Беседовал Энтони Брезнайкан
29 марта 2019 г.
Стивен Кинг звонит однажды утром, чтобы договориться об интервью – и поет.
«Я слышал, ты хочешь поговорить о… “Я не хочу быть похороненным / на КЛАД-БИ-ЩЕ ДО-МАШ-НИХ ЖИ-ВОТ-НЫХ!”» – напевает по телефону автор бестселлеров.
Песня The Ramones в стиле поп-готик была основана на его романе 1983 года «Кладбище домашних животных», она звучала в культовом фильме 1989 года, вызывающем мурашки, и теперь – как и почти всё, связанное с этой историей, – она возвращается к жизни в новой жуткой версии «Кладбища домашних животных», которая выйдет в прокат 5 апреля.
В главных ролях снялись Джейсон Кларк и Эми Саймец – в роли родителей, которые перевозят семью на окраину лесов Мэна, где есть тайное место, воскрешающее мертвых. Джон Литгоу – добрый сосед, раскрывающий секреты, которые лучше оставить погребенными, и Жетэ Лоренс – любопытная дочь пары, Элли, чье любопытство стало опасностью для нее же самой.
У Кинга сложные отношения с «Кладбищем домашних животных». За десятилетия 71-летний рассказчик совершил множество ужасных вещей с множеством людей в своих романах, но упорно ходят слухи, что он считает «Кладбище домашних животных» перешедшим черту, слишком мрачным и тревожным, и согласился на публикацию только потому, что его обязывал к этому контракт.
Оказывается, всё это правда.
Как и многое из того, что произошло в книге. Поэтому она его и беспокоит.
– Существует миф о «Кладбище домашних животных», что оно было слишком страшным для публикации – это рекламный ход, или в этом что-то есть?
– [Смеется] Нет, это правда. Я слушал его в прошлом году, когда был здесь, во Флориде, гулял по пляжу с собакой. Майкл С. Холл (из «Декстера» и «Шесть футов под землей») озвучил аудиокнигу. Мне было любопытно. Знаете, я не приближался к ней лет 20–25. Так что я послушал и подумал: «Боже мой, это просто ужасно. Это просто беспросветная тьма».
– Вы так себя чувствовали, когда писали ее?
– Мне было невероятно интересно писать книгу, пока я не закончил. А потом я перечитал ее и сказал себе: «Это ужасно. Это просто охренительно ужасно». Не по литературному качеству, нет. Но это – о смерти детей. Я принимал это близко к сердцу, потому что мои дети жили на той дороге.
– Что еще в книге взято из вашей собственной жизни? В лесу действительно было кладбище домашних животных с ошибкой в названии, верно?
– Мы переехали в маленький городок под названием Оррингтон – я тогда получил должность писателя-преподавателя литературы при Университете Мэна. Мы сняли хороший дом на берегу реки, а позади него было кладбище домашних животных. Туда вела тропинка, которую дети регулярно подкашивали. Они не носили никаких этих смешных масок – знаете, с крючковатыми носами и прочим [смеется]. Но оно было там, и это было действительно милое место.
– Немного предыстории – история вдохновлена тем, как ваш сын Оуэн [ныне автор книг «Двойной сеанс», «Введение в инопланетное вторжение» и «Спящие красавицы» – последняя написана в соавторстве с отцом] напугал вас, забравшись слишком близко к оживленной дороге. И ваша семья действительно потеряла одного из питомцев на той дороге, да?
– Умер кот моей дочери Наоми. И мы похоронили его на кладбище домашних животных. Это был Смакки. Она сделала маленький крест с надписью «Смакки – он был послушным». А я имею в виду, он же кот. Коты, блин, не бывают послушными! [Смеется] Но она обожала этого кота.
– Смакки попал в книгу и обе экранизации. Этот надгробный камень есть во всех версиях. Вашей дочери тогда было 9 или 10 лет. Как она восприняла эту потерю?
– В ту ночь, после того как мы его похоронили, мы услышали ее в гараже. Она прыгала вверх-вниз на этих пупырчатых штуках, в которые заворачивают хрупкие вещи. Она кричала: «Бог не может забрать моего кота. Этот кот – мой кот!.. Пусть он возьмет своего кота». И я включил все это в книгу, и да, мы были в поле, и там действительно была оживленная дорога [когда Оуэн забрался слишком близко]. Все в книге до момента появления сверхъестественных вещей взято из жизни.
– Когда вам пришла в голову идея книги?
– Когда я услышал, что делает Наоми, у меня появилась эта идея. И когда приходит идея, ты просто думаешь: «О, это самая замечательная вещь, разве это не круто?» Вот к чему все сводится. Я подумал про себя: «Ну, а что, если закопать что-то на кладбище домашних животных, и оно вернется?»
– Но вы придумали другое, более древнее кладбище дальше в лесу, которое возвращает мертвое к жизни. Мне всегда было интересно, почему вы разделили их, вместо того чтобы просто заставить кладбище домашних животных воскрешать их?
– Я подумал: «Ну, так нельзя, иначе вернутся все зверушки, которых там закапывали дети. Но что, если за ним есть другое кладбище?» И я прочитал какую-то книгу про Вендиго [злой дух индейцев алгонкинов, который вселяется в людей и толкает их к каннибализму], и вплел это в сюжет.
– Но именно связь с реальностью заставила вас отложить публикацию, почему это вас беспокоило?
– Дети часто были дома… Все, что нужно было сделать, чтобы реальность догнала книгу – это просто дойти на кладбище домашних животных и посмотреть, что случилось дорогой. Знаете, это не пришлось бы слишком напрягать воображение.
– Существовал ли настоящий Джад Крэндалл, старик, с которым вы дружили?
– Через дорогу жил парень – имелся в виду он. Детей не было дома, и это он пришел и сказал: «У вас тут проблема с котом вашей дочери». Мы с ним пошли, и увидели лежащего у обочины Смакки. Он не был размазан или что-то в этом роде, он выглядел нормально. Он просто был… мертв.
– И что вы сделали?
– Я помню, как обсуждал с женой, что мы скажем Наоми. То есть этот разговор есть в книге. Сказать ли, что кот просто ушел, он бродит…? Или сделать это первым уроком ребенка о смерти? Мы решили сказать ей правду, что, я до сих пор считаю, было, наверное, правильным поступком. Я ненавижу фильмы и телешоу, где маленький ребенок говорит взрослому: «Все будет хорошо?» А взрослый отвечает: «Конечно. Все будет хорошо!» Мне это не нравится. Это ложь. Детей нельзя учить вранью.
– Иногда приходится сталкиваться с худшим. Я думаю, это то, что делает хоррор. Он заставляет вас спуститься в подвал и сказать: «Что в темноте? Что здесь? Давайте посмотрим в лицо тому, чего мы боимся».
– Так и есть. Но в конце концов, помните, Луис не может столкнуться с худшим. У него есть этот вариант, и он выбирает не то. Любой бы знал, что нельзя похоронить ребенка и ожидать, что он вернется как новенький.
– Мне кажется, «Кладбище домашних животных» имеет смысл. Помимо того, что оно страшное, оно исследует, каково это – потерять кого-то, особенно такого юного, когда ты родитель. Оно казалось проникновенным.
– Оно имеет значение. Я имею в виду, что иногда лучше умереть – и это не про самоубийство или что-то в этом роде.
– Нет…
Это про любого, кому приходилось иметь дело с затяжной болезнью или родственником, который не хочет уходить. Иногда желание жить – это просто зов биологии, и лучше, когда все заканчивается. Все – все сталкивались с этим, понимаете? Вы имеете дело со своими родителями, бабушками и дедушками, и в какой-то момент вам просто нужно отпустить, вот и все.
– И есть это желание вернуть. Когда ты теряешь кого-то, ты проходишь через это чувство: «Он только что был здесь. Он был здесь вчера. Он был здесь на прошлой неделе». Ты чувствуешь эту тоску. Разве они не могут просто вернуться?
– В этом и состоит другая сторона «Кладбища домашних животных». Когда я перечитал его, я подумал: «В этой книге столько горя». Просто ужас.
«Джад прикурил от большой хозяйственной спички, задул ее и швырнул в жестяную пепельницу с едва различимой рекламой “Джим Бим” на донце.
– Ну так вот. Про это место мне рассказал Стэнни Бушар, – он задумчиво умолк.
На клетчатой клеенке, покрывавшей кухонный стол, стояли практически нетронутые стаканы с пивом. Закрепленная на стене бочка с керосином трижды булькнула и умолкла. Ближе к вечеру Луис перекусил в кампусе вместе со Стивом, взял пару сандвичей в полупустой “Берлоге”. Подкрепившись, он начал как-то спокойнее воспринимать возвращение Черча, и его уже не трясло от одной только мысли об этом, но ему все равно не хотелось возвращаться в пустой, темный дом, где этот кот – скажем прямо, ребята, – мог выскочить откуда угодно.
Вечером Норма немножко посидела с ними, поглядывая в телевизор и вышивая картинку, маленькую сельскую церквушку на фоне заката. Крест на шпиле церквушки выделялся четким черным силуэтом в лучах заходящего солнца. Норма сказала, что вышивка предназначается для рождественского благотворительного базара в их местной церкви. Всегда большое событие. Пальцы Нормы двигались совершенно нормально, ловко управляясь с иголкой. Сегодня вечером ее артрит почти не давал о себе знать. Луис подумал, что это, наверное, из-за погоды, холодной, но сухой. Норма уже оправилась после сердечного приступа, и в тот вечер – меньше чем за три месяца до инсульта, который ее убьет – Луис подумал, что она выглядит менее изможденной и даже помолодевшей. В тот вечер он мог разглядеть в ней ту девушку, которой она была когда-то.
Без четверти десять Норма ушла спать, и Луис с Джадом остались вдвоем. Старик молчал и сосредоточенно разглядывал дым от своей сигареты, как ребенок, который рассматривает полосатый столб у парикмахерской, чтобы понять, куда исчезают полоски вверху.
– Стэнни Би, – тихо подсказал Луис.
Джад моргнул, выходя из задумчивости.
– А, да, – сказал он. – Все в Ладлоу – и, думается, в Бакспорте, Проспекте и Оррингтоне – звали его попросту Стэнни Би. В том году, когда умер мой пес Спот, – в смысле, в тысяча девятьсот десятом, когда он умер в первый раз, – Стэнни был уже стариком, причем явно выжившим из ума. Были и другие, кто знал про микмакское кладбище, но мне о нем рассказал Стэнни Би. Он сам узнал о нем от отца, а тот – от своего отца. То еще было семейство – французы, как они есть, – Джад рассмеялся и отхлебнул пива. – Я до сих пор слышу, как он изъяснялся на своем ломаном английском. Он нашел меня на задворках платной конюшни, что раньше стояла на пятнадцатом шоссе, – только тогда это было еще не шоссе, а столбовая дорога Бангор – Бакспорт, – примерно там, где сейчас стоит завод “Оринко”. Спот еще не умер, но был уже совсем плох, и отец отправил меня купить корма для кур, который тогда продавал старый Йорки. Этот корм был нам нужен, как корове седло, и я сразу понял, зачем он отослал меня из дома.
– Он собирался прикончить пса?
– Он знал, как сильно я любил Спота, и подумал, что мне лучше этого не видеть. Я зашел к старому Йорки, и пока тот отмерял зерно, отправился на задний двор, уселся на старый жернов и расплакался в голос.
Джад медленно покачал головой, все еще улыбаясь одними уголками губ.
– И тут ко мне подошел Стэнни Би. Половина жителей города считала его тихим и безобидным психом, а половина – опасным и буйным. Его дед был известным траппером и торговцем пушниной в начале прошлого века, изъездил все побережье от Приморских провинций до Бангора и Дерри, добирался даже до Скаухигана, а это совсем далеко на юге… скупал там шкуры, ну то есть мне так говорили. У него был большой фургон, обтянутый сыромятной кожей, прямо как в каком-нибудь бродячем цирке. Фургон был весь разрисован крестами, поскольку дед Стэнни Би был добрым христианином и, когда напивался, проповедовал о Воскресении Христовом. Так говорил Стэнни Би, он вообще много рассказывал про своего деда. Однако фургон был разрисован не только крестами, но и разными индейскими знаками, потому что дед Стэнни Би верил, что все индейцы – не важно, какого племени, – это потомки одного народа, потерянного колена Израилева, о котором сказано в Библии. Он говорил, что все они попадут в ад, но их магия действует, потому что они все равно христиане, пусть и идущие извращенным, проклятым путем.
Дед Стэнни Би покупал у микмаков шкуры и вел с индейцами дела еще долго после того, как остальные трапперы и торговцы либо махнули на них рукой, либо ушли дальше на запад. Он не обманывал микмаков, предлагал хорошую цену. И еще, как рассказывал Стэнни, он знал всю Библию наизусть, а индейцам нравилось слушать рассказы, которыми их забавляли миссионеры до того, как в эти земли пришли трапперы и лесорубы.
Джад опять замолчал. Луис ждал.
– Микмаки рассказали деду Стэнни о кладбище, которым они больше не пользуются, потому что вендиго испортил землю, и о Духовой топи, и о ступенях в скале, и обо всем остальном.
Истории о вендиго тогда ходили повсюду в северных краях. Эти истории были необходимы индейцам точно так же, как нам необходимы некоторые из наших библейских историй. Норма меня проклянет, если услышит, скажет, что я богохульствую, но это правда, Луис. В холодные долгие зимы, когда было нечего есть, кое-кто из индейцев на севере доходил до той точки, когда ты либо умрешь от голода, либо… либо сделаешь что-то очень плохое.
– Каннибализм?
Джад пожал плечами:
– Может быть. Возможно, они выбирали кого-то, кто был уже стар и дряхл, и тогда все остальные на время спасались от голода. И сочиняли историю, что вендиго прошел через их поселение, пока все спали, и дотронулся до них. А согласно легенде, если вендиго дотронется до человека, у того разовьется вкус к плоти своих сородичей.
Луис кивнул:
– Бес попутал.
– Вот именно. Думаю, что и микмакам из здешних мест тоже приходилось делать нечто подобное, и кости тех, кого съели, – одного, или двух, или дюжины, – они хоронили на своем кладбище.
– А потом решили, что земля испортилась, – пробормотал Луис.
– И вот, стало быть, Стэнни Би пришел на конюшню, я так понимаю, чтобы прикупить виски с черного хода, – продолжал Джад. – Уже изрядно подвыпивши. Его дед скопил за жизнь миллион долларов, – ну, так говорили люди, – а Стэнни Би был совсем нищим. Он спросил меня, что случилось, и я ему рассказал. Он видел, как мне плохо, и сказал, что этому горю можно помочь, если очень захотеть и не бояться.
Я сказал, что готов все отдать, лишь бы Спот снова выздоровел, и спросил, не знает ли он хорошего ветеринара. “Ветеринара не знаю, – ответил Стэнни, – но я знаю, как помочь твоему псу, малыш. Сейчас иди домой и скажи отцу, чтобы сунул пса в мешок, но не зарывай его, нет. Оттащи его на кладбище домашних животных и спрячь у валежника. Потом возвращайся домой и скажи, что ты его похоронил”.
Я спросил его, что это даст, а он велел мне не спать этой ночью и выйти на улицу, когда он бросит камешек в мое окошко. “Это будет около полуночи, – сказал он. – И если ты, парень, забудешь про Стэнни Би и заснешь, то и Стэнни Би забудет про тебя, и тогда прощай, пес, отправляйся прямиком в ад!”
Джад посмотрел на Луиса и закурил еще одну сигарету.
– Все прошло как по писаному. Когда я вернулся домой, отец сказал, что пристрелил Спота, чтобы тот не мучился. Мне даже не пришлось ничего говорить о кладбище домашних животных; отец сам попросил, чтобы я похоронил Спота там. В общем, я отнес туда своего пса в мешке. Отец спросил, не нужна ли мне помощь, и я ответил, что нет, не нужна, памятуя о том, что сказал Стэнни Би.
В ту ночь я не спал, кажется, целую вечность. Ну, знаешь, как время тянется у детей, когда отчаянно чего-то ждешь. Мне казалось, что уже близится утро, а часы пробили всего лишь десять или одиннадцать. Пару раз я едва не задремал, но каждый раз просыпался. Словно кто-то тряс меня за плечо и говорил: “Не спи, Джад! Не спи!” Словно что-то хотело, чтобы я не заснул.
Луис удивленно приподнял брови, и Джад пожал плечами.
– Когда часы в коридоре пробили двенадцать, я сел на постели, полностью одетый. В окно светила луна. Потом пробило полпервого, потом – час, а Стэнни все не было. Я подумал, что этот чертов француз обо мне забыл, и уже хотел раздеваться и спать, но тут в окно вдруг ударились два камешка, причем так неслабо ударились, чуть его не разбили. На самом деле стекло все-таки треснуло в одном месте, но я это заметил лишь на следующее утро. А мама и вовсе заметила только зимой, но подумала, что стекло треснуло от мороза.
Я подлетел к окну и поднял его. Рама трещала и громыхала, казалось, на всю округу, ну, как это бывает, когда тебе десять лет, и ты пытаешься потихоньку выбраться из дома посреди ночи…
Луис рассмеялся, хотя не помнил, чтобы у него хоть раз возникало желание сбежать из дома посреди ночи, когда ему было десять. Впрочем, он ни капельки не сомневался, что если бы ему захотелось потихоньку выбраться на улицу, окно, которое днем даже не скрипело, ночью и вправду загромыхало бы на всю округу.
– Я испугался, что родители услышат и решат, будто в дом лезут грабители, но когда мое бешеное сердцебиение чуть унялось, понял, что отец по-прежнему храпит в спальне внизу. Я глянул на улицу и увидел, что под домом стоит Стэнни Би и шатается, словно от сильного ветра, хотя ветра не было. Удивительно, как он вообще смог прийти, но, думаю, он был пьян уже до такой степени, когда просто не можешь спать, как сова с диареей, и тебе море по колено. Он увидел меня и заорал во весь голос, хотя сам, похоже, считал, что шепчет: “Ты сам спустишься, парень, или мне за тобой подняться?” “Тсс!” – шикнул я, до смерти перепугавшись, что отец сейчас проснется и попросту меня убьет. “Что ты там шепчешь?” – заорал Стэнни Би еще громче. Если бы спальня родителей выходила на ту сторону, я мог бы уже попрощаться с жизнью. Но они спали в той комнате, где сейчас спим мы с Нормой. С окнами на реку.
– Не сомневаюсь, что вы слетели вниз как ошпаренный, – сказал Луис. – А можно мне еще пива, Джад? – он уже выпил больше обычного, но сегодня это было простительно. Сегодня это было почти обязательно.
– Пива можно. Ты знаешь, где оно стоит, – ответил Джад, закуривая очередную сигарету. Дождался, пока Луис сядет обратно за стол, и продолжил. – Я не решился спускаться по лестнице. Пришлось бы пройти мимо родительской спальни. Я вылез через окно, спустился по решетке для плюща. Было страшно, признаюсь честно. Но отца я боялся больше. Он бы точно меня прибил, если бы узнал, куда я собрался посреди ночи в компании Стэнни Би, – Джад затушил сигарету в пепельнице. – В общем, пошли мы на кладбище домашних животных, и Стэнни Би по дороге упал раз десять. Он был сильно пьян, и несло от него, как из помойки. Один раз он едва не напоролся на сук, когда падал, чуть горло себе не проткнул. Но он тащил с собой кирку и лопату. Когда мы пришли на кладбище, я подумал, что сейчас он отдаст мне лопату с киркой, а сам отрубится.
Но он, кажется, даже чуток протрезвел. Сказал, что мы пойдем дальше, за валежник, в глубь леса, где есть еще одно кладбище. Я посмотрел на Стэнни, который едва стоял на ногах, потом посмотрел на валежник и сказал: “Стэнни Би, вы на него не залезете. Вы шею свернете”. А он ответил: “Ничего я себе не сверну, и ты ничего не свернешь. Я пройду в лучшем виде, а ты пронесешь своего пса”. И он сказал правду. Он перешел через кучу валежника на удивление легко, даже не глядя под ноги, а я тащил Спота, хотя он весил фунтов тридцать пять, а я сам – около девяноста. Кстати, Луис, на следующий день после той ночи у меня все болело. Ты сам как себя чувствуешь после вчерашнего?
Луис ничего не сказал, только кивнул.
– Мы шли и шли, – продолжал Джад. – Мне казалось, что мы идем целую вечность. В те времена лес был совсем диким. Птицы кричали в ветвях, и ты даже не знал, что это за птицы такие. В чаще бродили звери. По большей части олени, но были и лоси, и медведи, и рыси. Я тащил Спота. Через какое-то время мне в голову пришла совершенно безумная мысль, что Стэнни Би превратился в индейца, и уже совсем скоро он обернется ко мне, черноглазый и ухмыляющийся, лицо раскрашено этой вонючей краской, которую они делают из медвежьего жира, что в руках у него томагавк, острый камень, прикрученный к палке ремнями из сыромятной кожи, и он подскочит ко мне, схватит за волосы и снимет скальп. Стэнни уже не шатался и не падал, он шел вперед твердым шагом с высоко поднятой головой, и это лишь укрепляло мои подозрения. Но когда мы добрались до края Духовой топи, и он обернулся ко мне, я увидел, что это все тот же Стэнни, а не шатался он потому, что был напуган до полусмерти. Так напуган, что аж протрезвел.
Он сказал мне то же самое, что я говорил тебе вчера вечером. Про гагар, про огни святого Эльма, и чтобы я не обращал внимания на то, что увижу или услышу. И самое главное, сказал он, не отвечать, если с тобой кто-нибудь или что-нибудь заговорит. А потом мы пошли через болото. И я кое-что видел. Не скажу, что именно, но с тех пор я бывал там раз пять и больше не видел ничего подобного. И уже не увижу, Луис, потому что вчера был мой последний поход на микмакский могильник.
“Ведь я же не верю во все эти сказки? – спросил себя Луис. Три пива очень способствуют беседе с самим собой. – Я же не верю в эти россказни про старых французов, индейские кладбища, какого-то там вендиго и животных, которые воскресают из мертвых? Боже правый, кота всего-навсего оглушило, – его ударила машина, и он отрубился. Ничего сверхъестественного в этом нет. А стариковские байки – они и есть стариковские байки”.
Только он знал, что это никакие не байки, и три пива – или тридцать три – не отменяли это знание.
Во-первых, Черч был мертвым. Во-вторых, теперь он жив. И в-третьих, он изменился, с ним что-то не так. Что-то произошло. Джад показал ему это место в благодарность за то, что считал неоценимой услугой, но магия, обитавшая на старом микмакском кладбище, возможно, была не такой уж и доброй, и что-то в глазах Джада подсказывало Луису, что Джад это знал. Луис вспомнил, что вчера ему тоже не понравился взгляд старика. Вспомнил странное, едва ли не радостное возбуждение в его глазах. Вспомнил свою безумную мысль о том, что Джад повел его хоронить кота Элли в то конкретное место не совсем по своей воле.
Но если не по своей, то по чьей? А поскольку ответа на данный вопрос Луис не знал, он поспешил отогнать эту тревожную мысль.
– Я закопал Спота и сложил пирамиду, – продолжал Джад ровным, невыразительным голосом. – К тому времени как я закончил, Стэнни Би уже храпел. Пришлось изрядно его потрясти, чтобы он проснулся, но когда мы спустились по этим сорока четырем ступенькам…
– По сорока пяти, – пробормотал Луис.
Джад кивнул:
– Да, все верно, их сорок пять. Когда мы спустились по этим сорока пяти ступенькам, он как будто опять протрезвел. Мы вернулись тем же путем, через болото и лес. Перелезли через валежник, наконец перешли дорогу, и я увидел свой дом. Мне казалось, прошло часов десять, но еще даже не начало светать.
“И что теперь?” – спросил я у Стэнни Би. “Теперь подожди и увидишь, что будет”, – ответил он и пошел восвояси, снова шатаясь и еле держась на ногах. Думается мне, в ту ночь он спал на задворках конюшни, и как потом оказалось, мой пес Спот пережил Стэнни Би на два года. Печень его подвела, протравила его насквозь, и четвертого июля тысяча девятьсот двенадцатого года двое детишек нашли его на дороге, уже остывшего.
А в ту ночь я просто залез по решетке обратно, забрался в постель и заснул, как только голова коснулась подушки. На следующее утро я проснулся почти в девять. Мать меня позвала. Отец работал на железной дороге и уходил в шесть, – Джад на секунду умолк, задумавшись. – Мать не просто звала меня, Луис. Она кричала как резаная.
Джад подошел к холодильнику, достал бутылку пива и открыл ее о ручку кухонной тумбы под хлебницей и тостером. В свете электрической лампы его лицо было желтым, цвета никотина. Старик одним глотком осушил половину бутылки, громко рыгнул, глянул в сторону коридора, ведущего в комнату, где спала Норма. Потом обернулся к Луису.
– Мне трудно об этом говорить, – сказал он. – Мысленно я постоянно к этому возвращаюсь, уже столько лет, но никогда никому не рассказывал. Другие знали, что произошло, но никогда не говорили об этом со мной. Это как с сексом, наверное. Но тебе, Луис, я расскажу. Потому что твой кот стал другим. Не обязательно опасным, но… другим. Ты согласен?
Луис вспомнил, как Черч неуклюже спрыгнул с унитаза, задев задними лапами ванну, вспомнил его тусклый взгляд, не то чтобы тупой, но мутный.
Наконец он кивнул.
– Когда я спустился, мать забилась в угол кладовки между холодильником и буфетом. На полу лежала куча чего-то белого – занавески, которые она собиралась повесить. А в дверях кладовой стоял Спот, мой пес. Он был весь в грязи. Шерсть на брюхе свалялась, была вся в колтунах. Он просто стоял, – не рычал, ничего, – но было ясно, что это он загнал ее в угол, может, сам того не желая. Она была в ужасе, Луис. Не знаю, как ты относишься к своим родителям, но я своих очень любил. Поэтому и не особо обрадовался, увидев Спота. Это ведь из-за меня мама так напугалась, из-за того, что я сделал. А я даже и не удивился, что Спот вернулся.
– Понимаю, – сказал Луис. – Когда я утром увидел Черча, я просто… мне показалось, что это… – он секунду помедлил. Естественно? Это слово первым пришло на ум, но оно было неправильным. – Что так и должно быть.
– Да, – согласился Джад. Он опять закурил. Его руки слегка дрожали. – Мать увидела меня, а я прибежал неодетый, в одних трусах, и крикнула: “Покорми своего пса, Джад! Его надо покормить! И забери его отсюда, пока он не испачкал занавески!”
Я собрал в миску объедки и позвал Спота. Сперва он не шел, как будто не узнавал свое имя, и я даже подумал, что это не Спот, а другой пес, просто очень похожий…
– Да! – воскликнул Луис.
Джад кивнул.
– Но на второй или третий раз он пошел. Вроде как дернулся в мою сторону, а когда я выводил его на крыльцо, он врезался боком в дверной косяк и чуть не упал. Но поесть он поел, смел подчистую все, что было в миске. К тому времени я уже справился с первым испугом и начал понимать, что случилось. Я встал на колени и обнял его, я был так рад его видеть. А потом он облизал мне лицо…
Джад вздрогнул и допил пиво.
– Луис, его язык был холодным. Как будто тебе в лицо тычут дохлой рыбой.
Они помолчали, а потом Луис спросил:
– И что дальше?
– Он поел, и когда он закончил, я принес старый чан, который мы держали специально для него под задним крыльцом, и вымыл его. Спот всегда ненавидел купаться; обычно мы его мыли вдвоем с отцом, и под конец этого дела были мокрые оба с головы до ног, и отец чертыхался, а Спот делал вид, что ему стыдно, – собаки это умеют. А после купания он сразу бежал изваляться в грязи, а потом обязательно отряхивался рядом с бельем, которое мать вывешивала сушиться во дворе, и она орала на нас обоих и грозилась пристрелить несносного пса.
Но в тот день Спот стоял в чане смирно и дал мне себя вымыть. Он вообще не шевелился. Мне это не понравилось. Как будто моешь… кусок мяса. Потом я взял старое полотенце и вытер его. Я рассмотрел те места, где его зацепила проволока. Там не было шерсти, а на коже виднелись ямки. Так выглядят старые раны лет через пять или больше.
Луис кивнул. По роду занятий ему иногда приходилось видеть подобное. Такие раны никогда не затягиваются целиком. Луис задумался о могилах, о своих ученических днях в похоронном бюро дяди и о том, что вынутой из ямы земли никогда не хватает, чтобы засыпать могилу полностью.
– Потом я увидел, что у него на голове. Тоже ямка, но над ней шерсть отросла. Маленьким белым кружком, рядом с ухом.
– Там, куда выстрелил ваш отец, – сказал Луис. Джад кивнул. – Убить человека или животное выстрелом в голову не так уж просто, Джад. Многие незадачливые самоубийцы не знают, что пуля может удариться о черепную кость, пройти полукругом и выйти с другой стороны, даже не задев мозг. Я сам наблюдал один случай, когда парень выстрелил себе в правое ухо и умер от того, что пуля обошла вокруг головы и пробила яремную вену слева. След от нее походил на дорожную карту.
Джад улыбнулся и кивнул.
– Помню, я что-то такое читал в одной из газет Нормы, в “Стар” или “Инквайер”. Но раз мой отец сказал, что Спота больше нет, значит, Луис, так оно и было.
– Хорошо, – отозвался Луис. – Раз вы так говорите, значит, так оно и есть.
– Кот твоей дочери был мертв?
– Мне казалось, что да.
– Ты должен был сразу понять. Ты же врач.
– Вас послушать, так “Ты должен был сразу понять, ты же Господь Бог”. Я не Господь Бог. Было темно…
– Да, было темно, и его голова крутилась на шее, словно на подшипнике, а когда ты его поднимал, он примерз, и пришлось его отдирать от травы, Луис… звук был такой, как будто от бумаги отодрали липкую ленту. С живыми так не бывает. Когда ты живой, иней под тобой тает.
В соседней комнате часы пробили половину одиннадцатого.
– И что сказал ваш отец, когда вернулся домой и увидел пса? – спросил Луис.
– Я был во дворе, кидал камешки в лужу, вроде как ждал его. Я себя чувствовал виноватым, как и всегда, когда делал что-то не то и боялся, что мне влетит. Он вернулся около восьми вечера, в этой своей рабочей робе и кепке… ты когда-нибудь видел такие?
Луис кивнул и прикрыл рот рукой, чтобы спрятать зевок.
– Да, уже поздно, – проговорил Джад. – Пора закругляться.
– И вовсе не поздно, – ответил Луис. – Просто я выпил больше обычного. Продолжайте, Джад. Не спешите. Мне интересно послушать.
– Отец носил с собой обеды в жестянке из-под топленого жира – вроде ведерка с ручкой. И вот он входит во двор, размахивая этой пустой жестянкой и что-то насвистывая себе под нос. Уже вечерело, но он увидел меня в сумерках и сказал: “Привет, Джадкинс! – он так меня называл. – А где твоя…”
Договорить он не успел. Из темноты вышел Спот, именно вышел, не примчался на всех парах, не стал радостно наскакивать на отца, а просто вышел, виляя хвостом, и отец выронил свою жестянку и попятился. Не знаю, может быть, он развернулся бы и побежал, но он пятился, пятился, ударился спиной о забор и замер на месте, глядя на пса. А когда Спот все-таки прыгнул на него, отец схватил его за передние лапы и просто держал их, как руки барышни, с которой собирался танцевать. Он долго-долго смотрел на пса, потом повернулся ко мне и сказал: “Надо его искупать, Джад. От него пахнет могильной землей”. А потом он пошел в дом.
– И что вы сделали? – спросил Луис.
– Вымыл его еще раз. Он опять стоял смирно и не шевелился, пока я его купал. А когда я вернулся в дом, мама уже легла спать, хотя еще не было и девяти. Отец сказал: “Нам надо поговорить, Джадкинс”. Я уселся напротив него, и он в первый раз в жизни заговорил со мной как с мужчиной, и от дома через дорогу – теперь это твой дом – шел запах жимолости, а из нашего сада шел запах шиповника, – Джад Крэндалл вздохнул. – Мне всегда хотелось, чтобы отец разговаривал со мной как со взрослым. Я представлял себе, как это будет прекрасно. Но было совсем не прекрасно. Совсем. И наш сегодняшний разговор, Луис… как будто смотришь в зеркало, напротив которого стоит другое, и видишь свои бесконечные отражения в коридоре зеркал. Интересно, сколько раз эту историю передавали от одного человека к другому? История все та же, меняются лишь имена. Совсем как с сексом, да?
– Ваш отец знал о кладбище.
– Да. “Кто тебя туда отвел, Джад?” – спросил он, и я все ему рассказал. Он только кивал, словно чего-то подобного и ожидал. Впрочем, может, и ожидал, хотя потом я узнал, что в то время в Ладлоу еще человек шесть или восемь знали про это место и могли бы показать его мне. Но отец, думается, понимал, что лишь Стэнни Би был настолько безумным, чтобы и вправду туда пойти.
– А вы не спросили его, почему он сам не отвел вас в это место?
– Спросил, – сказал Джад. – Разговор вышел долгим, так что я и об этом спросил. И он ответил, что это нехорошее место, в общем и целом, и что чаще всего от него не бывает добра ни людям, потерявшим своих животных, ни самим животным. Он спросил, нравится ли мне Спот, каким он стал теперь, и знаешь, Луис, мне было очень непросто ответить на этот вопрос… Я говорю тебе о своих переживаниях и чувствах, потому что рано или поздно ты меня спросишь, почему я повел тебя с котом дочери на тот холм, если это плохое место. Понимаешь?
Луис кивнул. Что подумает Элли о Черче, когда вернется? Эта мысль не давала ему покоя весь день, пока они со Стивом Мастертоном играли в ракетбол.
– Может быть, я это сделал по той причине, что детям все-таки надо знать, что иногда смерть – это не самое худшее, – сказал Джад, с трудом подбирая слова. – А твоя Элли не знает, и есть у меня подозрение, что не знает она потому, что об этом не знает твоя жена. Скажи мне, если я не прав, и оставим этот разговор.
Луис открыл рот и тут же закрыл.
Джад продолжил рассказ. Теперь он говорил очень медленно, перебираясь от слова к слову, как вчера они перебирались с кочки на кочку в Духовой топи.
– За столько лет я не раз видел, как это бывает. По-моему, я уже тебе говорил, что Лестер Морган схоронил там своего призового быка. Черного ангуса по кличке Ханратти. Дурацкое имечко для быка, да? Умер от какой-то внутренней язвы, и Лестер оттащил его на холм на санях. Уж не знаю, как он это сделал, – как перенес его через валежник, – но ведь говорят же, что если захочешь, то сможешь все. И в этом есть доля правды. По крайней мере когда речь идет о том старом индейском могильнике.
В общем, Ханратти вернулся домой, но спустя две недели Лестер его застрелил. Бык сделался злобным, по-настоящему злобным. Но это был единственный случай, о котором я знаю. Обычно-то звери не злобятся. Просто становятся чуточку туповатыми… чуточку заторможенными… чуточку…
– Чуточку мертвыми?
– Да, – согласился Джад. – Чуточку мертвыми. Как будто они побывали… где-то… вернулись обратно… но не совсем. Впрочем, твоя дочь, Луис, этого не узнает. Что ее кота сбила машина, и что он умер, а потом вернулся. Ребенок вряд ли усвоит урок, если не знает, что его чему-то учат. Хотя иногда…
– Иногда все же усвоит, – сказал Луис скорее себе, чем Джаду.
– Да, – согласился Джад. – Иногда – да. Может быть, она что-то поймет о смерти, поймет, что это такое на самом деле. Где кончается боль, и начинается добрая память. Это не конец жизни, а конец боли. Но ты ей этого не говори, она поймет все сама. И если она хоть немного похожа на меня, она по-прежнему будет любить своего кота. Он не озлобится, не станет кусаться, ничего в таком духе. Она будет его любить… но кое-что сообразит… и вздохнет с облегчением, когда он умрет.
– Так вот почему вы отвели меня туда, – сказал Луис. Ему стало легче. Он получил объяснение. Пусть совершенно безумное, не укладывающееся в рамки логики и здравого смысла, но хотя бы какое-то объяснение. Значит, теперь можно забыть о том взгляде Джада в лесу – взгляде, исполненном темного, шального веселья. – Ясно, это…
Джад вдруг резко закрыл лицо ладонями. Сначала Луис подумал, что у старика внезапный приступ боли, и встревоженно приподнялся со стула, но потом увидел, как судорожно вздымается его грудь, и понял, что тот пытался удержать слезы.
– Да, но не только поэтому, – сдавленно проговорил Джад. – Я сделал это по той же причине, что и Стэнни Би, и Лестер Морган. Лестер отвел туда Линду Лейвскью, когда ее собаку сбила машина. Причем отвел уже после того, как прикончил своего проклятого быка, когда тот совсем озверел и начал гоняться за детьми. Но он все равно это сделал, Луис, он все равно это сделал, – почти простонал Джад. – Господи, и вот как к этому относиться?!
– О чем вы говорите, Джад? – спросил Луис, встревожившись.
– Лестер и Стэнни сделали это по той же причине, что и я. Потому что оно тебя не отпускает. Это кладбище – тайное место, и тебе хочется поделиться с кем-нибудь этой тайной, и ты ищешь причины, которые кажутся убедительными и правильными, и ты… – Джад убрал руки от лица и посмотрел на Луиса. В глазах старика словно поселилась вековая усталость. – Ты берешь и делаешь. Ты выдумываешь причины… они кажутся правильными… но основная причина в том, что тебе хочется это сделать. Или приходится сделать. Отец не отвел меня в это место, потому что он про него слышал, но никогда там не бывал. Стэнни Би там бывал… и привел туда меня… и вот прошло семьдесят лет… и как-то вдруг, сразу… – Джад покачал головой и сухо откашлялся, прикрыв рот ладонью. – Послушай. Послушай, Луис. На моей памяти бык Лестера был единственным животным, которое стало по-настоящему злобным. Насколько я знаю, чау-чау миссис Лейвскью один раз укусил почтальона, уже потом, после… и я слышал еще о нескольких случаях… когда животные безобразничали… но Спот всегда был хорошим псом. От него постоянно пахло землей, – сколько бы его ни мыли, от него постоянно пахло землей, – но он был хорошим и добрым псом. Мать больше ни разу к нему не притрагивалась, но он все равно был хорошим. Хотя, Луис, если ты сегодня вернешься домой и убьешь своего кота, я ни слова тебе не скажу.
Это место… оно тебя не отпускает… и ты выдумываешь самые что ни на есть убедительные причины… но, возможно, я сделал что-то не то, Луис. Вот я о чем говорю. Я мог ошибиться. Лестер мог ошибиться. Стэнни Би мог ошибиться. Черт, я тоже не Господь Бог. Но возвращать мертвых к жизни… не значит ли это воображать себя Богом?»
– Правда ли, что единственная причина, по которой вы наконец опубликовали «Кладбище домашних животных», заключалась в том, чтобы выполнить контракт?
– Так и было! Вот почему я опубликовал книгу. В противном случае она до сих пор лежала бы где-нибудь в ящике.
– Как все это произошло?
– Мы подписали эту чертову бумагу с «Doubleday». Это была еще старая «Doubleday». Это называлось План инвестиций для авторов, который заключался в том, что они будут платить нам по 50 000 долларов в год, и нам не придется платить налоги ни на что, кроме этого. И для пары юнцов, у которых никогда не было денег, 50 000 долларов – это целый мир. Очень много денег.
– Это было бы в конце 70-х, да?
– Да, примерно середина 70-х – это было после «Кэрри» и «Жребия Салема». И, по сути, «Doubleday» просто хотела удержать эти деньги. Я даже задал вопрос в какой-то момент: «Ну, а кто получает проценты с этих денег?» Была очень долгая пауза, а затем мой редактор Билл Томпсон сказал: «Ну, “Doubleday”, потому что они ведут весь учет». Но деньги накапливались.
– Это были не только гонорары от «Кэрри» и «Жребия Салема», но и от «Сияния», «Ночной смены» и «Противостояния». Это же целая куча бестселлеров.
– Короче говоря, я перешел в «Viking», там я сделал «Мертвую зону», «Куджо», «Воспламеняющую взглядом» и «Времена года». И мой адвокат и агент Артур Б. Грин пришел ко мне и сказал: «Знаешь, у тебя есть это соглашение с “Doubleday”». А к тому времени я уже зарабатывал кучу денег! Я думал: «Ну, «Doubleday» может идти к дьяволу», понимаешь? Я даже не хотел туда соваться. Они очень плохо со мной обошлись.
– Так.
– Это было варварство. Но в любом случае Артур сказал мне: «Если ты умрешь, Налоговое управление разорит твою семью, потому что они заявят, что все эти деньги в инвестиционном фонде «Doubleday» – твои деньги. И им придется платить налоги с денег, которые ты не получил». Денег накопилось достаточно, поэтому я сказал: «Ну, что мне делать с этим?» И он сказал: «Тебе придется отдать им еще одну книгу и сделать частью соглашения то, что они могут опубликовать книгу на своих грабительских условиях. Но взамен они должны закрыть инвестиционный фонд».
– Вот что выпустило «Кладбище домашних животных» в мир. Вам не кажется странным, что это такой фаворит среди ваших читателей, в то время как вы сами находите его таким отвратительным?
– Ну, я смеюсь над этим. П. Т. Барнум сказал что-то вроде: «Никто не разорился, недооценивая вкус американского народа». Я думаю, что смерть – это действительно загадка, и людям нравится, когда завеса приподнимается… Похороны, расходы, оплата кредитной картой MasterCard и все остальное.
– Меня это всегда привлекало. Руины в лесу, старые и ветхие могилы, как будто находишь историю, которая была здесь долгое время, о которой ты, возможно, никогда не узнаешь. И все это заряжено идеей потери питомца, а затем потери ребенка. Я не думаю, что для этого нужно быть родителем. Я не знаю, я думаю, что это действительно замечательная книга, Стив. Не хочу с тобой спорить.
– Нет, нет, я принимаю это. Знаешь, худший человек в мире для критики книги – это писатель, потому что мы слишком близки к ней. Но я также думаю, что люди приходят из-за притягательности запретного. Есть идея, что эта штука действительно очень страшная. Ты хочешь посмотреть, выдержишь ли ты это, садясь на самые большие американские горки в парке развлечений.
– Это также зависит от того, чему тебя учили. В книге многое о Луисе и Джаде, о том, как он никогда не знал своего отца и нашел отца в этом старике через дорогу. Я не уверен, что Джад – такая уж хорошая замена отцу. Его совет открывает врата Ада…
– Джад и Луис сближаются. Будь то действительно отношения отца и сына или просто дружба, но они определенно сближаются. Они пьют вместе, сидят на крыльце, разговаривают о всяком. Мужчине нужно мужское общество. Вот и все. Как женщине нужно женское. Ты находишь кого-то, он тебе нравится, а Джаду нравится семья Кридов. И, конечно, именно так злая часть кладбища домашних животных воздействует на тебя. Как говорит Джон Коффи в «Зеленой миле»: «Он убил их их же любовью». И то, что делает Джад, он делает из любви.
– Есть ли в его поступках злой умысел?
– Он знает, что его совет – за гранью нормы. Я должен был включить в книгу момент, где он говорит что-то вроде: «Ты делаешь что-то, и думаешь, что это хорошие вещи, но что-то тебя предостерегает». Понимаешь?
– Учитывая ваши чувства к этой книге, зачем вы написали сценарий для фильма 1989 года? Такое ощущение, что вы как бы хотите держать эту книгу на расстоянии вытянутой руки.
– Иногда ты говоришь себе: «Может быть, я смогу взять это и сделать немного лучше, или, может быть, я просто хочу посмотреть в лицо тому, что пугает меня больше всего». Так что я взялся и написал его. Чем больше ты работаешь над чем-то, тем более невосприимчивым к этому становишься. Ты привыкаешь к эффекту, который это оказывает на других людей.
– Изначально это был сиквел «Калейдоскопа ужасов» с Джорджем Ромеро, который со времен «Ночи живых мертвецов» был мастером воскрешения из могилы.
– Сначала это был Джордж. Я написал сценарий, но Джордж не смог режиссировать, и за дело взялась Мэри Ламберт. Она мне очень нравилась. Я думал, что она крутая, и у нее были хорошие идеи насчет фильма. Кроме того, я хотел быть адвокатом Мэри в этом деле, потому что я знал Ричарда [17]. Я его обожаю, он отличный парень, но скупердяй. Ну, работа к этому обязывает. Так что я просто хотел сделать дело как можно лучше. Он еще и худший в мире водитель.
Он имел обыкновение врезаться в почтовые ящики и прочее, потому что он из тех людей, которые во время вождения должны поддерживать зрительный контакт. Это сводит меня с ума в фильмах, где парень за рулем хочет, блин, крупный план, поэтому поворачивается к камере, а я такой: «Смотри, куда едешь, чувак!»
– Какое воспоминание выделяется у вас со съемочной площадки, помимо вашего камео в роли священника?
– Я до сих пор помню Мэри там, – она маленькая, – помню ее под дождем в желтом плаще и красных сапогах, она выглядела как ребенок, готовый пойти в первый класс. Мне нравились люди, с которыми я работал, и да, чувак, я тоже хотел видеть свое имя в титрах. Правда. Я решил, что если кто-то и облажает это, так это буду я!
– Одной из ярких черт того фильма, я думаю, был Фред Гвинн. Это великолепная игра в роли Джада. Вы были довольны тем, как он сыграл? Мне кажется, он во многом вытянул фильм на себе. Он и Майко Хьюз в роли маленького Гейджа. Вы много общались с ним?
– Мы немного тусовались. Я думаю, он сделал самый лучший мэнский акцент, какой только можно сделать. У него была правильная внешность. У него был новоанглийский вид, и я просто подумал: «Он довольно хорош. У него есть харизма». Он старик, который знает всякое. Так что да, он мне очень нравился в этой роли. И мне нравился фильм. Я думал, они хорошо поработали. Я люблю Дейла Мидкиффа и Дениз Кросби [18]. И они вложили всю душу в этот фильм.
– Режиссеры нового фильма, Кевин Кёльш и Деннис Уидмайер, изменили некоторые важные вещи в вашей истории, но также сохранили многое верным. Что вы думаете о новом «Кладбище домашних животных»?
– Он, бл… дь, великолепен! Это действительно хороший фильм. Это взрослое кино. Это не про то, как в летнем лагере убивают 12 полуголых подростков. В этот конкретный период времени, знаешь, было несколько успешных фильмов. Хорроры, как «Прочь» Джордана Пила в прошлом году. И я думаю, когда выйдет «Мы», я думаю, он соберет кассу. Я думаю, это будет бомба [19]. Это по-настоящему взрослые фантазии.
– Вас беспокоит, что, как показали в трейлере, на этот раз убивают и воскрешают другого ребенка – старшую девочку вместо маленького мальчика?
– Это что-то новое. Они хорошо поработали. Боже, я видел все, что появилось в сети, когда люди поняли, что под машину попала Элли, а не Гейдж, и я думал: «Чувак, эти люди…» Это так безумно. Ты можешь поехать по трассе 301 в Тампу, а можешь по трассе 17 в Тампу. Но в обоих случаях ты окажешься в Тампе! [Смеется.] Понимаешь, о чем я? Для меня это ничего не изменило. Я подумал: «Ладно, я понимаю, почему они так сделали, потому что, может быть, проще работать с зомби, когда она девочка-подросток, а не малыш».
– Некоторые кинематографисты могут зайти слишком далеко с изменениями.
– Я в этом плане очень меркантилен. Моя идея: «Если это работает – это золото. Если не работает – знаешь, господи, зачем вы это изменили?» Я имею в виду, я видел изменения в экранизациях моих работ, от которых просто разводил руками и говорил: «Зачем? Зачем вы это сделали? У вас была книга. У вас был план, по которому вы могли идти».
– Они когда-нибудь согласовывают изменения с вами, если вы не участвуете в создании фильма?
– Я помню, как в 1983 году жил в отеле Plaza в Нью-Йорке, и Sun International хотели снять «Куджо». Я никогда не думал, что они вообще его снимут, но у них получился хороший фильм. Мы сидели, и они смотрели друг на друга, как будто: «О, господи, мы сейчас взорвем мозг этому парню. Он, наверное, вышвырнет нас».
Они сказали: «Что бы вы подумали, если бы мальчик выжил?» И я просто рассмеялся и сказал: «Если вы убьете этого ребенка после того, как люди просидели и прошли через этот опыт в кино полтора часа, я думаю, они вас линчуют. Так что давайте посмотрим, как получится».
– Мы пока воздержимся от конкретики, но новая версия «Кладбища домашних животных» не боится быть мрачной.
– Должен тебе сказать, парень, который больше всего настаивал на мрачном, темном финале, был продюсер Лоренцо ди Бонавентура. И больше власти ему, чувак! Больше власти ему. А тебе как понравился фильм?
– Мне очень понравилось. Я думал так же, как и вы, с идеей, знаете, идти разными путями, но прийти к одному и тому же. Меня устроило то, что воскрешенным ребенком стала Элли. Я думаю, если уж делать новую версию, то можно сделать что-то другое. Вроде того, как Джо Кокер спел «A Little Help From My Friends». Зачем делать так же, если уже есть версия The Beatles? Давайте услышим другой вкус кавера, понимаешь?
– Да. Но только если это хороший кавер.
– Успех «Оно» 2017 года дал толчок новой волне адаптаций. Теперь мы видим вторые экранные версии некоторых ваших работ. Как вы думаете, почему это происходит?
– Я не знаю, что и думать, честно говоря. Каждый день я получаю новый контракт, новый опцион, известие, что кто-то снимает то или это. Я вижу сценарии. Скажем так, сейчас я на рынке в роли продавца. Огромный голод по историям, потому что сейчас так много разных платформ. Это не только кино.
– Верно.
– Но со мной, наверное, случилось то, что «Оно» пользовалось такой популярностью, что люди решили: ну, должно же быть золото в той куче дерьма.
– Да ладно [смеется].
– Так что, возможно, много старого будет переснято. А еще есть вопрос с истечением срока некоторых старых опционных сделок, и студии либо снимают их, либо нет, и им нужно спешить. Я думаю, это было фактором в случае с «Противостоянием» для CBS All Access. Если бы Warner Bros. хотела участвовать, им пришлось бы делать это быстро, иначе права снова полностью вернулись ко мне.
– Каково это – видеть все эти новые адаптации?
– Как будто тебя привязали к капоту несущейся на полной скорости машины [смеется]. Большую часть времени я даже не думаю об этом, потому что у меня есть другие дела. У меня есть книги, которые нужно писать, и это самое важное для меня. Сейчас такой большой аппетит к историям, и у меня есть истории, которые можно рассказать.