Беседовал Эдриенн Вестенфельд

Esquire

3 августа 2021 Г.

«Знал, что так бывает? Что можно сидеть перед компьютерным экраном или с блокнотом и карандашом в руках – и менять мир?» – спрашивает персонаж романа Стивена Кинга «Билли Саммерс», только что написавший свое первое художественное произведение. Это могло бы описывать самого Кинга – легендарного рассказчика, автора более шестидесяти мировых бестселлеров, который сейсмически изменил мир из-за экрана.

Новый труд Кинга начинается с знакомой предпосылки: Билли Саммерс, бывший снайпер морской пехоты, принципиальный наемный убийца накануне выхода на пенсию, соглашается на последнее задание. С астрономическим гонораром в $2 миллиона Билли внедряется под прикрытием, чтобы убить преступника, но легенда, придуманная работодателями, задевает его за живое: выдав себя за писателя, арендующего офис в бизнес-центре, заядлый читатель Билли берется за написание своей слегка беллетризованной автобиографии, раскрывая травмы детства и тяжелую службу в Ираке. Не будет спойлером сказать, что при выполнении задания все идет наперекосяк, и Билли пускается в бега. Его побег осложняется Элис – молодой женщиной, которую он спасает после жестокого группового изнасилования. Она становится неожиданной союзницей в его планах мести. Билли и Элис путешествуют от Рино до Лонг-Айленда и знакомого Кингу Сайдвиндера в Колорадо. Все это время Билли переосмысливает истории, которые он впитал о своей профессии как «мусорщика с пистолетом», задаваясь вопросом: может ли тот, кто отнимает жизни, пусть даже плохих людей, считаться хорошим? Вспоминая афоризм Тима О'Брайена о том, что художественная литература – «это путь к правде», Билли пишет, чтобы разобраться в хаосе своего прошлого и настоящего, создавая трогательную историю о том, как вымысел может искупить, исцелить и дать силы.

Поклонники Кинга могут удивиться, обнаружив, что «Билли Саммерс» почти лишен сверхъестественного, но то, как непревзойденный мастер ужасов бесшовно переходит в жанр нуарных триллеров, доказывает, что Кинг все еще может удивлять нас спустя десятилетия. Кинг поговорил с Esquire из своего дома в Мэне о связи своих романов, влиянии пандемии на литературу и о том, как «Билли Саммерс» вернул его к истокам как писателя.

– С чего для вас начался этот роман?

– Для меня романы рождаются фрагментами. Я просто собираю в голове кусочки, и постепенно они начинают соединяться. С «Билли Саммерсом» первым было вот что: я увидел человека в подвальной квартире, смотрящего в окно, как в перископ, на ноги прохожих на тротуаре. Я играл с этим образом. Что он там делает? Почему он там? Что это значит? После этого я представил того же человека в офисном здании, на пятом или шестом этаже рядом с судом. Что он там делает? Он собирается застрелить кого-то. Плохого парня.

Эти две идеи начали соединяться. Я подумал: «Он застрелит этого негодяя, а потом будет прятаться в той подвальной квартире, где мимо проходят все эти ноги». Эти две вещи постепенно разрослись в целую историю. Со мной так бывает не всегда, но здесь получилось, и из этого вышел роман. Улавливаете смысл?

– Полностью. Мне нравится, как вы описываете это как «игру». Часто это забывается; мы забываем, что писать может быть весело и задорно.

– Для меня настоящее удовольствие было вот в чем: я думал об этом парне в офисе, готовящемся к выстрелу. Я очень четко видел угол. Я подумал: «Как он отсюда уйдет?» До начала книги я застрял именно на этом – но мне все равно было весело об этом размышлять. Постепенно у меня появилась идея, как он может сбежать. Потом я подумал: «Нужна какая-то история вокруг этих двух образов». Тогда я начал размышлять: «А что, если этого парня подставляют, чтобы он убил очень плохого человека?» Потом я вспомнил знаменитое «последнее дело». Столько фильмов и книг о последнем деле, которое всегда идет не так. Я сказал себе: «Почему бы не обыграть это и не написать историю в духе крутого нуара?» В молодости я любил читать такое – книги Джима Томпсона и Элмора Леонарда. И понеслось.

– Вы пишете: «Если нуар – это жанр, то “последнее дело” – его поджанр». Почему истории о «последнем деле» стали культурной иконой, и как вы переосмыслили этот троп?

– Все болеют за парня, чтобы он выпутался. Один из великих примеров – «Асфальтовые джунгли» со Стерлингом Хейденом. Есть еще «Уйти по-английски» с Стивом Маккуином и Эли Макгроу. В таких делах всегда что-то идет не так, но вы всегда надеетесь, что парень в центре событий, у которого доброе сердце, выберется. Думаю, всем нам нравится представлять, как бы мы поступили в такой ситуации. Нам нравится давать волю воображению и ненадолго притворяться, что мы по ту сторону закона. «Билли Саммерс» не сильно отличается от моих сверхъестественных книг в том смысле, что вы хотите, чтобы читатель отправился туда, куда он обычно не ходит.

– Писатели много говорят о поиске голоса персонажа, но в «Билли Саммерс» вы поставили перед собой интересную задачу: найти не только голос для истории от третьего лица, но и голос, который Билли создает в своей собственной истории. Как вы нашли письменный голос Билли и определили, как он должен звучать, рассказывая историю своей жизни?

– Я хотел, чтобы в детстве он звучал как ребенок. У него есть образ «туповатого себя», и он хорошо понимает, что когда он пишет это на ноутбуке, который дал ему работодатель, его, вероятно, подслушивают. Это добавляет сложности попытке писать так, чтобы это звучало как его «туповатая» личина – парень, который читает комиксы про Арчи и никогда не возьмется за роман Эмиля Золя или Чарльза Диккенса.

Билли намного умнее тех, на кого он работает, и это очень забавно. Но для меня сложность заключалась в том, чтобы писать как человек без особого таланта или того интеллекта, который мы обычно связываем с писателями. Я подумал: «Смогу ли я?» Потом я вспомнил «На смертном одре», где Бенджи Компсон начинает со слов: «Он был в высокой траве, и они били». Постепенно понимаешь, что он говорит о гольфе. Еще есть «Цветы для Элджернона», где парень сначала тупой, а потом умнеет. Это немного похоже на то, что пишет Билли, потому что, взрослея, он начинает писать более по-взрослому. После провала задания, когда он прячется, он чувствует огромное облегчение, что почувствовал и я. Я сказал себе: «Теперь я могу писать как человек, который умен настолько, насколько Билли на самом деле».

– Вы упомянули Золя и Диккенса. Здорово мельком увидеть писателей, которыми восхищается Билли. Как вы определяли его вкус в литературе?

– Когда мы впервые встречаем Билли, он думает о «Терезе Ракен» – одном из ранних романов Эмиля Золя, довольно жутком. Я подумал: «Ну, этот парень, наверное, прочитал почти все, но держит это при себе». Поэтому он упоминает разных писателей: Тима О'Брайена, Эмиля Золя, Чарльза Диккенса. Я предполагаю, что читатель скажет: «Он, наверное, очень начитан. Он читал Хемингуэя и Фолкнера, потому что он говорит о “На смертном одре”». Он начитанный парень, но просто держит это при себе.

– В сценах, где Билли пишет автобиографию, вы погружаете нас в процесс принятия решений во время письма. Включать ли определенную сцену? Менять ли имя? Объяснять ли устройство винтовки M-151? Каково это – войти в сознание человека, который делает это впервые, когда вы пишете уже более шестидесяти романов?

«Билли резко выныривает из сна о прошлом. Идет на кухню, ополаскивает лицо холодной водой. Внезапно он оказался на распутье, хотя с берега дорога выглядела идеально прямой. Быть может, нет никакой разницы, какой путь он выберет. А может, разница все-таки есть.

Все из-за треклятого M-151 – зрительной трубы, с помощью которой наводчик рассчитывает расстояние от дульного среза до цели, причем со сверхъестественной (по крайней мере для Билли) точностью. Это расстояние нужно для расчета поправок для установленной дистанции, которые указываются в угловых минутах. Во всем этом не было необходимости, когда Билли планировал убийство Джоэла Аллена, но в 2004-м (при условии, что Аммар Джассим вообще выйдет на улицу) дистанция была гораздо больше.

Надо объяснять это непосвященному читателю – или нет?

Если Билли начнет объяснять, выходит, он все-таки ждет (или хотя бы надеется), что кто-то прочитает его писанину. Если нет – получается, не ждет. Ни на что не надеется. Итак?..

Стоя у кухонной мойки, он мысленно переносится в тот день, когда услышал по радио одно интервью. Дело было вскоре после его возвращения из песков. Наверное, шло какое-то ток-шоу по Национальному общественному радио, участники которых всегда кажутся очень умными и объевшимися прозака. На сей раз брали интервью у старичка-писателя, чьи романы гремели на всю страну в ту пору, когда известным литератором мог быть только белый мужчина со склонностью к алкоголизму. Билли хоть убей не помнил, как его звали, но точно не Гор Видал (не язвил) и не Трумен Капоте (не жеманничал и не крякал). Зато Билли хорошо запомнил его ответ на вопрос ведущей о рабочем процессе. “Садясь за работу, я стараюсь не забывать о двух людях – о себе самом и о постороннем человеке”.

Это воспоминание вновь возвращает Билли к M-151. Он может описать устройство этого прибора. Может объяснить, для чего он нужен. Может растолковать, почему угловые минуты в данном случае даже важнее дистанции, хотя две эти величины всегда идут рука об руку. Да, он способен все это сделать, но необходимости нет – если он пишет для себя. А если для постороннего?..

Спустись на землю, говорит себе Билли. Ты тут единственный посторонний.

Ну и что? Писать можно и для себя, ничего страшного. Никого не интересует его… Как это лучше назвать?

– Профпригодность, – бормочет он себе под нос, возвращаясь к ноутбуку и в очередной раз принимаясь за книгу».

– Это было весело. Это вернуло меня к началу, к чувству свободы, когда я обнаружил, что могу управлять историей. Это опьяняющее чувство – осознание, что ты можешь рассказать историю и немного раскрыть себя. Ту часть себя, которую ты хочешь раскрыть в этой конкретной истории, по крайней мере. Так что мне очень понравилась эта часть.

Я также хотел дать Билли это чувство свободы. Он пишет о вещах, которые хранил в уме и сердце, и это очень важные части того, кем он стал – киллером. Конечно, Билли совсем не глуп. На самом деле он очень умен. Постепенно, по мере написания своей истории, его защитные механизмы начинают рушиться. Он понимает, что фраза «я убиваю только плохих людей» – это своего рода обман. Он приходит к осознанию, что сам является плохим человеком. Фактически, он говорит это Элис ближе к концу книги: «Если ты останешься со мной и будешь жить этой жизнью, ты пропадешь». Он обретает это самосознание. Не знаю, случается ли так в реальной жизни, но в лучших романах – да. По крайней мере, в тех, что мне нравятся.

– Вам что-то дало написание этого романа?

– Да. Думаю, с каждой книгой, особенно значимой для вас, вы узнаете о себе что-то новое. Вы открываете, во что верите, и это проявляется в книгах. Но это, думаю, читатели должны решать сами.

– В книге Билли подробно пишет о битве за Фаллуджу. Что вас так заинтересовало в той битве и том моменте времени?

– Дело в том, что Билли – отличный стрелок. Во многом это практические соображения. Он отличный стрелок. Где он научился стрелять? Конечно, эта способность врожденная, потому что он смог застрелить человека, убившего его сестру. Он убийца с самого начала, даже в детстве. Первый человек, которого он убил, был плохим. Я сказал себе: «Где человек может отточить навыки, необходимые для такого выстрела, который я представляю?» Для Билли это не дальняя дистанция, но для любого другого – дальняя.

Я подумал: «Он учится быть снайпером». Потом я огляделся и подумал: «Ему лет столько-то лет. Сейчас такой-то год. Где он мог участвовать в бою?» К сожалению, всегда есть какое-то место. Америка участвовала во многих войнах за время моей жизни. Билли слишком молод для Вьетнама, но идеально подходит для Ирака. Я посмотрел на годы и начал исследовать Фаллуджу, потому что там шли самые жестокие бои, дом за домом, квартал за кварталом, которые вели армия и морпехи, так что это было оно.

– Говоря о практических соображениях, в разных моментах истории вы намекаете на надвигающуюся пандемию. Вы пишете:

«Ни он, ни она – да и вообще никто – пока не догадываются, что через полгода Америку и весь мир захватит отбившийся от рук вирус, но к четвертому дню Билли и Элис успевают получить примерное представление о том, что такое самоизоляция».

Также у вас есть персонаж, который говорит:

«И я даже рад, что у меня появился повод выбраться из города. Не пойму, чего я так долго с этим тянул – однажды, ей-богу, кто-нибудь скинет на Пятую авеню ядерную бомбу. Или какой-нибудь вирус нагрянет, превратив все от Манхэттена до Стейтен-Айленда в гигантскую чашку Петри».

Почему вы решили поместить историю в 2019 год, до пандемии, но с этим всезнанием грядущего, мерцающим на краях?

– Когда я начал книгу, Covid был, скажем так, искоркой в чьих-то глазах. Его не существовало. Это был начало 2019 года, до того как Covid действительно разразился. К тому времени, когда я глубоко погрузился в книгу, он был повсюду. Мы носили маски в супермаркетах, и нам велели оставаться дома. Люди надеялись на вакцины. Часть этого времени я провел во Флориде, недалеко от Сарасоты. Я проезжал мимо торговых центров и думал: «Это как в тех постапокалиптических фильмах», – огромные парковки торговых центров были совершенно пустыми, может, одна-две машины, и все. Кинотеатры закрылись, рестораны закрылись, круизные лайнеры встали.

Один из сюжетных элементов в моей истории – соседи сверху. Бет Дженсен и ее муж получают деньги и отправляются в круиз. Я подумал: «Не в 2020 году, ведь круизы отменены». Мое решение заключалось в том, чтобы перенести все в 2019 год вместо 2020. Это сделало это возможным. Я чувствовал себя немного как собака, просто полностью пропустившая пандемию. Но я на самом деле читал много послесловий в книгах, затрагивающих это. Лучше всего запомнилось из новой книги Майкла Роботэма, где он пишет: «Covid не существует в этой книге, потому что сюжет был бы невозможен, если бы я его включил». Из-за истории, которую я рассказывал, и всех перемещений, мне пришлось перенести ее назад.

– Двигаясь вперед, как вы думаете, пандемия должна существовать в художественной литературе? Неужели писатели не могут избежать этого вопроса?

– Это ключевой вопрос. Воистину ключевой. Я, черт возьми, не знаю. После падения Берлинской стены рухнул незыблемый, казалось бы, Советский Союз и тогда все критики и литературные эксперты говорили: «Без коммунизма шпионский роман не будет существовать, и Джону ле Карре не будет работы». Конечно, этого не случилось, потому что для шпионов полно другой работы. Было время, когда начали распространяться сотовые телефоны, и люди говорили: «Это создаст реальную проблему для писателей, создающих триллеры, потому что кто-то просто возьмет телефон и вызовет полицию». Конечно, теперь в каждом фильме ужасов, когда ты понимаешь, что дела станут совсем плохи, один из персонажей скажет: «У меня нет связи».

Сейчас у меня есть идея. Я на том этапе, о котором мы говорили: у тебя есть разные кусочки, которые, кажется, не связаны, и ты ищешь связи. Я нахожусь на этом этапе с этим. Если мне удастся это осуществить, действие будет происходить во время коронавируса. Кто-то должен это сделать! Думаю, вы начнете видеть больше такого весной 2022 года. Один из сюжетных ходов, который обязательно станет популярным, – и я собираюсь использовать его в книге, о которой думаю, – это то, что раньше, когда нужно было убить родителей, мужа или любовника, обычно использовали автокатастрофу или авиакатастрофу. Думаю, теперь это будет коронавирус. «Что случилось с вашим мужем? Вы так молоды!» – «Ну, он умер от коронавируса». Так и будет.

– Еще одна очень выигрышная черта этого романа – отсылки к отелю «Оверлук», появляющиеся ближе к концу. Это как драгоценная награда для преданных читателей. Насколько вы видите свои романы связанными, или как расширенную вселенную?

– Я знал, что они поедут в Сайдвиндер, вымышленный городок из «Сияния». Есть даже сцена, где они останавливаются в Хемингфорд-Хоум, который есть в «Противостоянии» и еще в паре книг. Мне нравится использовать мои вымышленные места, потому что они там есть, они под рукой, и читатели понимают, что они уже встречались раньше. Но с отелем «Оверлук» это был сознательный кивок давним читателям – способ сказать: «Это не сверхъестественная книга, но я все еще помню, как пришел на танцы». Это как поклон жанру.

– Во второй половине романа центральной становится хрупкая, но в итоге сильная связь между Билли и Элис. Что, по вашему мнению, связывает этих двух людей – киллера средних лет и молодую девушку, пережившую изнасилование?

– Они оба выжившие. Билли пережил ужасное детство, убийство жестокого любовника своей матери, а затем жизнь с ней, пока она погружалась в алкоголизм и наркозависимость. В конце концов его забрали и отправили в приемную семью. В итоге ему пришлось пойти в морскую пехоту. Он – выживший после насилия и ужасной семейной ситуации, а она – выжившая после изнасилования. Они тянутся друг к другу. Я не знал, что так получится.

Есть ключевая сцена, где ее изнасиловали. Он не знает, что делать или как с этим справиться. В конце концов, он становится фаталистом и решает: «Что будет, то будет». Он оставляет ее одну, чтобы купить ей таблетку на следующее утро. Он говорит:

«Твоя одежда в ванной. Как только я уйду, ты можешь одеться и тоже уйти. Я тебя не держу. Но послушай меня, Элис, – он поворачивает ее лицо к себе. Она напрягает плечи, но взгляд не отводит, смотрит ему в глаза. – Этой ночью я спас тебе жизнь. Было очень холодно, шел ледяной дождь, ты была без сознания очень долго. Тебя накачали наркотой. Ты либо замерзла бы насмерть, либо захлебнулась бы собственной рвотой. Я тебя спас, а теперь вверяю тебе свою жизнь. Понимаешь?»

Она остается с ним, он помогает ей с паническими атаками, и они сближаются. Надеюсь, это правдоподобно. Думаю, да, но точно не знаю. Критики скажут. Читатели тоже скажут.

– В какой-то момент Элис говорит о своей жизненной истории:

«Да мне особо нечего рассказывать. Я всегда была невидимкой – из тех, что стараются слиться с мебелью. Знакомство с тобой – единственное примечательное событие в моей жизни. Ну, после группового изнасилования, наверное».

Мы видим, как Элис берет на себя ответственность за свою историю, по-своему красиво и удивительно. Что вам нравилось в ее пути?

– Вот молодая женщина, которую мы встречаем на самом дне ее жизненного опыта. Это худшее, что с ней случилось. Одно из худших вещей, которые могут случиться с кем угодно. Она находит место, куда можно пойти. Думаю, во многом это связано с той подвальной квартирой. Это своего рода утробное место. Место для исцеления, и они исцеляются вместе. Постепенно они сближаются. Билли – тот, кто помогает ей встать на ноги.

– Многие размышления Билли о писательстве очень сильны и проницательны, но одно особенно зацепило меня. Вы пишете:

«Он вспоминает “Что они несли с собой” Тима О'Брайена, одну из лучших книг о войне в истории литературы, если не лучшую. Писательство – тоже своего рода война, только автор ведет ее с самим собой. История – это его снаряжение, к которому постоянно что-то добавляется. И с каждым днем оно тяжелеет.

Сколько в мире незаконченных книг – мемуаров, стихов, романов, верных способов похудеть или разбогатеть. Они лежат у людей в столах, потому что стали слишком тяжелы – неподъемны. С собой не поносишь».

Были ли в вашей жизни моменты, когда работа становилась для вас слишком тяжелой, и вы откладывали ее?

– Моменты? Да вся моя жизнь – это такие моменты. История всегда становится тяжелой. Чем длиннее книга, тем тяжелее она в какой-то момент становится. Всегда есть сомнения. Это немного похоже на плавание в маленькой лодке через широкий океан. Там большие волны, и ты всегда рискуешь быть захлестнутым, особенно если работаешь как я. У меня нет плана. Я просто полагаюсь на то, что история катится впереди меня. У меня были времена, когда лодка тонула. У меня есть пара незаконченных книг в ящике, которые я просто не знал, как продолжать. Но одна книга, которую я закончил, дойдя до той точки, – это «Противостояние». Я дошел до места, где у меня было слишком много персонажей, и движение книги вперед, казалось, остановилось. Я чувствовал, что рискую завязнуть в болоте, и не знал, что делать. Я много ходил вокруг да около.

Обычно я работаю над книгой каждый день. Для меня это как религия. Я дошел до места в «Противостоянии», где просто отложил его и сказал: «Не думаю, что смогу это закончить». Это убивало меня, потому что у меня было около 450 страниц через один интервал. Не хочется думать, что вся эта работа просто пропадет даром, – книга провалилась. Я много ходил пешком и вспомнил кое-что, что сказал Рэймонд Чандлер. Он сказал: «Когда не знаешь, что делать дальше, введи человека с пистолетом». Я подумал: «А что, если кто-то взорвет всех этих людей, и у меня останется управляемое количество персонажей?» Так я и сделал. Я справился с этим, но да, это был груз.

– Еще одно проницательное замечание Билли о письме, которое мне очень понравилось, было вот это, когда он описывает хижину, где происходит его лучшая работа:

«И все же в хижине он проделал огромную работу: почти сто страниц. И зловещая картина ему не помешала. Возможно, жуткие истории лучше всего пишутся в жуткой обстановке, думает он. Это объяснение ничем не хуже других, поскольку весь процесс рождения книги по-прежнему остается для него загадкой».

Остается ли процесс загадкой для вас после всех этих романов?

– Это полная загадка. Когда вы задаете мне вопросы вроде «С чего это началось?», я рассказываю то, что помню, как можно честнее, но это как сон. Я не очень много помню о том, откуда пришли идеи. В процессе написания книги вроде «Билли Саммерс» я не могу восстановить путь день за днем. Ты как будто просыпаешься от очень яркого сна. Шесть или семь часов спустя ты говоришь: «Я знаю, что мне снился сон, но не помню, о чем он».

Но я могу вспомнить свои сны в том смысле, что когда они свежи, я могу их записать. У меня есть твердая копия, и я могу на нее посмотреть. Что касается процесса, через который я прошел, я могу перечитать определенные отрывки и сказать: «Это был действительно хороший день», или «Это был тяжелый день, но это не заметно. Слава Богу, не заметно». Поверьте мне, вся эта штука для меня загадка.

Недавно я прочитал две книги, о которых сказал The New York Times, что напишу рецензию. Одна была о Джерри Ли Льюисе, другая – автобиография Эрика Клэптона. Я согласился в обоих случаях, потому что меня интересует идея таланта и того, как он проявляется. Джерри Ли Льюис был феноменальным пианистом, а Эрик – невероятным гитаристом. Я подумал: «Я прочту эти книги и что-то узнаю». Знаете что? Не узнал. Но я прочитал замечательную историю в книге о Джерри Ли Льюисе. Его родственниками были Сваггерты в Ферридее, Луизиана. Джимми Сваггерт стал проповедником. Они даже похожи.

Но Джерри Ли сказал писателю: «У нас было не слишком много, и у них было не слишком много, но у них было больше, чем у нас. И однажды мы пошли по этим проселочным дорогам навестить их. И у них было пианино в доме, которого я раньше никогда не видел. И я не знал, что это. Я просто знал, что должен добраться до него». Вот в чем загадка. Вот сердце загадки. Что-то внутри тебя кричит и говорит: «Это для меня – вот чего я хочу. Я должен добраться до этого».

«Осенью 2003-го мы стояли в Эр-Рамади, по-прежнему творили мир и пытались сдержать натиск бури, хотя к тому времени по нам уже стреляли, а муллы начали добавлять слова “Смерть Америке” к проповедям, что летели из колонок на минаретах и стенах некоторых городских магазинчиков. Я служил в 3-м батальоне под названием “Темная лошадка”. Рота “Эхо”. В ту пору нас часто возили на учебные стрельбы. Джорджа и Хоя откомандировали куда-то еще, но мы с Тако по-прежнему были вместе.

Как-то раз на нас приехал посмотреть один подполковник, я его тогда видел впервые. У меня в руках была M-40, и я вел огонь с восьмисот ярдов по пирамиде из пустых пивных банок, выбивая по одной банке сверху вниз. Выбивать их нужно бережно, снизу, как бы опрокидывая, иначе вся конструкция рухнет.

Этот подполковник – по фамилии Джемисон – велел нам с Тако проехать с ним. Мы сели в небронированный джип и поднялись на холм, с которого открывался вид на мечеть аль-Давла. Красивая была мечеть. А вот слова, звучавшие из колонок, нравились нам куда меньше: надоевшая до оскомины мура про то, как американцы позволят евреям колонизировать Ирак, ислам запретят, в правительстве будут сидеть одни евреи, а Америке достанется вся нефть. Мы не знали языка, но слова “Смерть Америке” всегда произносились по-английски. А еще мы видели на улице переведенные листовки, написанные, судя по всему, ведущими представителями духовенства. Активисты зарождающихся повстанческих движений целыми кипами раздавали их прохожим. “Готов ли ты погибнуть за свою страну? – гласили заголовки. – Готов ли ты к славной смерти во имя Ислама?”

– Дистанцию определить можете? – спросил Джемисон, показывая пальцем на купол мечети.

Тако сказал, что это тысяча ярдов. Я сказал девятьсот, а потом осторожно и как можно вежливей добавил, что вообще-то нам запрещено открывать огонь по религиозным учреждениям. Если, конечно, подполковник задумал именно это.

– Боже упаси, – ответил Джемисон. – Чтобы я приказал подкомандному солдату открыть огонь по их священным навозным кучам? Да никогда. Но видишь ли, из колонок сейчас летят вовсе не религиозные речи, а политические. Кто из вас готов выбить колонку? Только купол не дырявьте – за это мы наверняка загремим в их моджахедский ад.

Тако сразу вручил мне винтовку. Трипода у меня с собой не было, поэтому я положил ствол на капот джипа и произвел выстрел. Джемисон смотрел в бинокль, но я и без всякого бинокля увидел, как одна из колонок полетела вниз, а за ней тянулся провод. Купол я не продырявил, зато пылкая речь муллы стала заметно тише (по крайней мере с нашей стороны).

– Давай, жми! – заорал Тако. – Вжарь им!

Джемисон сказал:

– Валим отсюда на хрен, пока они ответный огонь не открыли.

Именно так мы и поступили.

Я вспоминаю тот случай и понимаю: он как нельзя более наглядно иллюстрирует все, что пошло не так в Ираке, и почему “Мы любим Америку” превратилось в “Смерть Америке”. Подполковнику надоело слушать эту бесконечную хреномуть, и он велел нам снять одну из колонок. Но ведь это полный бред – учитывая, что там еще шесть штук висело по разным сторонам мечети.

Когда мы ехали обратно, я видел мужчин в дверях домов и женщин в окнах, видел их лица. Что-то я не заметил на них ни намека на любовь к Америке. По нам пока не стреляли (в тот день – нет), но на лицах было написано, что скоро начнут. Эти люди считали, что мы стреляли по мечети, а не по колонкам. Да, купол остался цел, но в их глазах мы палили по их святыне, по самой основе их мироустройства.

Патрулировать улицы Эр-Рамади становилось все опаснее. Местная полиция и Иракская национальная гвардия постепенно теряли контроль над повстанцами, но американским войскам не разрешали взять их обязанности на себя, потому что политики – в Вашингтоне и Багдаде – свято верили в идею самоуправления. Большую часть времени мы торчали в лагере и надеялись, что нас не заставят сопровождать ремонтную бригаду, которая чинит очередную прорванную (или намеренно поврежденную боевиками) трубу водоснабжения или охранять горстку технических специалистов, американцев и иракцев, пытающихся вернуть к жизни вышедшую (или выведенную) из строя электростанцию. Таких охранников постоянно подстреливали: к концу 2003 года полдюжины морпехов героически пали в бою, а сколько было ранено – не сосчитать. Стреляли моджахеды хреново, но их растяжки сеяли панику в наших рядах.

Весь этот карточный домик рухнул в последний день марта 2004-го».