сомнения возникли из-за того, что потребовалось так много исследований. И другая вещь в том, что ты знаешь, что не сможешь сделать все идеально, что кто-то вылезет из щели и скажет: «Ну, тут ты ошибся», или «Тут ты ошибся». И я даже не говорю о всех тех людях, которые скажут: «Ну, все это чушь, потому что был стрелок на травянистом холме и еще один с перископом», и то, и се, и пятое, десятое. Даже помимо всех этих конспирологов.

ТОМ ПЕРРОТТА: Так вот что остановило тебя в 70-х?

СТИВЕН КИНГ: Объем исследований – вот что остановило. Это казалось колоссальным проектом, и я действительно не был готов. У меня не было навыков для этого.

ТОМ ПЕРРОТТА: Ты начинал и бросал?

СТИВЕН КИНГ: Да. Я написал около 25 страниц. Описал всю эту историю про закусочную, и как никто в городе туда не ходил. У Эла Темплтона есть фирменное блюдо, которое он называет «Знаменитый жирбургер Эла», а люди в Лисбон-Фоллс называют его «Знаменитый котобургер Эла» – из-за того, что цена такая низкая, ходят такие сплетни. Но что он делает: он использует свой временной портал, чтобы вернуться в 1958 год и купить фарш по ценам 1958 года [смеется]. Так что, опять же, это вопрос исследований. Ты идешь и достаешь… Помнишь тоже, Том, компьютеров не было. Не было ни Google, ничего. Тебе фактически приходилось идти в библиотеку и исследовать все это.

ТОМ ПЕРРОТТА: О, да, да. Это было бы…

СТИВЕН КИНГ: Ты слишком молод, чтобы помнить [смеется].

ТОМ ПЕРРОТТА: Это было бы жестко.

СТИВЕН КИНГ: Да [смеется]. Поэтому я и бросил. Но ты понимаешь, о чем я. Я никогда не пробовал делать ничего подобного. Я не исторический романист, и никогда не стремился им быть. Я никогда не забывал одну рецензию, которую читал на книгу Джеймса Миченера, – думаю, это был «Чесапик», – где рецензент сказал: «У меня два совета об этой книге. Первый: не читайте ее. Второй: если вы все же читаете ее, не роняйте ее на ногу» [смеется]. И дело в том, что книги Миченера так перегружены историей, а я не очень хотел делать так. Я не хотел вываливать кучу знаний и пихать их. Я хочу рассказывать историю; это то, что я делаю.

ТОМ ПЕРРОТТА: Думаю, что меня действительно поразило при чтении книги, так это то, что можно долго читать и вообще не думать об Освальде или JFK. По-моему, это мастерский ход. Джейк может вернуться только в определенный день 1958 года, то есть за пять лет до убийства Кеннеди. Ему нужно создать себе жизнь.

СТИВЕН КИНГ: Жизнь, да.

ТОМ ПЕРРОТТА: Так что это становится чем-то вроде шпионского романа. Он как тайный агент из будущего, и он должен это скрывать, и это, наверное, моя любимая часть книги. Это действительно о частной жизни, и в каком-то смысле книга становится размышлением о том, чем мы обязаны общественному миру и истории, чем мы обязаны…

СТИВЕН КИНГ: Себе.

ТОМ ПЕРРОТТА: Себе.

СТИВЕН КИНГ: Что касается части с путешествием во времени, я тоже не хотел впихивать это кому-либо в глотку, потому что это всего лишь прием, чтобы попытаться поместить современного парня во время, которое для многих людей сейчас, 1958 год, кажется древней историей, как 20-е годы казались мне. Когда я был ребенком и читал о «ревущих двадцатых», я думал: эх, древняя история. Думаю, многие сейчас так же чувствуют себя по поводу 50-х и 60-х. Но поскольку я теперь имею право на скидку для пожилых в кинотеатрах, для меня это было словно только вчера.

Но есть момент, когда он возвращается в первый раз надолго, и ему сказали, – как ты сказал, шпионская штука, – он должен носить определенные брюки, стрижка сзади должна быть немного короче, чем у него. И у него деньги из 50-х, и все такое. И когда он возвращается, он понимает, что попытался использовать современную медную монету в 10 центов в таксофоне, и она, конечно, не сработала. Он носит с собой мобильный телефон [смеется] – тоже не очень хорошо. Так, наверное, в итоге легко загреметь за решетку как пришелец из космоса.

ТОМ ПЕРРОТТА: Так много работы исторического романиста заключается в том, чтобы отсеивать анахронизмы, выяснять, что бы люди говорили в 1958 году? Что бы они сказали в 1963? Что бы они сказали в любой данный момент. Это становится действительно забавной нитью на протяжении всей книги, когда Джейк выпаливает какую-нибудь идиому, которая еще не была изобретена.

СТИВЕН КИНГ: У него также возникают проблемы с девушкой, потому что он думает о чем-то другом и начинает напевать «Honky Tonk Women» группы Rolling Stones [смеется].

И он со своей девушкой, и когда он приходит домой, она говорит: «Где ты это услышал?» И он говорит: «О, это что-то, что я слышал по “Кей-эл-ай-эф”» – это одна из рок-радиостанций того времени. Она говорит: «По радио? Федеральная комиссия по связи тут же закрыла бы радиостанцию, транслирующую такое!» Что было правдой.

ТОМ ПЕРРОТТА: Особенно в Техасе.

СТИВЕН КИНГ: Особенно в Техасе, верно.

«… – Джордж? Ты можешь зайти в гостиную? Я хочу с тобой поговорить.

– А может, ты сначала положишь гамбургер и свиные отбивные в холодильник? И я думаю, что мороже…

– Пусть тает! – крикнула она, и вот это вернуло меня на землю.

Я повернулся к Сейди, но она уже ушла в гостиную. Взяла пачку сигарет со столика у дивана и закурила. Уступая моим мягким просьбам, она пыталась меньше курить (по крайней мере в моем присутствии), и зажженная сигарета выглядела более зловещей, чем повышенный тон.

Я прошел в гостиную.

– Что такое, дорогая? Что не так?

– Все. Что это за песня?

Ее лицо побледнело и напоминало маску. Сигарету она держала перед губами, словно щит. Я начал осознавать, что прокололся, но не знал, как и когда, и это пугало.

– Я не знаю, о чем ты…

– Песня, которую ты распевал, когда мы ехали домой. Которую ты орал во весь голос.

Я пытался вспомнить и не мог. Помнил только мысли о том, что всегда должен появляться на Мерседес-стрит одетым как рабочий, который едва сводит концы с концами, если хочу, чтобы меня принимали за своего. Конечно же, я пел, но я часто так делал, думая о другом… Все так делают.

– Наверное, какую-нибудь попсу, услышанную на “Кей-эл-ай-эф”. Пришла вдруг на память. Ты знаешь, как бывает с песнями. Я не понимаю, почему ты так расстроилась.

– Если ты и слышал эту песню, то в другой жизни. Со словами: “В Мемфисе я встретил пьяную девицу, она меня тащила в нумера”.

У меня упало не только сердце. Все, что находилось ниже шеи, обвалилось на пять дюймов. “Кабацкие бабы”. Вот что я пел. Песню эту только через семь или восемь лет запишет группа, которой оставалось еще года три до попадания в американские хит-парады. Да, конечно, думал я тогда о другом… но разве можно так тупить?

– “Она меня всего одела в розы, дала мне дозу и себя, само собой”? По радио? Федеральная комиссия по связи тут же закрыла бы радиостанцию, транслирующую такое!

Я начал злиться. Главным образом на себя… но не только на себя! Я шел по натянутой струне, а она кричала на меня из-за песни “Роллинг Стоунз”.

– Остынь, Сейди. Это всего лишь песня. Я даже не знаю, где ее слышал.

– Это ложь, и нам обоим это известно.

– Ты чудишь. Думаю, мне лучше взять свои продукты и поехать домой, – я пытался говорить ровным голосом. Но тон был больно знакомым. Так я всегда говорил с Кристи, когда она приходила домой поддатая, в перекрученной юбке, с наполовину вытащенной блузкой, с растрепанными волосами. Не говоря уже о размазанной помаде. Размазанной о край стакана или о губы какого-нибудь парня, с которым она познакомилась в баре?

Мысль эта добавила мне злости. К черту, подумал я. Не мог сказать, кого туда посылаю – Сейди, Кристи или себя, да и не это волновало меня в тот момент. Мы всегда злимся больше всего, когда нас ловят с поличным, верно?

– Я думаю, что тебе лучше сказать, где ты слышал эту песню, если ты хочешь вернуться сюда. И где ты слышал фразу, которой ответил парню-упаковщику на кассе, когда тот сказал, что завернул курицу в два пакета, чтобы она не протекла.

– Я понятия не имею, о чем ты…

– “Отменно, чувак” – вот что ты ему ответил. И я хочу знать, где ты это слышал. И “зашибись”. И “буги-шузы”. И круто. И “безбашенный”. Я хочу знать, почему ты говоришь эти слова, а больше никто не говорит. Я хочу знать, почему ты испугался этого глупого скандирования “Джимла” и почему говорил об этом во сне. Я хочу знать, где находится Дерри, и почему Дерри похож на Даллас. Я хочу знать, когда ты был женат, на ком и сколько времени. Я хочу знать, где ты жил до того, как приехал во Флориду, потому что Элли Докерти, по ее словам, этого не знает, а некоторые из твоих рекомендательных писем поддельные. “Какие-то они странные”, – так она выразилась.

Я не сомневался, что Эллен до этого не докопаться без помощи Дека… но она докопалась. Меня это особо не удивило, однако я жутко рассердился из-за того, что она поделилась с Сейди.

– Она не имела права говорить тебе об этом!

Сейди вдавила сигарету в пепельницу, потом тряхнула рукой, словно горящие крошки табака подпрыгнули и обожгли ее.

– Иногда ты словно… я не знаю… из другой вселенной! Той, где поют о пьяных женщинах из М-мемфиса, которых трахают наверху! Я пыталась убеждать с-себя, что это не имеет значения, что л-л-любовь преодолеет все, да только не получается. Любовь не преодолеет ложь! – голос дрожал, но она не плакала, а ее глаза не отрывались от моих. Если бы я видел в них только злость, мне бы не было так тошно. Но я видел и мольбу.

– Сейди, если бы ты…

– Нет. Хватит. Больше не повторяй, что ты не делаешь ничего постыдного, и что мне тоже не придется стыдиться. Это уж предоставь решать мне. Вопрос стоит ребром: или уходит швабра, или уйти придется тебе.

– Если бы ты знала, то…

– Так скажи мне!

– Не могу! – злость рванула, как лопнувший воздушный шарик, оставив после себя эмоциональную пустоту. Я отвел глаза от ее каменного лица, и мой взгляд упал на письменный стол. От увиденного у меня перехватило дыхание».

ТОМ ПЕРРОТТА: Думаю, сейчас самое время спросить, потому что ты явно проделал тонну исследований – и, да, ты делаешь это для того, чтобы никто не мог сказать: «Эй, ты сделал большую ошибку, и я больше не верю тебе, не доверяю тебе как писателю». Но также, думаю, в процессе синтеза всех этих исследований, мне было интересно, изменилось ли твое ощущение прошлого, важности Джона Ф. Кеннеди для американской истории, центральности убийства, в результате всех этих исследований и этого погружения?

СТИВЕН КИНГ: Я увидел Кеннеди скорее как человека в результате просмотра некоторых кадров. Это одно из великих преимуществ компьютера – то, что многие из этих архивных записей доступны. То, что больше всего врезалось мне в память, – это то, что я нашел видео с ним в Тампе и Майами. Это было всего за несколько дней до поездки в Даллас. И он делал все то, что делают политики, это «рукопожатие-улыбка». И меня пробрал озноб, увидев его в той же машине, с тем же открытым верхом. Он идет в толпу, и агенты Секретной службы просто смотрят друг на друга: «Что нам теперь делать?»

Были барьеры, – почти как те, что иногда видишь между полосами движения, когда шоссе на реконструкции, – и там был промежуток. Он проскальзывает через промежуток и начинает пожимать руки. Агенты вроде как: «Ох, мужик, я не знаю, что теперь делать». И это те же самые агенты, что окружали его несколькими днями позже в Далласе.

Но что мне действительно понравилось, так это то, что они показали его на политическом мероприятии той ночью. И там парень в альпийских шортах с подтяжками, кожаными штанами и альпийской шляпой, и он играет «Hail to the Chief» [14] на аккордеоне [смеется]. Входит Кеннеди, и где-то на минуту у всех на лицах застывает такое выражение: «Вот блин», – и: «Этот парень, я не могу поверить». Мне пришлось вставить это в книгу, потому что в тот момент ты видишь Кеннеди-человека, который просто такой:

«Как же это странно, этот мир, в котором я нахожусь». Как мы сейчас делаем это [смеется].

Так что я получил его портрет как человека. Во-вторых, у меня появился шанс… Кеннеди – периферийная фигура в том смысле, что Джейк пытается предотвратить убийство. Человеком, которого я действительно хотел попытаться вывести на первый план и как бы обрисовать, был Ли Освальд, потому что он был агентом перемен, а не Кеннеди. Вот в чем трагедия. Потому что Кеннеди до этого момента был настоящей переменой в американской политике и в том, как мы вели дела до того времени.

Разница была в том, что Эйзенхауэр появился на инаугурации в шелковом цилиндре и утреннем сюртуке. Кеннеди – без головного убора, у него красивые густые волосы, и можно было сказать, что это смена караула. Ход событий не должен был меняться, – он изменился из-за этого парня с винтовкой. Так что мне было интересно попытаться сделать его существующим персонажем.

ТОМ ПЕРРОТТА: Да, и у тебя действительно получается. Фактически, в книге такой толчок, когда Джейк действительно взаимодействует с Освальдом и его женой Мариной. Ты получаешь тот заряд, который получаешь в действительно хорошей художественной литературе, где история просто стирается, и ты видишь их так, как видишь любого в этом романе.

Говоря о шпионских штучках, там много интересной слежки. И мы получаем доступ в дом Освальда.

Ли и Марина Освальд в сериале

СТИВЕН КИНГ: Помнишь, ты спросил меня: «У тебя когда-нибудь были сомнения?» [смеется]. Я тебе вот что скажу. Тут в первом ряду сидит парень. Его зовут Расселл Дорр, и он был моим научным ассистентом на этой книге. Он много раз спасал мне задницу в процессе работы.

Но у меня была своя минута «Вот блин», когда я подумал про себя: я хочу поставить Джейка в ситуацию, в которой он сможет видеть и слышать Освальда. Потом я понял, что когда он был в Форт-Уэрте, он и его жена говорили только по-русски, потому что Ли встретил ее в России, и она не знала английского. И он не был заинтересован в том, чтобы она выучила английский, потому что хотел держать ее под каблуком. Так что Джейк не только в другом доме, но они говорят на другом языке. И у меня действительно была такая реакция «Гхх», что я вляпался. Поэтому я начал изучать подслушивающее оборудование. Мой друг Расс помог мне, и мы выяснили, что возможно, а что нет. Он дал мне информацию, а затем я сделал то, за что нам платят большие деньги, – попытался сделать из этого что-то реальное. И я сделал, мне было весело.

ТОМ ПЕРРОТТА: Думаю, это удивительно с писательской точки зрения. Это одна из тех маловероятных вещей, которые ты смог сделать. Ты смог отправить его назад во времени. Ты установил кучу правил, которые делают твою работу намного сложнее. Ты сказал: «Хорошо, он может вернуться только в один этот день 1958 года».

СТИВЕН КИНГ: За две минуты до полудня 9 сентября 1958 года. Каждая поездка – это первая поездка.

ТОМ ПЕРРОТТА: Да, это безумие.

СТИВЕН КИНГ: Это «День сурка» [смеется].

ТОМ ПЕРРОТТА: И потом еще вопрос: как мы услышим, что происходит в комнате Освальда? И ты находишь способ сделать это, и ты не оглядываешься назад. Думаю, читатель просто следует за тобой куда угодно, что является признаком настоящего мастера за работой. Я понимаю, что у тебя есть сомнения, и тебе как-то нужно их преодолеть, но читателю, думаю, ты просто позволяешь отправиться в путешествие.

СТИВЕН КИНГ: Первый шаг – ты добываешь информацию любыми способами. У меня был Расс, чтобы помочь мне с некоторыми вещами, и, конечно, у меня есть доступ к компьютеру и прочему. Потом ты просто выдумываешь что-то, что заставит это работать.

Но одна из вещей, которые я узнал и которые меня заинтересовали – ты должен помнить, что это было время транзисторных радиоприемников, где ты вставлял маленькую кнопку в ухо. Для тех из вас, кто помоложе, они были похожи на айподы, только с одним «подом», так сказать [смеется]. Ты слушал радио. Я узнал, что лучшее оборудование, лучшие шпионские гаджеты в то время делали японцы. Они делали транзисторные радиоприемники, и это было здорово. И еще одна идея, которую добыл мой научный ассистент, – одно из больших преимуществ прибытия из 2011 года в 1958 год и пребывания там пять лет, – ты знаешь, кто выиграл каждое спортивное соревнование, на которое люди делали ставки.

ТОМ ПЕРРОТТА: Это читерство, путешествие во времени.

СТИВЕН КИНГ: Да, все это читерство.

ТОМ ПЕРРОТТА: Теперь, я должен сказать, что хотя в 2011 году есть преимущества, но свои плюсы есть и у 1958 года. Эту книгу действительно пронизывает своего рода ностальгия по тому золотому времени. Я знаю, что это заложено в книге, потому что убийство Кеннеди становится своего рода падением, концом идиллического времени в Америке. Но также это ощущалось очень искренне. Еда была вкуснее; воздух пахнет лучше; люди добрее; темп жизни медленнее. И мне просто интересно, разделяешь ли ты это чувство, или это просто часть книги.

СТИВЕН КИНГ: Раз уж ты это сказал, я хочу прочесть здесь кое-что еще. Вкратце касается того, о чем ты говоришь. Я действительно не хотел создавать ощущения ностальгии в этой книге. Я не хотел этого эффекта «мягкого фокуса-вазелина на объективе». Я хотел попытаться сбалансировать это.

Одна из вещей, которую нужно помнить, это то, что если бы ты действительно вернулся из 2011 года в 1958, ты бы знал, что мир не закончится термоядерным взрывом. Один из разделов книги связан с женщиной, которая чуть не совершила самоубийство во время Карибского кризиса, потому что была убеждена, что мир закончится. Преимущество, которое мы бы имели, помимо знания того, что «Пираты» победят «Янки» в семи матчах в 1960 году, и возможности поставить на это с отличными чертовски коэффициентами [смеется], – ты бы знал, что грибовидное облако не поднимется. Но я пытался уравновесить эти вещи.

Вот Джейк направляется из Мэна в Даллас:

«На юг я ехал по автостраде 1. Часто ел в придорожных ресторанах с “маминой домашней кухней”, где “Синяя тарелка”, включая фруктовый салат на закуску и пирог с шариком мороженого на десерт, стоила восемьдесят центов. Не встретил ни одного кафе быстрого обслуживания, если не считать таковым “Говард Джонсон” с его двадцатью восемью вкусами и Простаком Саймоном на логотипе. Видел отряд бойскаутов, жгущих костер из осенних листьев под присмотром командира отряда. Видел женщин в длинных пальто и галошах, пасмурным днем снимавших с веревок выстиранное белье из опасения, что пойдет дождь. Видел пассажирские поезда под названием “Южный экспресс” или “Звезда Тампы”, мчавшиеся в те американские края, где зиму не пускали на порог. Видел стариков, куривших трубки на скамейках городских площадей. Видел миллион церквей и кладбище, на котором не меньше сотни прихожан стояли вокруг еще не засыпанной могилы и пели “Старый шершавый крест”. Я видел людей, строящих амбары. Я видел людей, помогающих людям. Двое таких, ехавших на пикапе, остановились, чтобы помочь мне, когда у “Санлайнера” выбило крышку радиатора. Произошло это в Виргинии, около четырех часов дня, и один из них спросил, не нужно ли мне место для ночлега. Я могу представить, что такое возможно и в 2011 году, но с большой натяжкой.

И вот что еще. В Северной Каролине я свернул на заправочную станцию “Хамбл ойл” и, пока в бак заливали бензин, отошел за угол, чтобы воспользоваться туалетом. Увидел две двери и три надписи. “Мужской” – на одной двери. “Женский” – на другой. Третью сделали на дощечке со стрелкой, которая указывала на заросший кустами склон. Надпись гласила: “Для цветных”. Заинтригованный, я пошел вниз по тропинке. В нескольких местах поворачивался боком, чтобы не коснуться маслянистых, густо-зеленых, с красноватым отливом листьев ядовитого плюща. Я надеялся, что папы и мамы, которые вели детей к той туалетной кабинке, что ждала внизу, могли определить, какую опасность представляет это растение, потому что в конце пятидесятых большинство детей носило короткие штанишки.

Но никакой кабинки я не нашел. Заканчивался спуск узким ручьем, через который была перекинута доска, установленная на два крошащихся бетонных столбика. Мужчина мог отлить, стоя на берегу: расстегнул ширинку, достал – и вперед. Женщина могла присесть, одной рукой держась за куст (не следовало только хвататься за ядовитый плющ). Доска предназначалась для тех, кто хотел справить большую нужду. Может, и под проливным дождем.

И если после моего рассказа у вас сложилось впечатление, что 1958 год – это “Энди и Опи”, вспомните об этой тропинке, хорошо? Той самой, обрамленной ядовитым плющом. И о доске над ручьем».

И это другая сторона [аплодисменты]. Спасибо.

ТОМ ПЕРРОТТА: Это очень мощный отрывок, и я хорошо его помню. В книге, конечно, также большая составляющая – это любовная история. Джейк возвращается в 1958 год и в конце концов добирается до маленького городка в Техасе по имени Джоди, устраивается на работу учителем с поддельными документами, которые никто не проверяет, потому что это, что, 61-й год на тот момент?

СТИВЕН КИНГ: Он получает диплом учителя на «фабрике дипломов» (неаккредитованное заведение).

ТОМ ПЕРРОТТА: И у него начинается роман с этой нескладной, очаровательной библиотекаршей. Интересно, что это эпоха, когда они не могут открыто спать вместе.

Но одна вещь, которую ты замечаешь, – это то, что своего рода сексуальная революция начинает пузыриться. Люди, которые их узнают, будут их прикрывать.

ТОМ ПЕРРОТТА: Так что, думаю, мы видим историю и в этом тоже.

СТИВЕН КИНГ: Одна из вещей, которая здесь происходит, – у них действительно развиваются сексуальные отношения. И у нее нет спирали, а в то время противозачаточные таблетки выдавались только замужним женщинам. Если ты была незамужней дамой и заходила в кабинет врача, пытаясь получить противозачаточные таблетки, ты бы их не получила; это не разрешалось. Спирали у нее больше нет. Поэтому она говорит Джейку купить презервативы, но обязательно не в местной аптеке, потому что их уволят, они потеряют работу. И ему нужно быть очень, очень осторожным, чтобы не засиживаться у нее допоздна и тому подобное.

Думаю, многим молодым людям сегодня, выросшим в общежитиях совместного проживания и с общими ванными комнатами и всем прочим, трудно поверить, что мы существовали в мире «комендантского часа», и где женщины были в серьезной беде, если нарушали правила, которые имели хоть какой-то оттенок сексуальности. Это другая сторона того времени.

Многие аспекты 50-х и 60-х, особенно до «Битлз»… Это была другая вещь: «Битлз» многое изменили, и вся эта культура сильно изменилась. Мне всегда было жаль, что Кеннеди пропустил это, потому что я думаю, что он был бы фанатом. Я думаю, он принял бы «Битлз».

ТОМ ПЕРРОТТА: Ну, Бобби успел пройти этот путь. Я только что видел документальный фильм, где он поехал в Южную Африку, и было просто интересно увидеть, как сильно он преобразился за те четыре года, сколько контркультуры он впитал, и как сильно изменился язык…

СТИВЕН КИНГ: Бобби Кеннеди высказывался о «Битлз»?

ТОМ ПЕРРОТТА: Не знаю.

СТИВЕН КИНГ: Кто-нибудь знает?

ТОМ ПЕРРОТТА: Кто-то здесь знает.

СТИВЕН КИНГ: Пожалуйста, скажите мне, что Бобби Кеннеди не был парнем из «Крысиной стаи» [15] [смеется]. Это было бы ужасно.

ТОМ ПЕРРОТТА: Мне сказали, он любил группу «The Monkees».

СТИВЕН КИНГ: О, боже.

ТОМ ПЕРРОТТА: Как Том сказал ранее, ты написал более 50 книг. Некоторые из них – шедевры и культурные вехи. Все либо видели экранизацию, либо читали их; они часть нашей жизни, часть культуры. Является ли это для тебя иногда обузой, когда ты берешься за книгу вроде этой? Тебя сравнивают с другими твоими работами? Думаешь ли ты: «Я должен превзойти ту»?

СТИВЕН КИНГ: Это не совсем обуза, но я, конечно, заработал репутацию писателя ужасов, и я никогда не говорил ни «Да, это то, чем я являюсь», ни «Нет, я не это». Я чувствовал, что до тех пор, пока я пишу то, что хочу писать… Это замечательный дар – иметь возможность сидеть и писать то, что ты хочешь писать, и не быть вынужденным делать много направленной работы, фактически иметь возможность содержать свою семью. Это вроде как без чувства вины, потому что ты как бы на игровой площадке. Ты выдумываешь все это, что хочешь, и говоришь: «Да, но я на самом деле оплачиваю счета за электричество, пока я это делаю». Так что это замечательная вещь.

Но иногда это все же всплывает. Мы живем во Флориде зимой. Мы не очень хотели ехать, но нам исполнилось 60, и мы должны были; это закон [смеется]. Поэтому мы едем в место недалеко от Сарасоты, и договоренность, которую я выработал с женой, заключалась в том, что она будет делать большие покупки, а потом, если нам что-то еще понадобится в течение недели, я должен буду докупить. Так что однажды в будний день я делал это и шел по проходу с товарами для дома, а навстречу мне шла женщина. Я скажу, что ей было 120 [смеется]. Есть определенный тип флоридской женщины, которая похожа на кожу, натянутую на каркас; ты знаешь, что они проживут долго, в конечном итоге сменив двух или трех мужей, или что-то в этом роде [смеется]. И у этой дамы на рту не было тормозов. Она идет на меня, а я на нее, и она говорит: «Я знаю, кто ты. Ты пишешь эти страшные истории. Ну, я не читаю эти ужасы. Мне нравятся возвышающие вещи вроде того “Побега из Шоушенка”» [смеется]. Я ответил: «Так его тоже я написал». А она: «Ты-то? Да куда тебе» [смеется]. И на этом все. Вот и весь разговор.

Так что я думаю, было бы здорово, если бы к этой книге пришли некоторые люди, которые увлекаются историей, которых интересуют годы Кеннеди. Не знаю, случится ли это или нет, но я думаю, это было бы замечательно. Но я не ставлю перед собой цель написать что-то конкретное для конкретной аудитории. Думаю, ты тоже так не делаешь?

ТОМ ПЕРРОТТА: Нет, не делаю, и я бы хотел иметь твою аудиторию [смеется].

СТИВЕН КИНГ: Да, но есть много людей, которые хотели бы иметь твою аудиторию тоже. Давай драться, давай устроим рестлинг топовых авторов [смеется].

ТОМ ПЕРРОТТА: Мы только что были в комнате Хемингуэя наверху, поэтому мы чувствуем, что кулачный бой был бы полезен для нашей репутации [смеется]. Кроме того, мы позже будем позировать с голым торсом [смеется].

СТИВЕН КИНГ: Да ладно, Хэм бы нам обоим задницы надрал. Ты же сам знаешь.

ТОМ ПЕРРОТТА: О, ну давай!

СТИВЕН КИНГ: Да, ну давай!

ТОМ ПЕРРОТТА: С одной стороны, я считаю тебя представителем рабочего класса и писателем для рабочего класса, и ты очень хорошо пишешь о жизни в маленьком городке рабочего класса. Но потом ты делаешь что-то еще, что, я думаю, часто ассоциирую с другим типом писателя, – ты пишешь о писательстве. Ты в каком-то смысле метаписатель; у тебя много персонажей, которые являются писателями. И я обычно думаю об этом как о… Я всегда настороже, когда есть персонажи-писатели, но твои персонажи-писатели кажутся мне работающими писателями, а не утонченными литературными интеллектуалами.

Другая вещь, которая, я думаю, сквозит, – это просто эта полная любовь к писательству. Я недавно читал «Зеленую милю», которая, я думаю, просто удивительная книга, и там была такая цитата, – дай мне посмотреть, смогу ли я найти ее в своих заметках, – рассказчик говорит:

«Поначалу я и представить себе не мог, сколько дверей открывает сам процесс переноса информации на бумагу. Откуда мне было знать, что старая перьевая ручка моего отца совсем и не ручка, а универсальная отмычка».

Я просто хотел бы услышать, что ты скажешь об этом. Думаю, многие авторы видят писательство как бремя, которое они взвалили на себя, и которое их угнетает, но они должны выплеснуть его, и это арена борьбы.

СТИВЕН КИНГ: Ну, все это дело о писателе, который видит работу как бремя и что-то, с чем он борется, заставляет меня задуматься. Был альбом у рок-артиста по имени Тодд Рандгрен. Он назывался «The Ever Popular Tortured Artist Effect» («Вечно Популярный Эффект Замученного Художника»). И я иногда думаю, что писатели натягивают на себя этот плащ из страданий, потому что (а) тебе бесплатно нальют из жалости [смеется] и (б) девчонкам это нравится. Им нравится это страдальчество.

Но я всегда думал, что это замечательная работа, и я всегда чувствовал себя очень, очень удачливым, – благословенным, правда, – что могу ее делать. Потому что я бы делал это даже если бы мне не платили за это деньги, – но, к моему удовольствию, мне еще и платят [смеется]. Звучит немного пошло, да? Мне нравится делать Это за деньги [смеется].

Я рано прочитал – и ты, наверное, тоже – «пиши о том, что знаешь». И я знаю о писательской жизни, потому что я был писателем много лет. Я немного знаю о преподавательской жизни. Одно из удовольствий «11/22/63» – тайная личность Джейка. Он становится учителем старшей школы, и это было приятно вспомнить, потому что у меня много хороших воспоминаний о преподавании. Было много замечательных вещей. Ты сам преподавал?

ТОМ ПЕРРОТТА: Да. Я в основном преподавал в колледже. Но я также в итоге много писал об учителях.

СТИВЕН КИНГ: Тебе это нравится?

ТОМ ПЕРРОТТА: Да. Мне нравится…

СТИВЕН КИНГ: Частично.

ТОМ ПЕРРОТТА: Мне нравится тесное взаимодействие со студентами. Мне не нравилось ставить оценки за работы.

СТИВЕН КИНГ: Мне не нравилось ставить оценки. Мне не нравилось многое в административной работе и многое в политике.

ТОМ ПЕРРОТТА: Которая, наверное, сейчас намного хуже, чем когда ты преподавал.

СТИВЕН КИНГ: Но мне нравились дети, и это было здорово; это было очень освежающе. Так что я писал об этих вещах, и я писал о некоторых других работах. Я просто стараюсь быть осторожным. Я не думаю, что таинство письма так уж интересно широкой публике. Не знаю, это как если я показывал людям, где я пишу, интервьюерам и тому подобным. И они всегда немного разочарованы, типа: «Где же магия?» Ну, ее нет. Есть стол, текстовый процессор, куча стикеров вокруг и много беспорядка, что-то в этом роде. Но магия где-то в другом месте. Так что я могу немного писать о самом акте письма, но настоящая история должна быть где-то еще, я думаю.

В случае с «Мизери» – романе о писателе, взятом в плен его поклонницей номер один, настоящий интерес вроде как в этих отношениях, в динамике между здравомыслящим человеком, который оказался писателем, и безумной поклонницей.

ТОМ ПЕРРОТТА: И это, очевидно, была некоторая борьба, которую ты ощущал в своем собственном уме или своей собственной карьере, может быть, что фанаты чего-то хотели?

СТИВЕН КИНГ: Думаю, ты это чувствуешь. Но другая вещь, которую я обнаружил: ты пишешь книги, чтобы понять, что ты чувствуешь к тому или иному вопросу. Тебе это знакомо?

ТОМ ПЕРРОТТА: Верно. И если ты заканчиваешь, зная и чувствуя то же, с чего начал, по-моему, это будет плохая книга.

СТИВЕН КИНГ: Да, это верно. Ты должен знать немного больше, чем когда начинал; ты должен иметь другой взгляд на это. Если ты тратишь все это время на написание книги, ты должен вынести из этого что-то более важное, чем гонорар, потому что тебе тоже нужно прожить ту жизнь.

Так что в случае с «Мизери», то, что открывает для себя Пол Шелдон, – это то, что Энни Уилкс, в некотором смысле, как бы говорит ему, что то, в чем он действительно хорош, – это писать эти любовно-авантюрные романы, и ему лучше придерживаться того, в чем он хорош. Это грустно, но что есть, то есть.

ТОМ ПЕРРОТТА: У нас есть вопросы из зала, но сначала позволь мне тогда спросить тебя, – если это не слишком сложно подытожить, потому что это такой большой роман, который затрагивает такие большие проблемы, – что «11/22/63» открыло тебе, чего ты не знал в начале?

СТИВЕН КИНГ: Ну, первое, наверное, – не писать больше исторических романов [смеется]. Но я думаю, чему она меня научила, так это тому, что можно ценить свое собственное время, и можно получить некоторую перспективу на прошлое, пытаясь пережить его заново. Очевидно, никто не может вернуться и изменить события прошлого, но я определенно чувствовал себя обогащенным временем, которое я потратил на переоткрытие 50-х и 60-х.

ТОМ ПЕРРОТТА: Хорошо, поехали. Ты говоришь, что сделал карьеру на том, что писал о том, что тебя пугает. Что пугает тебя сейчас?

СТИВЕН КИНГ: Ох, мужик. Быть перед всеми этими людьми [смеется]. Не знаю, как ты себя чувствуешь. Я спросил тебя заранее, нервничаешь ли ты, и дело в том, что мы сидим в комнате, вот что мы делаем.

ТОМ ПЕРРОТТА: Я нервничаю, кстати [смеется].

СТИВЕН КИНГ: Мы сидим в комнате, чтобы зарабатывать на хлеб насущный, так что быть перед кучей людей… Но на более приземленном уровне, полагаю, я боюсь, что когда я приду в отель, в душевой кабине может оказаться маньяк [смеется]. Ты бы не подумал, но подумай обо всех ключах от всех номеров, которые есть во всех этих отелях.

ТОМ ПЕРРОТТА: Вы это здесь впервые услышали!

СТИВЕН КИНГ: Я по натуре боязливый человек, думаю. Я приспособлен к выживанию. Я в основном уклоняюсь от вопроса, потому что тема того, что меня пугает, – это просто все подряд. Я крипоту везде найду.

ТОМ ПЕРРОТТА: Ну, ты заставил это работать.

СТИВЕН КИНГ: И хорошо.

ТОМ ПЕРРОТТА: Вот хороший вопрос: Думал ли ты о возможности создания библиотеки Стивена Кинга в Бангоре, Мэн, или где-либо еще?

СТИВЕН КИНГ: О, я не думаю, что хотел бы какое-либо место, заполненное моими вещами. Это заставило бы меня чувствовать себя надутым как дирижабль «Goodyear». У меня и моей жены есть фонд, и мы стараемся поддерживать как можно больше библиотек, потому что я считаю их очень важными ресурсами в сообществах. И они много значили для нее и для меня, когда мы были моложе, потому что у нас не было денег, ни у кого из нас, и мы любили книги. А библиотека – это то место, куда ты идешь за книгами. Но библиотека только из моих вещей, я думаю, была бы скучной. Мы могли бы поместить туда и кое-что из твоих работ.

ТОМ ПЕРРОТТА: Я был бы счастлив там оказаться [смеется]. Мы только что были в комнате Хемингуэя наверху, и я должен сказать, что есть что-то захватывающее в том, чтобы видеть рукописные страницы Хемингуэя или переписку, которая у него была с Фицджеральдом. В каком-то смысле ты будешь частью американской литературной истории. Так что, думаю, кто-то обязательно сделает это за тебя.

СТИВЕН КИНГ: Безумно так думать. Вот что я заметил в комнате Хемингуэя, – в конце редакторского письма, приложенного к роману… Ты помнишь, какому? «Прощай, оружие», наверное.

ТОМ ПЕРРОТТА: Да.

СТИВЕН КИНГ: Редактор писал, что он великолепный, он потрясающий… Кстати, у меня сегодня здесь как минимум один редактор, так что я могу сказать тебе от имени каждого писателя, что когда ты получаешь письмо от редактора, которое начинается со слов: «Спасибо за эту чудесную, потрясающую книгу», – меня это просто сносит с ног, потому что остальная часть письма будет полна дерьма, которое ты должен исправить [смеется]… Так вот, в конце этого конкретного письма редактор указал, что нужно изменить, и Хемингуэй написал, – ты можешь увидеть это сам наверху, – он написал «Поцелуй меня в задницу» и обвел это кружком [смеется].

Есть история об этом, – мы говорили о «Мизери», – и мы с женой и детьми были в Англии неделю, и по дороге туда я заснул, и у меня был такой сон об этой женщине, которая взяла писателя в плен, содрала с него кожу и переплела последнюю книгу в его кожу [смеется]. И я подумал, что здесь настоящая история, – я сперва назвал ее «В редакции Энни Уилкс», – и из нее выросла «Мизери». Когда мы приехали в отель, – это был отель «Браунс» в Лондоне, – я не мог спать из-за смены часовых поясов. Моя жена вырубилась, дети спали. И я спустился вниз и спросил, есть ли место, где я могу писать. И парень сказал: «О, да, сэр, мы будем очень рады вам», – и он отвел меня на площадку между этажами. Там был этот красивый стол, и он сказал мне: «Это был стол Редьярда Киплинга». Я сказал, что не могу писать за этим. А он такой, по-британски: «Сэр, я настаиваю, я настаиваю, вы должны, вы должны писать за столом Редьярда Киплинга». Я такой: «Ладно».

Так что я сел и начал писать «Мизери» за столом Редьярда Киплинга. Они подносили мне чай ведрами. И я пишу и пью чай. Потом, ближе к концу, когда я получил все, что мог, и почувствовал, что могу спать, управляющий отеля снова подошел и сказал: «Я говорил вам? Киплинг умер за этим столом» [смеется]. У него был инсульт, и он скончался за своим столом! И это было…

ТОМ ПЕРРОТТА: Это была еще одна вещь, которой можно было испугаться.

СТИВЕН КИНГ: Еще одна вещь, которой можно было испугаться, верно. И когда-нибудь будет место, ожидающее меня – и тебя тоже – где люди будут говорить: «Это то место, где он упал замертво» [смеется].

ТОМ ПЕРРОТТА: «И не хотите ли присесть?» Этот вопрос пришел с дополнением: «Что ты думал о своих перспективах как писателя, когда опубликовал свою первую книгу?»

СТИВЕН КИНГ: О, я понятия не имел. Я тебе вот что скажу. Первой книгой была «Кэрри», и аванс за нее составил 2500 долларов. Моя жена сказала: «Не строй больших планов на эти деньги, Стив, нам нужно купить машину». И мы купили, купили «Форд Пинто» [смеется]. Он был сопливо-зеленого цвета, единственный, который у них был. Он был с механической коробкой; она не умела водить механику. Но мы были очень взволнованы. Пришла телеграмма, в которой говорилось, что книга принята, 2500 долларов. И однажды ночью мы лежали в постели, и она сказала: «Есть ли вероятность, что от этого будет что-то еще?» И я сказал: «Ну, если они продадут права на издание в мягкой обложке, у нас с издательством “Doubleday” все делится 50/50, и за сколько бы они ее ни продали, мы получим половину этих денег». И она сказала: «Как много, ты думаешь, это может быть?» И я сказал: «Ну, они могут продать это за целых 60 000 долларов, и если это случится, мы получим 30 000 долларов, небольшую передышку – написать еще одну книгу и, возможно, не придется сразу возвращаться преподавать в школу. Это было бы как получить академический отпуск в школе».

Так что мы жили в ужасной квартире в Бангоре, штат Мэн. Это была квартира на первом этаже. В квартире над нами по пятницам кто-то дрался. У нас был наш «Пинто» – и по сути больше ничего у нас не было. И вот однажды в воскресенье зазвонил телефон. Табби была у родителей. Звонил мой редактор из «Doubleday», и он сказал: «Мы продали права на издание в мягкой обложке». Я спросил: «Правда? И за сколько же?» «За 250 000 долларов».

Мы тогда жили в квартире за 90 долларов в месяц в то время, у нас был ребенок, мы ждали еще одного. Нет, беру свои слова назад, наш сын Джо уже родился. Значит, у нас было двое детей, ни гроша за душой, и новенький «Пинто», который моя жена не могла водить, потому что не умела ездить с механикой [смеется].

Значит, я слышу «250 000 долларов» – и у меня подкашиваются ноги. Это был настенный телефон на кухне, я так и сел на пол. «Вы сказали 25 000?» И он сказал: «Нет, 250 000». Мы поговорили, и он повесил трубку. Жены не было, и я не мог ей позвонить, потому что она уже ушла из дома родителей. Я хотел сказать ей лично, и я ходил вокруг и думал про себя: «Я должен купить ей подарок, я должен купить ей подарок». Но было воскресенье, и единственное, что было открыто – это аптека. Так что я купил ей фен [смеется].

Заглядывая вперед, мне никогда не приходило в голову, что со мной в моей карьере случится что-то подобное. Все, чего я хотел, – это небольшой передышки, чтобы иметь возможность написать следующую книгу.

ТОМ ПЕРРОТТА: Сколько тебе тогда было лет?

СТИВЕН КИНГ: Я написал «Кэрри» в 23, а когда ее продали – это был долгий процесс, ее приняли к публикации в 1973-м – мне было 25.

ТОМ ПЕРРОТТА: Удивительно. Я знаю, что ты боролся, у тебя было двое детей, но это очень ранний успех. Держу пари, в каком-то смысле это способствует той уверенности и смелости, которые у тебя есть сейчас. Ты, наверное, долго проходил через отказы.

СТИВЕН КИНГ: У меня было много отказов, потому что я пытался продать рассказы. У меня в стену был вбит гвоздь, и когда приходили отказы, я накалывал их на этот гвоздь. И дошло до того, что гвоздь вырвался из стены, потому что их было так много.

Ты тоже через это проходил.

ТОМ ПЕРРОТТА: Гвоздя у меня не было, но отказов тоже хватало.

СТИВЕН КИНГ: А что ты делал с отказами?

ТОМ ПЕРРОТТА: У меня был манильский конверт, который удручающе раздулся.

СТИВЕН КИНГ: О, боже, да.

ТОМ ПЕРРОТТА: Вот и письмо, и вопрос: «Во-первых, спасибо. Ты – причина, по которой я стал журналистом, и “Как писать книги” научила меня удалять наречия из историй, которые я теперь читаю как редактор. Мой вопрос: как ты так хорошо пишешь о любви, страсти, браке и сексе?» [смеется].

СТИВЕН КИНГ: Ну, я романтик. И первое, что я хочу сказать: «11/22/63» – это сентиментальная книга. Это сентиментальная книга, и у меня с этим действительно нет проблем, пока ты не утонешь в этой патоке и не начнешь ныть.

Во-вторых, – идет ли речь об ужасах или о чем-то, связанным с любовью, сексом, привязанностью, убийством, насилием, чем угодно, – фокус в том, чтобы попытаться сказать правду. Я боготворю Фрэнка Норриса, парня, который написал «Мактига» и «Спрут». Он сказал, что некоторые люди критиковали его за рассказы об обычных людях и вроде бы грязных ситуациях. И он сказал: «Что мне до того? Я никогда не угодничал. Я говорил им правду». И если ты можешь говорить правду, ты на твердой почве. Я знаю, что люди влюбляются, и люди связываются друг с другом. Мне нравится писать об этом. Я имею в виду, черт, ты сам писал об этом в «Оставленных». И тот парень, который в центре этой книги, – очень милый человек, который держится за свою жену, даже несмотря на то, что она ушла и носит свою белую простыню [16], и все такое. Это находит во мне отклик. Как и персонажи Диккенса.

ТОМ ПЕРРОТТА: В «Как писать книги» чувствуется, как ты предан своей жене. Ты доверяешь ей как читателю, и она постоянная точка отсчета для тебя. Я не могу припомнить стольких писателей, которые говорили бы о счастливом браке так же много, как ты. Думаю, это стало чем-то, что является частью твоего мировоззрения. Многие рассказчики говорят об этом.

СТИВЕН КИНГ: Одна из вещей о любви и любовных отношениях заключается в том, что я думаю, мы все понимаем, что очень трудно узнать кого-то еще, включая самых близких тебе людей, но это могут быть те самые отношения. Если ты влюбляешься в кого-то, и если ты связываешься, то вы создаете третью жизнь из двух других, которая и есть жизнь, где вы двое вместе.

ТОМ ПЕРРОТТА: Думаю, на этой прекрасной ноте…

СТИВЕН КИНГ: Не знаю, насколько она прекрасна, но спасибо. Большое спасибо. Том, спасибо [аплодисменты].

ТОМ ПЕРРОТТА: Спасибо, Стивен, было здорово.