29.12.2021 г.

Терри Гросс, ведущая: Это передача «Свежий воздух». Я Терри Гросс. Жизнь во время пандемии как будто пришла из воображения Стивена Кинга. Около 40 лет назад в своем романе «Противостояние» он написал о вирусе, который убивает 99 % населения. Этот вирус был случайно выпущен лабораторией, разрабатывающей биологическое оружие. «Противостояние» было экранизировано в виде мини-сериала ABC еще в 1994 году. Новая экранизация этого романа сейчас транслируется на CBS.

Мы послушаем интервью, которое я записал с Кингом в начале пандемии, в апреле, в месяце, когда он опубликовал сборник рассказов «Будет кровь». Главная героиня заглавной истории – частный сыщик Холли Гибни, герой нескольких книг Кинга, включая «Чужак», который был адаптирован в сериал HBO с Синтией Эриво в роли Холли. Как и в «Чужаке», в «Будет кровь» Холли сталкивается с силой зла.

Вот мое апрельское интервью со Стивеном Кингом.

– Стивен, добро пожаловать в «Свежий воздух». Я рада, что ты в порядке. Является ли эта пандемия самым близким к жизни из ваших ужасных историй?

– (Смеется.) Ну, и да, и нет. После избрания Дональда Трампа многие писали мне…

– (Смеется.)

– …что это похоже на «Мёртвую зону». В «Мертвой зоне» есть персонаж по имени Грег Стилсон, который является своего рода аватаром обычного человека. Он становится членом Палаты представителей, а затем идет в президенты. Так что пандемия, пожалуй, на втором месте. И теперь, когда Трамп на самом деле является президентом Соединенных Штатов, а во всем мире царит пандемия, кажется, что эти две книги каким-то образом пересеклись. Быть мной не очень комфортно. Я постоянно слышу, как люди говорят: «Ну и дела, мы как будто живем в романе Стивена Кинга». И единственное, что я могу на это сказать: ну, извините. Мне очень жаль.

– Знаете, вы пишете ужастики, а вирус – это своего рода идеал. Знаете, вирусы – оборотни. Вирус гриппа меняется каждый год или два. Вот почему нам всегда нужны новые вакцины. А вирусы не совсем живы, потому что они не могут существовать сами – им нужна какая-то живая клетка, чтобы жить, чтобы выжить. Поэтому я думаю, что ученые говорят, что вирусы на самом деле не живые, они стоят где-то между живыми и мертвыми. Это похоже на ужастик.

А то, что они живут в нас, и типа мы их хозяева, а потом они вызывают в нас болезнь, а в некоторых случаях могут нас убить, – такую штуку можно было придумать с нуля. Но вирусы реальны. Считаете ли вы, что вирусы – это всего лишь суть ужасной истории о том, как они действуют на нас?

– Да, и еще. Знаешь, в течение многих лет я был…

– О, могу я добавить еще кое-что?

– Да.

– Вы их не видите. Мол, вы иногда пишете о том зле, которое может проявляться в присутствии. Это может проявиться у человека. Но оно существует как сущность. Оно существует также как чистое зло. А вирус, например, сущность, вы не сможете увидеть, если он не находится в теле. Я имею в виду, что вы могли бы поместить это под микроскоп, но без микроскопа вы этого не увидите. Вы не знаете, что оно там, но оно есть. Это тоже похоже на ужастик.

– Да, когда вы говорите о том, что вирусы не живы и не мертвы, это действительно похоже на фильм о зомби. Это… вы знаете, ночь – мы живем в «Ночи живых мертвецов» в некотором смысле, потому что вирус – это именно то, что он есть, и это для нас почти непостижимо. И это также непостижимо для науки, и это одна из причин, почему я думаю, что люди должны остерегаться шарлатанских лекарств.

Роль Кинга в экранизации «Мистера Мерседеса»

Дело в том, что, поскольку он невидим, потому что мы не можем его видеть, мы слышим о нем в новостях, где говорят: «Смотри, если вам нужно выйти из дома, убедитесь, что вы не прикасались к своему лицу. Когда вернетесь, обязательно вымойте руки. Будьте осторожны, снимая обувь. Когда вы снимаете обувь, положите ее в определенное место, а затем вымойте руки, потому что вы можете заразиться вирусом от обуви». Так что через некоторое время, я думаю, многие люди в Америке будут жить почти как Говард Хьюз, у которого была…

– Да. Да.

– …патологическая чистоплотность. Мы все моем руки. И это легко представить: Терри, подумайте об этом. Прямо сейчас у вас на руках микробы и вирусы ожидают возможности проникнуть в тепло вашего тела, где они смогут размножаться и распространяться. И как только начинаешь думать об этом, очень трудно от этого избавиться. Так что легко начать быть параноиком по этому поводу. Но с другой стороны, какая альтернатива?

– Я рада, что вы упомянули Говарда Хьюза, потому что я все время думаю о сцене в фильме Мартина Скорсезе «Авиатор», где Леонардо Ди Каприо в роли Говарда Хьюза…

– Сцена в ванной, верно?

– Точно, в ванной. И он пытается выйти из ванной, но из-за того, что он так одержимо моет руки, он не может дойти до двери с бумажным полотенцем.

– Он не может – да.

– И поэтому он не может выйти, потому что каждый раз, когда он к чему-то прикасается, ему приходится возвращаться и снова мыть руки, и сцена продолжается. И это тот мир, в котором я чувствую, что живу сейчас. Я не уверен, что у меня на руках осталась кожа (смех) от такого частого мытья.

– Я думал об этой сцене, так же, как и вы, и я боюсь, что многим людям, которые видели этот фильм, сразу же может прийтись по душе идея – что все дело в мытье рук. Мы сейчас взращиваем комплексы у наших детей, которые продлятся не одно поколение. Скажу вам как 70-летний – когда моя мать рассказывала о Великой депрессии, это до чертиков напугало. Это оставило после себя травму.

И я думаю, что так же будут травмированы наши дети, когда вырастут – или в моем случае уже внуки. Моя внучка не может видеться со своими друзьями, может только изредка звонить им по скайпу. Она застряла в доме. Она может выйти только во двор. Когда ее дети скажут: «Боже мой, мне так скучно, я не могу выйти», эта маленькая девочка, которая будет женщиной, скажет: «Тебе бы пожить в 2020 году, когда мы застряли в дом на несколько месяцев. Вот тогда действительно нельзя было выйти. Мы боялись МИКРОБОВ». Понимаете, о чем я?

– Я думаю, вы абсолютно правы. Я чувствую в точности то же самое.

Героиня заглавного рассказа вашего нового сборника, Холли Гибни, также фигурирует в «Чужаке» и нескольких других ваших романах. Итак, Холли Гибни – босс детективного агентства. Считаете ли вы, что у нее обсессивно-компульсивное расстройство, или у нее аутистический спектр, или у нее просто немного умственных способностей? Как бы вы описали то, что ей придает ей особую силу, особое понимание?

– Ну, во-первых, могу ли я сказать, что я просто люблю Холли, и мне бы хотелось, чтобы она была настоящим человеком и была моим другом, потому что я без ума от нее. Она просто пошла дальше от первой книги, в которой она появилась, «Мистер Мерседес», и она более или менее перетянула на себя книгу (смеется). И она завладела моим сердцем (смеется).

«Сейчас он тут лишний, поэтому выходит на улицу. Стоит на верхней ступеньке, оглядывает припаркованные автомобили, ищет мужчину в одном из них. Никого не видит, но вдруг осознает, что не видит и Холли-Бормотунью.

Огибает похоронное бюро, направляясь ко второму выходу, на автомобильную стоянку для посетителей, и Холли там, сидит на нижней ступеньке. Одета в длинное бесформенное коричневое платье. Волосы собраны в два пучка по бокам. Такая прическа совершенно ей не идет. Ходжесу она напоминает принцессу Лею, просидевшую год на диете Карен Карпентер.

Холли видит тень на мостовой, вздрагивает, потом пытается что-то спрятать. Ходжес подходит ближе и видит у нее в руке наполовину выкуренную сигарету. Холли в тревоге смотрит на него. Взглядом собаки, которую частенько били сложенной газетой за лужу под кухонным столом.

– Маме не говорите. Она думает, что я бросила.

– Ваш секрет умрет вместе со мной, – отвечает Ходжес, думая, что Холли достаточно взрослая, чтобы не бояться материнского осуждения своей, возможно, единственной дурной привычки. – Позволите присесть рядом?

– Разве вы не должны быть у гроба, с Джейни?

– Вышел глотнуть свежего воздуха. За исключением Джейни я там никого не знаю.

Она смотрит на него с неприкрытым детским любопытством.

– Вы с моей кузиной – любовники?

Он смущен не вопросом, а тем фактом, что этот вопрос вызывает у него смех. Ходжес даже сожалеет, что не оставил Холли наедине с запретной недокуренной сигаретой.

– Скажем так, мы близкие друзья. Давайте на этом и остановимся.

Она пожимает плечами и выпускает дым через ноздри.

– Мне без разницы. Я думаю, женщина должна иметь любовников, если у нее есть такое желание. У меня – нет. Мужчины меня не интересуют. И не потому, что я лесбиянка. Не подумайте ничего такого. Я пишу стихи.

– Да? Правда?

– Да, – и без паузы, словно продолжая тему: – Моя мама не любит Джейни.

– Неужели?

– Она считает, что Джейни не должны были достаться все деньги Оливии. Говорит, что это несправедливо. Возможно, она права, но мне все равно.

Она кусает губы, вызывая у Ходжеса тревожащее чувство déjà vu, и ему требуется лишь секунда, чтобы понять: Оливия Трелони точно так же кусала губы на полицейских допросах. Близкое родство дает о себе знать. Почти всегда так и бывает.

– Вы не заходили в зал прощания, – говорит он.

– Нет, и не пойду, и она меня не заставит. Я никогда не видела мертвеца – и не хочу сегодня увидеть впервые. Мне будут сниться кошмары.

Она тушит окурок о боковину ступеньки, не трет, а ударяет раз за разом, пока не перестают лететь искры и не разрывается фильтр. Лицо у нее белое, как стакан с молоком, ее начинает трясти (колени буквально стучат друг о друга), и если она не перестанет грызть нижнюю губу, наверняка брызнет кровь.

– Это самое худшее, – говорит она. Уже не бормочет; наоборот, ее голос прибавляет силы, еще немного – и перейдет в крик. – Это самое худшее, самое худшее, это самое худшее!

Он обнимает ее дрожащие плечи. На мгновение дрожь усиливается, все тело ходит ходуном. Он ожидает, что сейчас она вскочит и убежит (задержавшись лишь для того, чтобы обозвать его бабником и влепить оплеуху). Но дрожь затихает, и она кладет голову ему на плечо. Учащенно дышит.

– Вы правы, – говорит он. – Это худшая часть. Завтра будет проще.

– Гроб закроют?

– Да, – он собирается попросить об этом Джейни, потому что в противном случае ее кузина опять будет сидеть в компании катафалков.

Холли смотрит на него. Лицо такое открытое. Ничего-то в ней нет, думает он. Такая наивная, такая бесхитростная. Впоследствии Ходжес поймет, что заблуждался, но сейчас вновь вспоминает Оливию Трелони. Ее травила пресса, травили копы. Включая его самого.

– Вы обещаете, что его закроют?

– Ага.

– Точно?

– Честное скаутское, – потом, все еще думая об Оливии и компьютерном яде, который подсыпал ей Мистер Мерседес, спрашивает. – Вы принимаете свои лекарства, Холли?

Ее глаза округляются.

– Как вы узнали, что я принимаю лексапро? Она вам сказала?

– Никто мне не говорил. Да и зачем? Я двадцать семь лет отслужил детективом, – он крепче обнимает ее за плечи, потом прижимает к себе. – А теперь ответьте на мой вопрос.

– Таблетки у меня в сумочке. Сегодня я их не принимала, потому что… – она пронзительно смеется. – Потому что от них мне хочется писать.

– Если я принесу вам стакан воды, вы примете лекарство?

– Да. Ради вас, – вновь открытый взгляд, взгляд маленького ребенка в теле взрослого. – Вы мне нравитесь. Вы хороший человек. Джейни повезло. Мне в жизни никогда не везло. У меня даже бойфренда не было.

– Я принесу вам воды, – говорит Ходжес и поднимается. Возле угла здания оборачивается. Она пытается раскурить новую сигарету, но это трудно, потому что дрожь вернулась. Холли держит одноразовую зажигалку “Бик” двумя руками, как стрелок в полицейском тире – пистолет.

Когда Ходжес возвращается в зал “Вечный покой”, Джейни спрашивает, где он был. Он рассказывает и интересуется, можно ли будет закрыть гроб на завтрашней панихиде.

– Думаю, только так удастся ее сюда привести, – добавляет он.

Джейни смотрит на свою тетю, окруженную пожилыми женщинами: они о чем-то оживленно беседуют.

– Эта сука даже не заметила, что Холли здесь нет, – говорит она. – Знаешь, я уже решила, что завтра гроба здесь не будет вовсе. Я попрошу распорядителя похорон убрать его, а если тетушке Ша это не понравится, она может катиться к черту. Скажи это Холли, хорошо?

Скромно держащийся в стороне распорядитель похорон проводит Ходжеса в комнату с напитками и закусками. Взяв бутылку воды “Дасани”, Ходжес идет на автомобильную стоянку. Передает Холли слова Джейни и сидит рядом с ней, пока она не принимает маленькую белую “таблетку счастья”. Когда таблетка уже в желудке, Холли ему улыбается:

– Вы мне действительно нравитесь.

Воспользовавшись выработанной на службе привычкой убедительно лгать, Ходжес отвечает теплым голосом:

– И вы мне, Холли».

Но если вкратце – я вижу в Холли из книг навязчивую манию с огромным комплексом неполноценности. Персонаж, Холли, которого создал Ричард [8], был скорее, я бы сказал, человеком с аутистическим спектром, что-то вроде… как вы называете человека, который просто очень способен в одной области, ну, знаете, того, кто умеет мгновенно считать в уме? Холли – та самая Холли из сериала – это человек, который может вспомнить автора песни, написанной 35 лет назад, но не слушала ни одной из них.

– Вы верите, что некоторые люди обладают особыми способностями восприятия?

– О, да. Сам видел. Мы были хорошими друзьями со Стивеном Джеем Гулдом. Мы делили места в Фенуэй-парке. А он взял с собой сына. Его сын был в спектре аутизма. И он говорил: скажите, когда ваш день рождения и сколько вам лет. И если бы вы это сделали, он бы сразу назвал вам дату вашего рождения. У него просто был этот особый талант в голове. Есть дети, которые могут внезапно сесть и поиграть на пианино, – они просто слышат музыку в своих головах, или есть дети семи-восьми лет, которые являются шахматными вундеркиндами. Вот! Я это слово и искал – вундеркинды.

Итак, да, есть люди, обладающие особыми способностями. Это то самое, что меня больше всего восхищает во всем спектре, в котором я пишу, а он довольно широк. Пусть люди называют меня автором в жанре ужасов, если захотят – это нормально. Пока я получаю чеки за книги, я этому рад. Но я думаю, что делаю гораздо больше, чем просто пугаю. Меня интересует тайна того, кто мы есть и на что мы способны.

– Знаете, в начале истории Холли Гибни в вашей новой книге «Будет кровь» вы упомянули, что детектив, который работал с Холли в книге «Чужак», полностью изменил свое восприятие реальности, потому что в том инциденте он столкнулся с тем, что выходит за пределы понимания. Он увидел что-то иррациональное, антинаучное, саму сущность зла.

Чувствуете ли вы, что живете в другой реальности, чем другие люди? (Смеется.) Понимаете, о чем я? Потому что вы всегда пишете о вещах, которые находятся за пределами нашего восприятия и за пределами того, что мы считаем реальным, видимым, воспринимаемым миром.

«На рассвете первого полного дня после их возвращения во Флинт-Сити Ральф Андерсон снова стоял у окна своей спальни, задумчиво глядя на Холли Гибни, которая снова сидела в шезлонге на заднем дворе. Убедившись, что Дженни спит (и тихонько похрапывает), Ральф вышел из спальни и спустился вниз. Он вовсе не удивился, увидев на кухне дорожную сумку Холли, уже собранную и готовую к отъезду. Да, эта женщина легка на подъем и всегда все решает сама. К тому же Ральф был уверен, что ей не терпелось скорее убраться из Флинт-Сити.

В прошлый раз, когда они с Холли беседовали в саду на рассвете, Дженни разбудил запах кофе, поэтому сегодня Ральф взял апельсиновый сок. Он любил свою жену и ценил ее общество, но есть вещи, которые должны остаться только между ним и Холли. После всего, что они пережили вместе, их связали незримые узы, связали раз и навсегда, даже если они никогда больше не встретятся.

– Спасибо, – сказала она и осушила одним глотком полстакана. – Нет ничего лучше, чем стакан апельсинового сока с утра пораньше. Кофе может и подождать.

– Во сколько у тебя самолет?

– В одиннадцать пятнадцать. Я уеду в восемь, – она смущенно улыбнулась, заметив его удивленный взгляд. – Да, я патологически ранняя пташка. “Золофт” помогает справляться со многими проблемами, но тут он бессилен.

– Ты хоть чуть-чуть поспала?

– Да, немножко. А ты?

– Да, немножко.

Какое-то время они молчали. Где-то в глубине сада запела первая птица, выдав звонкую, нежную трель. Другая ответила.

– Плохие сны? – спросил Ральф.

– Да. У тебя тоже?

– Да. Эти черви…

– Мне долго снились кошмары после Брейди Хартсфилда. Оба раза, – она легко коснулась его руки и тут же убрала пальцы. – Сначала каждую ночь, потом все реже и реже.

– Они когда-нибудь прекратятся совсем, как ты думаешь?

– Думаю, нет. И наверное, я не хочу, чтобы они прекращались. Через сны мы прикасаемся к незримому миру. Это особый дар.

– Даже плохие сны?

– Даже плохие.

– Мы будем на связи?

Кажется, она удивилась его вопросу.

– Конечно, мы будем на связи. Мне интересно, чем все закончится. Я вообще любопытная. Иногда это доводит меня до беды.

– А иногда и отводит беду.

Холли улыбнулась.

– Хотелось бы верить, – она залпом допила сок. – Вам предстоит еще многое сделать, и, думаю, мистер Сэмюэлс вам поможет. Он немного напоминает мне Скруджа после того, как тот увидел трех духов Рождества. И ты, кстати, тоже.

Ральф рассмеялся:

– Билл сделает все что сможет для Марси и ее дочерей. И я ему помогу. Нам нужно хоть как-то загладить свою вину.

Холли кивнула:

– Да, сделайте все возможное и даже больше, а потом… живите дальше. Не вините себя за прошлое, потому что иначе былые ошибки сожрут вас живьем, – она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, что делала очень редко. – Я знаю не понаслышке.

В кухне зажегся свет. Дженни проснулась и спустилась вниз. Уже совсем скоро они втроем будут пить кофе, сидя за столиком для пикников, но пока Ральф с Холли оставались вдвоем, ему надо было сказать ей кое-что еще. Кое-что важное.

– Спасибо, Холли. Спасибо, что приехала сюда к нам. Спасибо, что поверила. И заставила меня поверить. Если бы не ты, мы бы его не нашли.

Она улыбнулась. Улыбнулась по-настоящему, той лучезарной улыбкой, что так нравилась Ральфу.

– Пожалуйста. Но я рада вернуться к розыску неплательщиков алиментов и пропавших домашних животных.

Дженни крикнула им с порога:

– Кто будет кофе?

– Все будут кофе! – крикнул в ответ Ральф.

– Я сейчас к вам приду! Займите мне место!

Холли произнесла так тихо, что Ральфу пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать ее слова:

– Он был злом в чистом виде.

– Не буду спорить, – согласился Ральф.

– Но есть еще кое-что… Я все думаю об этом обрывке, который ты нашел в фургоне. Помнишь, мы обсуждали возможные объяснения, как он вообще там оказался?

– Да, помню.

– Мне они кажутся маловероятными. Его вообще не должно было быть там, в кабине, но он все-таки был. И если бы не этот обрывок, – ниточка к событиям в Огайо, – эта тварь до сих пор разгуливала бы на свободе.

– Я не совсем понимаю, к чему ты ведешь.

– Все просто, – сказала Холли. – В мире есть силы зла, но есть и силы добра. Я так считаю, я в это верю. Отчасти, наверное, потому, что иначе я просто сошла бы с ума, размышляя об ужасах, творящихся в мире. Но еще и потому… даже не знаю, как это сказать… потому что есть подтверждения. Разве нет? Не только здесь, но и повсюду. Везде и всегда. Как будто некая сила пытается восстановить равновесие. Когда тебе будут сниться кошмары, Ральф, вспоминай этот крошечный клочок бумаги.

Он не ответил, и Холли спросила, о чем он думает. Хлопнула задняя дверь: Дженни с кофе. Их время наедине почти истекло.

– Я думаю о Вселенной. Она действительно бесконечна и необъяснима, да?

– Да, – сказала она. – Нет смысла даже пытаться ее объяснить».

– Да. Я вас услышал. Думаю, 20 часов в день я живу в той же реальности, в которой живут все остальные.

Но вот остальные четыре часа… Если вы когда-нибудь спросите меня, как это происходит, или почему это происходит, я должен вам сказать, что для меня это такая же загадка, как и для всех остальных. Все, что я знаю, это то, что когда я сажусь перед… ну, теперь это компьютер с открытым «Вордом», а раньше была пишущая машинка, – все меняется.

И за все те годы, что я занимаюсь этим с тех пор, как я обнаружил в себе талант, когда мне было 7 или 8 лет, я все еще чувствую то же самое, что и в первые дни, а именно: я собираюсь покинуть обычный мир и уйти в мой собственный. И это замечательный, волнующий опыт. Я очень благодарен, что он у меня есть.

– Почему, когда вы оставили реальный мир, вы сделали свой собственный таким жутким?

– Вообще-то пугать людей интересно. Я как маленький мальчик из рассказа Чарльза Диккенса – я хочу, чтобы у вас мурашки по коже бегали. И это нормально. Но что меня как писателя действительно интересует, к чему я возвращаюсь снова и снова, так это вторжение неожиданного и странного в нашу повседневную жизнь. И я думаю, что это своего рода почетная тема, потому что мы все сталкиваемся с неожиданными вещами. Сейчас через это проходит все Человечество. Поэтому мне нравится исследовать тот мир, где с обычными людьми происходит что-то странное.

– Ранее вы писали в «Чужаке» и теперь упоминаете в «Будет кровь» историю Эль Куко, мифическую историю родом из испанской и латиноамериканской культур. Почему бы вам не описать Эль Куко и заодно не рассказать, почему вас заинтересовала эта история?

– Я открыл для себя Эль Куко после того, как начал работать над «Будет кровь». Я знал, что здесь будет другой Чужак, потому что именно об этом была книга. Мне интересно исследовать идею внешнего зла. Меня утешает мысль, что может существовать зло, которое не исходит из сердец и умов людей. И как только я построил модель с тварью, способной принимать чужие лицо и форму, которое могло стать двойником человека, я начал искать мифы, которые смог бы обыграть. И вот в одной детской книжке я нашел на самом деле Эль Куко.

– Итак, опишите Эль Куко.

– Эль Куко – существо, которое живет страхом и болью других людей. В мифах он забирает плохих детей. Это очень худой мужчина в черном пальто с белым лицом. Поэтому мы рассказываем детям (а ведь именно детям предназначены наши самые страшные истории), что если они будут вести себя плохо, то увидят, как Эль Куко ползает по потолку их спальни. Я протащился от этого образа – высокий, худой мужчина в черном пальто, ползающий по потолку как паук. И еще у него есть сумка, в которую он засовывает плохих детей. Так вот, он сует тебя, дрянной мальчишка, в сумку и утаскивает в свое логово в темной пещере. И там он убьет тебя, натрет твой жир на свое тело, регенерирует и станет молодым.

– Вау. Так много всего. Но мысль о том, что Эль Куко питается страхом и горем… я имею в виду, что именно в страхе и горе ты наиболее уязвим.

– Да, это так. И одна из вещей, которую я нахожу чрезвычайно мощной, и которую я хотел использовать, заключалась в том, что Эль Куко начинает с того, что заставляет кого-то – в романе «Чужак» это Терри Мейтленд – взять на себя ответственность, если хотите, за свое преступление. Но затем это существо слоняется вокруг и питается горем, болью и страданиями всех, через кого переступил. Вся семья Фрэнки Петерсона в конечном итоге погибает из-за Эль Куко. И Эль Куко пытается сделать то же самое с семьей Терри Мейтленда, начиная с детей, которые наиболее уязвимы.

Итак… мне понравилась эта идея. В финале книги и мини-сериала я поместил логово Эль Куко в пещеру – придерживался легенды, насколько мог.

«– Выключить свет? – спросил Хоуи.

– Нет, не надо, – ответила Холли. – Это не развлечение, а информация. Хотя фильм короткий, всего восемьдесят семь минут, мы не будем смотреть его весь. Только самое начало, – она боялась, что будет нервничать, но, как ни странно, нервозности не было. По крайней мере пока. – Но прежде чем мы приступим к просмотру, мне нужно кое-что вам объяснить. Наверняка вы уже сами все поняли. Хотя, возможно, ваш разум еще не готов принять правду.

Они все молча смотрели на нее. Эти взгляды, эти глаза… Ей самой с трудом верилось, что она решилась на такое отчаянное предприятие: она, Холли Гибни, робкая серая мышка, которая в школе всегда сидела на задней парте и никогда не поднимала руку, а в те дни, когда у них была физкультура, надевала спортивную форму под школьную, чтобы не раздеваться перед одноклассницами. Холли Гибни, которая, даже будучи взрослой девушкой за двадцать, никогда не решалась перечить матери. Холли Гибни, которая дважды теряла рассудок.

Но это было до встречи с Биллом. Билл в меня верил, и ради него я сумела стать лучше. Сумела преодолеть свою слабость. И сумею сейчас, ради этих людей.

– Терри Мейтленд не убивал Фрэнка Питерсона, а Хит Холмс не убивал сестер Ховард. Эти убийства совершены чужаком. Я называю его чужаком, потому что он не отсюда. Сейчас вы поймете, что я имею в виду. Он использует против нас нашу собственную современную науку, нашу собственную современную криминалистику, но его главное оружие – наше неверие. Наш отказ в него верить. Мы привыкли опираться на факты, и иногда, когда факты противоречат друг другу, мы чуем след чужака, но никогда не идем по следу. Он это знает. Он этим пользуется.

– Мисс Гибни, – произнесла Дженни Андерсон, – вы хотите сказать, что этот чужак – сверхъестественное существо? Что-то вроде вампира?

Холли задумалась, кусая губы.

– Я пока не готова ответить на этот вопрос. Давайте вернемся к нему чуть позже. Сначала я покажу вам фрагмент фильма. Это мексиканский фильм. Он был дублирован полвека назад, и здесь, в Америке, его крутили на двойных сеансах в автокинотеатрах. По-английски он называется “Мексиканские девушки-борцы сражаются с монстром”, но по-испански…

– О господи, – сказал Ральф. – Что за бред?

– Замолчи, – шикнула на него Дженни. Она говорила вполголоса, но все равно было слышно, что она не на шутку рассержена. – Дай ей договорить.

– Но…

– Ты не видел его прошлой ночью, когда он заявился к нам в дом. А я видела. Пусть она договорит.

Ральф скрестил руки на груди, точно так же, как Сэмюэлс. Это был выразительный жест. Холли хорошо знала, что он означает. Я все равно не стану слушать. Она продолжила свой рассказ:

– По-испански фильм называется “Rosita Luchadora e Amigas Conocen El Cuco”. Если перевести дословно…

– Точно! – воскликнул Юн, и все подпрыгнули от неожиданности. – А я не мог вспомнить, как его звали. Помнишь, Ральф? Когда мы с тобой завтракали в ресторане в субботу. Страшная сказка, которой abuela пугала мою жену, когда та была совсем pequeña!

– Еще бы я не помнил, – сказал Ральф. – Человек с черным мешком, который убивает детишек и растирается их жиром… – он резко умолк, задумавшись – вопреки собственной воле – о Фрэнке Питерсоне и сестрах Ховард.

– Что он делает? – переспросила Марси Мейтленд.

– Пьет их кровь и растирается их жиром, – ответил Юн. – Если верить легендам, это дает ему вечную молодость. Эль Куко. Так его зовут. Эль Куко или Эль Кукуй.

– Да, – сказала Холли. – В Испании его называют El Hombre con Saco. Человек с мешком. В Португалии – Тыквенная Голова. Когда детишки в Америке вырезают из тыкв фонари на Хэллоуин, они вырезают портреты Эль Куко, точно так же, как делали дети в Иберии сотни лет назад.

– Есть еще детская песенка об Эль Куко, – добавил Юн. – Abuela иногда пела ее на ночь. Duérmete, niño, duérmete ya… Дальше не помню.

– Спи, детка, спи, – сказала Холли. – Эль Куко прячется на чердаке, он пришел тебя съесть.

– Отличная колыбельная песенка, – заметил Алек. – Чтобы малышам сладко спалось.

– Господи, – прошептала Марси. – И что-то подобное проникло к нам в дом? И сидело на кровати моей дочери?

– Да и нет, – ответила Холли. – Давайте посмотрим фильм. Первые десять минут. Думаю, этого будет достаточно».

– Вы выросли в методистской церкви. Вы ходили в церковь в детстве. Учитывая ваши писательские наклонности, вас особенно интересовали истории о Сатане?

– Нет, я бы не сказал, что меня особенно интересовали истории о Сатане. Меня больше интересовала идея о том, что Сатана заставляет нас делать ужасные, ужасные вещи. И я бы сказал, что больше всего мое воображение возбудила история Иова. И мне понравился этот язык, Ветхий Завет, язык короля Иакова, где история начинается со слов, что Бог говорит Дьяволу: «Что ты задумал, Сатана?» И Сатана говорит: «О, я ходил по земле вверх и вниз, чтобы увидеть, какие страдания я могу причинить».

И тогда они заключают пари на Иова, который, по сути, такой терпила, который не делает ничего плохого, и Бог говорит: делай с ним все, что хочешь, но чтоб с его собственной головы и волос не упал – и мы посмотрим, как он себя поведет. Вот у парня погибает урожай. У парня умирает скот, а затем умирают и все его дети. И после всего этого – вот тут-то я и выпал в осадок – у его истории счастливый конец (смеется). Иов снова женится и заводит еще детей.

– Расскажите мне больше о том, почему вы находите эту историю такой интересной.

– Ну, я думаю, главным образом потому, что идея о том, что Дьявол может вмешиваться в человеческие жизни, которая восходит к самой идее «можно или нет», – это вопрос, который увлекал меня всю мою жизнь. Существует ли такое понятие как внешнее зло? Существуют ли демоны, черти, призраки, предметы, ужасные вещи, которые приходят к нам извне, или все это встроено в нашу ДНК?

Библия предпочитает и то, и другое. Есть история об Иове, где Дьявол и Бог совместно вызывают все это. А еще есть история о древе познания добра и зла, где во всем обвиняют Еву, которая просто… чувак, она не могла оторвать глаз от этого яблока и говорила, что это, должно быть, действительно хорошо, – или истории Моисея и всех людей, которые построили золотого тельца, потому что это человеческие недостатки, это человеческая слабость. Так что мне хочется думать, что существует внешнее зло, в котором нет нашей вины.

– Я хочу зачитать ваш недавний пост в «Твиттере» [9]: «Если вы считаете, что искусство бесполезно, попробуйте провести время на карантине без музыки, книг, стихов, фильмов и картин». Что побудило вас написать это? Вы думаете, люди считают искусство бесполезным?

– Я этого не писал. Я сам увидел это в «Твиттере» и перепостил. Я не комментировал или что-то в этом роде. Я просто разместил это. Я никогда не думал, что кто-то предположит, что это написал я. Но у поста было ужасно много ретвитов. И что меня поразило, когда я его опубликовал, так это то, что всем нам нужны спасательные люки, даже в самые обычные времена, когда мы можем выйти на улицу и общаться с людьми, мы можем встретиться на улице, мы можем поболтать, мы можем пойти в кино – о, боже мой, Терри, как я скучаю по походам в кино…

– Я тоже.

– …Знаешь, просто сидеть там с… о, да. Я скучаю по людям. Я скучаю по походу в ресторан и посиделкам, разговорам с кем-то, веселью. Я этого лишен. Я сижу дома. Меня пугает мысль о том, что было бы если бы у меня не было хорошей книги, в которую я мог бы убежать. Сейчас я читаю замечательную книгу Меган Эбботт «Как ты смеешь». Замечательная история. У меня есть «Netflix» – боже, благослови «Netflix». Я смотрю замечательный сериал «Вавилон – Берлин».

Поэтому я могу сбежать от коронавируса. Я могу выйти из карантина и вернуться в Берлин 1929 года. Это запасной выход. Это способ использовать свое воображение как силу добра, где вы действительно можете, притворяясь, усилить свое спокойствие. Вы можете взять небольшой отпуск от всего, что происходит. В этом цель искусства. Неважно, сериал или фильм – это даже могут быть стихи. Это может быть выход на улицу и созерцание весны, которая только начинается.

Я думаю, что каждый день мне нравится выделять несколько минут, чтобы сказать: «Это моя жизнь; я присутствую в своей жизни в этот момент, и это то, что я вижу, и это то, что я чувствую». Я думаю, ты не можешь тратить на это весь день. Ты бы сошел с ума от своей вечной любви. Но иногда можно. Знаешь, ничего хорошего просыпаться ночью и думать: «Кажется, я что-то слышал под кроватью». Возможно, это не так уж и хорошо. Но это палка о двух концах. В этом есть хорошая сторона. В воображении есть и светлая сторона, и темная. И я уверен, что мы все через это проходили. И я надеюсь, что сегодня вечером, Терри, когда ты ляжешь спать…

– (Смех).

– …Что ты будешь прятать ноги под одеяло, потому что тебе страшно, и я бы не хотел, чтобы ты думал об этом после того, как погаснет свет. Это было бы так – пожалуйста, не думайте о руке, выползающей из-под вашей кровати…

– (Смех).

– …Такой холодной руке, которая слегка сжимает твою лодыжку. Я имею в виду, вы ведь не будете думать об этом, правда?

– Не буду. Посреди ночи меня пугает не это. Вы знаете, что меня пугает. Но это заставляет меня задуматься, например, как вы относитесь к своим историям в такое время как это? Я имею в виду, что ваши истории о человеческой природе, человеческих уязвимостях и вещах за пределами нашего восприятия отчасти предназначены для того, чтобы пугать людей. Вам нравится пугать людей. Часть ваших историй связана с миром ужасов. И мы окружены именно этим – сейчас мы живем в романе ужасов. Итак, в чем вы видите роль, ну, скажем, фантастики ужасов или фильмов ужасов, когда сам мир такой пугающий?

– Ну, это как сны, не так ли? Вы можете окунуться в мир, который, как вы знаете, нереален. Но если творец хорош – будь то режиссер, или писатель, или, может быть, даже художник – на какое-то время вы способны поверить в этот мир, потому что его образ и его отображение настолько реальны, что вы можете окунуться в него. И все же всегда есть часть вашего разума, которая понимает, что это ненастоящее, что это выдумка.

– Стивен, большое вам спасибо, что поговорили с нами. Спасибо вам за ваши книги. И я желаю вам и вашей семье крепкого здоровья. И будьте здоровы. Спасибо.

– Спасибо. И возвращаясь к вам – будьте здоровы и будьте в безопасности.