Беседовал Джейк Тэппер

Nightline

15 ноября 2007 г.

Стивен Кинг написал повесть «Туман» в 1980 году. В книге аномальный, сверхъестественный туман охватывает маленький городок в Мэне, обнажая свирепых потусторонних существ. На следующей неделе в прокат выходит экранизация, написанная и снятая Фрэнком Дарабонтом.

Ниже представлена расшифровка интервью Джейка Тэппера со Стивеном Кингом для «Nightline». Расшифровка слегка отредактирована для ясности и повествовательного потока.

– Новый «фильм Стивена Кинга», выходящий в конце этого месяца, – «Туман», о маленьком городке в Мэне, охваченном опасным туманом. Он фокусируется на горожанах, запертых в супермаркете, столкнувшихся с новой угрозой, их мире, изменившемся навсегда в одно мгновение; они ссорятся друг с другом, спорят, как справиться с угрозой. В одной очень меткой фразе в фильме и повести персонаж говорит: «Если людей пугать достаточно сильно и достаточно долго, они пойдут за любым, кто пообещает спасение». Это очень напоминает 11 сентября [20], но как ни удивительно, повесть, по которой снят фильм, впервые была опубликована еще в 1980 году.

– Учтите, что я также написал книгу «Бегущий человек», по которой сняли фильм с Арнольдом Шварценеггером. Фильм совсем не похож на книгу. Но книга заканчивается тем, что пассажирский самолет врезается в небоскреб. И сносит его верхушку. И после 11 сентября я подумал об этом и сказал: «Боже, я опубликовал эту книгу где-то в 1978 году». Есть еще одна, «Ярость», которую я изъял из публикации, потому что она была о стрелке в школе. Она фигурировала в паре случаев стрельбы, и я понял, что лучше изъять ее из продажи.

Если вы говорите правду в рамках фантастики, люди услышат эти отголоски. Потому что такая история как «Туман» – это кошмар. Но любой, кому когда-либо снился кошмар, знает, что у каждого кошмара есть основа в реальной тревоге. Это место, где можно оставить свои настоящие тревоги на время и больше о них не беспокоиться.

Но в истории «Тумана» на заднем плане есть идея, что военные баловались чем-то слишком большим для них и проделали дыру в ткани реальности, и эти ужасные существа из другого измерения проникли через нее.

«Я стер пот с лица и подумал, что было бы неплохо выпить еще пива: одна банка только растравляет душу. Затем снова взялся за пилу, но меня продолжали преследовать тревожные мысли насчет “ВОКСО”. Именно оттуда надвигался этот странный туман. И там же был городок Шеймор (местные жители произносили его название “Шемор”), где размещался “Проект ″Стрела″”.

Этот самый “Проект ″Стрела″” у Билла Джости служил основой еще одной его версии так называемой Черной Весны. В западной части Шеймора, недалеко от того места, где город граничит со Стонхемом, действительно находилась принадлежащая правительству земля, обнесенная колючей проволокой. Зона охранялась часовыми, телекамерами по периметру и бог знает чем еще. Так я по крайней мере слышал.

Сам я этого места не видел, хотя старое шоссе на Шеймор примерно милю идет вдоль восточной границы обнесенной территории. Никто не знал, откуда, собственно, взялось название “Проект ″Стрела″”, и никто не мог сказать с уверенностью, действительно ли это название проекта, и ведутся ли там вообще какие-нибудь работы. Однако Билл Джости утверждал, что ведутся, но когда я спросил его, каким образом и откуда он это узнал, он начинал крутить. Якобы его племянница работает в телефонной компании “Континентал” и слышит порой разные вещи. В таком вот духе.

– Это все атомные дела, – сказал он как-то, наклонившись к окошку “Скаута” и дохнув на меня мощным пивным духом. – Вот этим они там и занимаются. Атомы в воздух пуляют и все такое.

– Мистер Джости, в воздухе и так полно атомов, – влез в разговор Билли. – Так сказала миссис Нири. Она говорила, что атомов везде полно.

Билл Джости уставился на моего сына долгим взглядом своих покрасневших глаз, отчего Билли в конце концов сник.

– Это совсем другие атомы, сынок.

– А-а-а, да… – пробормотал Билли, не вступая в спор.

Дик Мюллер, наш страховой агент, говорил, что “Проект ″Стрела″” это опытная сельскохозяйственная станция, выполняющая работу для правительства, ни больше, ни меньше.

– Крупные томаты, способные плодоносить более длительное время, – изрек Дик глубокомысленно и вернулся к разъяснениям того, как я могу наиболее эффективным образом помочь своей семье, умерев молодым.

Дженина Лоулесс, почтальонша, уверяла, что там ведется геологоразведка, якобы ищут сланцевое масло. Она это точно знала, потому что брат ее мужа работал у человека, который…

Миссис Кармоди… Она, пожалуй, больше склонялась к мнению Билла Джости: не просто атомы, а другие атомы».

В другой части истории есть религиозная фанатичка, миссис Кармоди, которая находится в магазине, и сначала она что-то вроде посмешища. Потому что люди там живут вполне приземленные, и никто ни о чем не беспокоится. Но как только происходит катастрофа, миссис Кармоди обретает странную силу. И, конечно, мы видели это снова и снова в нашей собственной жизни: по мере ухудшения ситуации в разных частях мира религиозные фанатики имеют тенденцию становиться все более и более могущественными.

Так что все имеет резонанс. Это мне всегда нравились в хорроре и фантастической литературе – у нее есть резонанс. Я думаю, что с таким фильмом как «Туман» люди будут чувствовать этот резонанс и вспоминать 11 сентября. Но факт в том, что это была просто огромная вмятина на крыле американской психики. Это изменило наш образ мыслей, и в некотором роде это то, что мой брат называл «теорией синей машины». Ты покупаешь синюю машину – и видишь синие машины повсюду.

После апокалипсиса 11 сентября в Нью-Йорке люди, особенно нью-йоркцы, которые вдыхали пепел или видели последствия, имеют склонность снова и снова видеть отголоски этого и переживать флешбэки. Но одна из функций такого рода историй – помочь вам немного с этим справиться.

– Религиозные персонажи не очень хорошо себя проявляют в ваших книгах, я заметил. Будь то миссис Кармоди или другие. Вы не религиозный человек?

– Я религиозный человек. Ну, духовный человек. Я определенно верю в Бога, и я регулярно медитирую, пытаясь поддерживать связь с Богом в моем понимании. Но я не переступал порог церкви, думаю, со времени смерти моей тещи. И я, конечно, ничего не имею против церквей как таковых. Я не вампир, чтобы кто-то показывал мне крест или что-то в этом роде. Но организованная религия вызывает у меня мурашки.

– Как к вам пришла идея «Тумана»?

– «Туман»? (Смеется.) Я всегда кажусь психом, когда отвечаю на такие вопросы. Был магазин, настоящий магазин в Бриджтоне, Мэн, где мы с женой жили в то время. И у меня был творческий кризис. Я как раз закончил длиннющий роман «Противостояние». И, казалось, я не мог сдвинуться с места. Прошло около четырех месяцев, я пробовал что-то, но оно умирало, я комкал страницы, мусорная корзина была полна бумаги, а стол пуст. Это была такая ситуация… Писательский блок.

Так что однажды я зашел в магазине, накупил чего-то там, посмотрел на вход, и увидел, что весь фасад магазина – из стекла. И увидев эти большие стеклянные витрины, я подумал: «А что, если гигантские жуки начнут врезаться в стекло?» (смеется).

– Вы визуализировали этот образ?

– Да просто подумалось. Понятия не имею, почему. Наверное, потому что в детстве видел слишком много фильмов.

– Вы видите стеклянный фасад супермаркета и думаете: «А что, если гигантские жуки пытаются пробраться внутрь?»

– Да, верно. В том конкретном случае. Не каждый раз.

– Ну, это довольно страшно. Каким было детство Стивена Кинга? Оно было темным, депрессивным и полным ужасных событий?

– Нет. Оно было нормальным. Нас воспитывала моя мать, мать-одиночка, так что мы были с «ключами на шее» в 50-х, до того, как такие дети вообще появились. Так что в этом смысле отца рядом не было.

– Вы и ваш брат.

– Да, мой брат Дэйв и я. Мы много переезжали, потому что моя мама находила работу, а потом либо ее увольняли, либо что-то случалось, либо няня не приходила, и мой брат, который был на два года старше, присматривал за мной, потом кто-то видел, как он ползет по крыше многоквартирного дома за своим мячом, и нас выселяли оттуда, и мы переезжали в другое место. Мы наконец осели в Мэне, вернулись туда в 1957 году, и моя мать ухаживала за ее бабушкой и дедушкой… Простите, точнее за моими бабушкой и дедушкой, пока они не умерли, и она работала в Пайнвудской больнице – это такой приют для детей с особыми потребностями. Детей с гидроцефалией, большими головами или детей, знаете, умственно отсталых, типа того. Там она и умерла.

– В вашей ранней литературе много старшеклассников, особенно одиночек. Но, судя по всему, это не совсем ваш опыт.

– Нет. Это ни разу не мой опыт. Но я, конечно, наблюдал за детьми-одиночками и детьми на дне социальной иерархии, которая в старшей школе довольно каннибальская. Признаем это. Ни один ребенок в старшей школе не чувствует, что он вписывается. Самое умное, что я когда-либо слышал о старшей школе, было: «Если вы оглядываетесь на это как на самое счастливое время своей жизни, я не хочу вас знать!» Старшая школа не была самым счастливым временем моей жизни, но я вписывался.

– Каково было жить без отца?

– Мне не с чем сравнивать, так что нормально.

– Но теперь вы сам отец, и вы видите, чего у вас не было.

– Ну, я и вижу, и не вижу. Я как бы импровизирую в отцовстве. Я обнаружил, что это не похоже на «Отец знает лучше» и «Оставь это Биверу». Это были мои представления об отцовстве и о том, как оно должно работать. Это было как «Дорогая, я дома!» И дети сидят за столом и едят свой горошек, и у них бывают интересные маленькие приключения. И я не был готов к реалиям отцовства. Наоми родилась, когда мне было всего 23. А Джо – пару лет спустя. Так что в итоге я написал много книг об отцовстве, чтобы лучше его понять. Потому что в некотором смысле это то, чем занимаются писатели-беллетристы. Мы пишем, чтобы понять, что мы чувствуем по поводу определенных вещей. «Сияние», например, с отцом-убийцей, – у меня бывало чувство гнева к своим детям, которых я никогда не ожидал. Ситкомы по ТВ или фильмы вроде «Эта прекрасная жизнь» не давали мне понять, что возможно подумать: «Неужели этот чертов ребенок никогда не ляжет спать и не даст мне писать?» И Джек Торренс вышел из этого опыта. Попытка понять этот опыт.

– Вы также писали о своем алкоголизме на примере персонажа Джека Торренса.

– Да. Я много писал об алкоголизме в те ранние дни. Но я никогда не понимал. Я тогда был в оцепенении. Но я никогда не был самым самоаналитичным человеком в мире. Поэтому интервью для меня трудны. Потому что люди просят вас вычленить смысл из историй, особенно в моей области, когда я пишу ужасы большую часть времени. Они хотят связать это с моей жизнью, и я никогда не отрицал, что какая-то связь есть, но в то же время я всегда озадачен, осознавая годы спустя, что в каком-то смысле я описывал свои собственные проблемы, занимался самоанализом.

– Мне просто интересно – быть Стивеном Кингом, увидевшим и прочитавшим так много своих работ, кажется, что это было бы, за несколькими исключениями, такое… темное место. Всегда есть что-то, что хочет вас достать, ужасным образом. И это может быть что угодно. Монстр в тумане, машина, маленькая девочка. Как это проявляется в вашей повседневной жизни?

– Это мало связано с моей реальной жизнью. И отчасти причина в том, что у меня есть этот очень хороший канал, это болото, где я могу избавиться от многих вещей, которые меня беспокоят, многих вещей, которые меня пугают, которые… которые расстраивают, с помощью историй. И я… я шутил об этом раньше, но факт в том, что люди мне платят в некотором роде за то, что я пишу эти вещи, которые пугают меня, я от них избавляюсь, кто-то другой их покупает и получает шанс оставить свои эмоции на время.

Позвольте привести пример. Есть рассказ, который написан, его приняли для публикации в журнале. Он называется «Очень тесное место». И мы живем часть года во Флориде, и у меня есть маршрут для прогулок каждый день, довольно уединенный. Что хорошо, потому что люди не беспокоят меня. У меня есть шанс немного почитать, немного подумать. И однажды во время прогулки я увидел один из этих переносных туалетов. Понимаете? Они стоят, и я подумал: «А что если…» Никого вокруг не было… дом, которому он принадлежал, был на ремонте, рабочие все ушли домой на день, а мне еще милю идти до дома, и я подумал: «Знаешь что? Я зайду туда и пописаю. Будет хорошо. Почему бы и нет? Он здесь. Мне будет удобно».

И я так и сделал. Я зашел, и эта штука была немного подкопана, совсем чуть-чуть. Так что когда я зашел в туалет, я почувствовал, как он немного качнулся на основании. И я подумал: «Знаешь, если… если одна из этих штук упадет на дверь, а человек окажется внутри, этому человеку будет плохо». И сразу я подумал о По, «Преждевременном погребении», я подумал обо всех историях о заживо погребенных, которые я когда-либо читал, и подумал: «Но я никогда не читал истории о ком-то, запертом в переносном туалете». И столько интересных вещей можно сделать с людьми в тесных местах, чувство клаустрофобии у людей легко вызвать. Я сам не особенно клаустрофобичен, но подумал: «О, Боже, это чудесно!» Так что потом я иду в интернет…

– Чудесно?? (Смеется.)

– Да, да, это чудесно! Совершенно чудесно, когда ты просто думаешь о всей этой тесноте, невозможности вытянуть руки, назначении этих переносных туалетов… это было прямо здесь. И, конечно, я улыбаюсь этому, и вы улыбаетесь, потому что юмор и ужас – они вот так! Они очень, очень близки. Есть причина, по которой маски комедии и трагедии в театре обычно видны бок о бок. Я люблю подкалывать людей и говорить: «Это перестает быть смешным, когда начинает касаться тебя». Понимаете? Так что пирог в лицо может быть уморительным, пока это не случилось на самом деле.

– Вы упомянули прогулку во Флориде. Вы отправились на прогулку восемь лет назад, и она затянулась дольше, чем вы ожидали. Расскажите об этом.

– Парень сбил меня. Я шел по обочине дороги, он заехал на подъем, и у него на заднем сиденье своего маленького фургончика были пара ротвейлеров, и они как раз поцапались из-за куска замороженного мяса. И он повернулся, чтобы попытаться разнять собак. Вместо того чтобы остановиться, он продолжал ехать. И он съехал с дороги. У меня не было шанса уйти с его пути. Он заехал на подъем и сбил меня на скорости 40 миль в час. И я отключился. Когда я очнулся, у меня было смещение таза, был огромный синяк – напомнило мне персонажа Луи в «Избавлении», знаете, после того как каноэ перевернулось, – и я подумал: «О, парень, у меня тут проблемы». Вот так. Я был сильно помят. Помню, как спросил парня, который сидел со мной и ждал скорую, двигаю ли я пальцами ног, и он сказал: «Не знаю, на тебе же обувь!» (Смеется.)

– Сколько времени вам понадобилось на восстановление?

– Года три, наверное. Где-то три года в общей сложности. Было много разных операций и много терапии. Новая книга, «Дьюма-Ки», затрагивает некоторые проблемы восстановления и попытки смириться с мыслью, что если бы ты вышел из дома на десять минут раньше или на десять минут позже, этого бы не случилось. И мне очень повезло, потому что моя голова столкнулась с лобовым стеклом парня, и у меня было сотрясение, но без перелома. Мой позвоночник был поврежден в трех местах, прямо до спинного мозга в одном месте. Но, к счастью, знаете, как говорил Мохаммед Али: «Я все еще красив».

– Что случилось с водителем?

– Он умер. Умер от передозировки наркотиков год спустя. Фентанил.

– В ваш день рождения.

– Он действительно умер в мой день рождения. Он сбил меня 19 июня 1999 года, и умер 21 сентября 2000 года.

– Все это звучит как что-то из книги Стивена Кинга. Верно? Парень с ротвейлерами?

– В каком-то смысле, наверное. Но это почти комплимент – сказать, что я мог придумать что-то настолько странное и причудливое. Он был еще тот персонаж.

– Как вы думаете, как это на вас повлияло? Я знаю, что вы говорили о том, думаете завязать с писательством.

– Ну, дело в том, что было много боли, и много обезболивающего. Много оксикодона… оксикотона… перкосета… и я не говорю, что отказался бы от этого, потому что боль была сильной. Но все это вместе, и у тебя не остается спокойной обстановки для письма. Мне очень повезло.

Большую часть того периода я продолжал писать, но я работал над книгами «Темной Башни», и к концу это был тяжелый путь. И я помню, как подумал: «Знаешь что? Может, я просто дошел до предела». Но постепенно ты начинаешь поворачивать за угол. Я начал чувствовать себя лучше физически. Мне удалось слезть с обезбола. И это не шутка! Знаете, оксикотон – это же наркотик.

Ты ломаешься как наркоман, бросающий героин. Знаете, ты дрожишь, трясешься, у тебя физическая реакция, бессонница, все такое. А потом, два года спустя, у меня было воспаление легких, потому что после аварии было сжато легкое, и оно воспалилось. Это история Стивена Кинга, ладно? Это чуть не убило меня. Потому что я подхватил одну из тех больничных инфекций. И так я проболел около трех месяцев, фу! К концу я весил около 70 килограмм и был похож на ходячий скелет. Я не мог нормально ходить и дышать. И когда ты доходишь до такой точки, иногда говоришь: «Знаешь что? Может, пора завязывать». Но я начал чувствовать себя лучше.

– И тогда вы снова начали писать.

– И я снова начал писать. И мне начало нравиться то, что я делаю. И это было хорошо.

– Вы так часто писали о смерти. Как близость к смерти лично повлияла на вас?

– Ну, я просто принимал это день за днем. И я пытался справиться с… болью и… дискомфортом. Не помню, чтобы после того, как меня сбило на обочине дороги, я спрашивал кого-нибудь, умру ли я? Помню, как спрашивал людей, смогу ли я снова ходить. Помню, как спрашивал, будет ли боль продолжаться на том уровне, который я чувствовал.

И я… не помню, чтобы спрашивал, умру ли я. И в некотором смысле, когда боль достигает определенного уровня, ты думаешь: «Ну, если я умру, знаете, это пройдет. Так будет лучше». Не помню, приходила ли мне в голову такая мысль. Помню, что после воспаления легких, которое было очень тяжелым, у меня были проблемы с дыханием, и я думал, что это может быть конец. Но не было настоящего чувства страха или чувства «О, мне еще столько нужно сделать». Это была просто ситуация, в которой я оказался.

– Говоря о конце вашей писательской карьеры, нельзя не вернуться к началу. Начала могло и не быть. Ваш большой прорыв как писателя – «Кэрри». Но он случился чудом.

– Я выбросил ее. Когда я писал «Кэрри», я был больше сосредоточен на рассказах, которые можно было продать в мужские журналы. Там было много ужастиков, парочка детективов. Но я был ограничен довольно строгим лимитом слов. Можно было уложиться в 3000 слов. Я единственный раз уложился в 5000 слов. Так что я отбросил «Кэрри» – мне было ясно, что она явно получалась гораздо длиннее.

Это была трудная история о девочках, о женских раздевалках, о менструации. О многих вещах, в которых я ничего не понимал.

Я дошел до сцены, где девушки в этой раздевалке швыряются тампонами в Кэрри Уайт, и я слышал, как кто-то в старшей школе рассказывал, что какая-то девушка получила месячные и не знала, что это, потому что ее родители были сверхрелигиозными и никогда не рассказывали ей о фактах жизни.

Она думала, что истекает кровью. И я подумал: «О, Боже, это может быть хорошей историей». Особенно если дать ей дикую силу и позволить отомстить девчонкам. Так что я помещаю ее в раздевалку, девчонки швыряют в нее тампонами, и я такой: «Погодите-ка! Разве это не автомат? Разве не нужно бросить четвертак, чтобы получить тампон?» Я не знал. Откуда мне знать, ради всего святого? Так что я спросил жену, и она просто рассмеялась и сказала: «Они бесплатные, Стив!» А я такой: «Не знаю, бесплатные ли они, я ничего не знаю!»

– Поэтому вы ее выбросили?

– Да это была верхушка айсберга! Айсберг был гораздо больше. Это были женщины! Девушки! Женщины – это уже плохо! А девушки вообще загадка.

Так что я выбросил рукопись, а моя жена вытащила из мусорной корзины. (Смеется.) Она разгладила страницы, около 15 или 20 страниц через один интервал, прочитала и сказала: «Тебе стоит продолжить это, это хорошо». А я сказал: «Я ничего не знаю…» Я был в женской раздевалке только раз в жизни, когда мой брат Дэвид устроил меня уборщиком с ним, одним летом в старшей школе Брансуика, где он учился. Так что она сказала: «Я помогу тебе».

– Боже, Стивен, что, если бы она так и сгинула в мусорном ведре? Я имею в виду, что, если бы она не сохранилась? (Смеется.) Это был ваш прорыв! И время было безупречным, потому что тогда все эти другие романы ужасов прорывались!

– Да, тогда вышел «Ребенок Розмари». Это был главный хит того времени. И была книга Тома Трайона «Другой», правда, она не была сверхъестественной.

– Этот роман дал вам толчок. И это совпало с большим кинематографическим бумом ужасов «Омена» и «Экзорциста».

– М-хм. «Экзорцист»… это правда.

– Чем бы вы занимались сейчас, если бы не спасли ту рукопись?

– Ну, я бы делал то, что делаю. Но если бы все сложилось иначе, это могло бы занять больше времени. Возможно, у меня не было бы такого же абсурдного успеха. Все могло бы быть по-другому. Не было бы этих фанатов там или кем бы они ни были! Но да, вероятно, все было бы иначе. С другой стороны, мы могли бы указать на вашу жизнь и сказать, что есть моменты, где, если бы вы свернули налево вместо направо, знаете, вы могли бы сейчас работать на боулинг-фабрике в Вашингтоне! Или вы могли бы быть женаты на другой женщине. Или вообще не быть женатым.

Или вы могли бы быть во Всемирном торговом центре. Боже мой! Я был там на бар-мицве незадолго до Того Дня. Спускался в лифте с Каримом Абдул-Джаббаром, и я повернулся к нему и сказал: «Это самые медленные лифты в мире!» А он сказал: «Чувак, я надеюсь, что здесь никогда ничего не случится». Так что другой день, другое время. Никто не знает. Это лотерея. Но вот в чем дело. Если бы все пошло по-другому, я бы никогда не узнал об этой жизни, верно?

– Какая экранизация вашей книги, по-вашему, получилась лучшей?

– О, думаю, «Побег из Шоушенка» и «Останься со мной» – наверное, две лучшие. И они же, кажется, самые любимые зрителями. Они почти как открытки категории R, куда люди идут и выходят с хорошим настроением. Мне понравился «Туман», потому что это просто отвязный фильм ужасов. И в то же время, это фильм ужасов, сделанный взрослым. Знаете, Фрэнк Дарабонт, который заботится о людях больше, чем о монстрах.

– И он также снял пару других фильмов…

– Да. «Побег из Шоушенка» – это его работа. Фрэнк очень хорош, и у него отличное чутье. Мы с ним как бы гармонируем в том, как смотрим на мир. И по этой причине он имел больше успеха в адаптации некоторых вещей. Но «Мизери» – хороший фильм. Роб Райнер его снял. «Куджо» – потрясающий фильм. Знаете, его часто упускают из виду.

Если у меня есть обида, так это то, что Ди Уоллес-Шнайдер так и не номинировали на «Оскар». Она великолепно сыграла женщину, запертую с бешеным псом, который угрожает им. «Кэрри» – хороший фильм. Он не так хорошо состарился, как некоторые другие. Но все равно довольно хорош. В целом мне повезло. И даже некоторые другие фильмы предоставили развлекательную ценность. И я сам написал свою долю фильмов, которые не были очень успешными, как «Серебряная пуля». Но мне всегда интересно посмотреть, что получится.

– Да, это очень верная экранизация повести. «Туман». Хотя конец повести неоднозначен. Концовка фильма… вы не выходите из кинотеатра после этого фильма с легкой душой. Так я скажу, чтобы не спойлерить. Как вы отнеслись к тому, что добавили такую концовку?

– Я подумал, что это здорово. Она меня потрясла. Я знал, что будет, когда впервые посмотрел фильм в черновом варианте, и она все равно меня потрясла. Потребовался второй просмотр, чтобы привыкнуть к мысли, что это, вероятно, единственно возможная концовка для мира, созданного в этой истории. Это получилось потому, что Фрэнк хотел снять «Туман» годами и годами, и мы с ним снова и снова обсуждали, как добавить настоящую концовку фильму, потому что концовка повести неоднозначна.

А то, что меня действительно преследовало, это то, что моя мать любила хорошую историю и питала только презрение к тому, что она называла «концовками Альфреда Хичкока». Под «хичкоковской концовкой» она подразумевала ту, где тебе более или менее предоставляется самому решать, что случится.

– Хотя в повести «Туман» главный герой высмеивает истории с концовками.

– Верно. И в реальной жизни концовки не всегда аккуратны, будь то счастливые концовки или грустные.

– Эта мрачная.

– Что мне понравилось в этой концовке, так это то, что это та концовка, которую редко позволяют в фильмах, финансируемых Голливудом. Обычно у фильма концовка, которая как бы предопределена. Другими словами, я и не пытаюсь описать ее. А вы ее охарактеризовали как мрачную. Ну, это ваша характеристика. Моя может быть немного другой.

– Как бы вы ее охарактеризовали?

– Я не буду ее характеризовать. Это не моя работа. Моя работа – писать истории, а не критиковать. Я просто скажу, что мне в ней нравится: когда я был ребенком, иногда видел газетную рекламу, где говорилось: «Вы не должны раскрывать последние пять минут этого шокирующего фильма!» И обычно это было не так шокирующе. Но здесь это действительно так. И мне это нравится, потому что часть работы писателя ужасов, писателя комедии… – быть почти физически агрессивным. И как писателя, меня всегда интересовало вторжение в ваше комфортное пространство. Потому что это то, что мы должны делать. Залезть под кожу и заставить вас реагировать. Здесь это получается.

Концовка «Тумана» без спойлеров

«Мы проехали до шоссе номер 302 и свернули налево, к Портланду. Дорога здесь тоже потрескалась и местами разрушилась, но в целом она оказалась более проходимой, чем Канзас-Роуд. Меня очень беспокоили мосты. Весь Мэн изрезан водными путями, и здесь кругом большие и малые мосты. Но дамба у Нейплза устояла, и оттуда мы без осложнений, хотя и медленно, добрались до Портланда.

Туман оставался таким же густым. Один раз мне пришлось остановиться, потому что мне показалось, будто поперек дороги лежат повалившиеся деревья. Но потом стволы начали двигаться и изгибаться, и я понял, что это щупальца. Мы подождали, и через какое-то время они уползли. Потом на капот опустилась большая тварь с переливчатым зеленым туловищем и длинными прозрачными крыльями, больше всего похожая на огромную уродливую стрекозу. Она посидела немного, потом взмахнула крыльями и унеслась прочь.

Часа через два после того, как мы оставили позади Канзас-Роуд, проснулся Билли и спросил, добрались ли мы до мамы. Я сказал, что не смог проехать по нашей дороге из-за упавших деревьев.

– С ней ничего не случилось, папа?

– Я не знаю, Билли. Но мы еще вернемся и узнаем.

Он не заплакал, а снова задремал, и я подумал, что лучше бы он расплакался: он спал слишком много, и меня это беспокоило.

От напряжения у меня разболелась голова. От напряжения, вызванного продвижением в тумане со скоростью пять-десять миль в час и полным незнанием того, что может ждать нас впереди: обвал, оползень или Гидра – Трехголовое Чудовище. Кажется, я молился. Я молил бога, чтобы Стефени осталась жива, чтобы он не мстил ей за мою измену. Я молил его, чтобы он позволил мне спасти Билли, потому что слишком много уже выпало на его долю.

Когда нахлынул туман, большинство водителей прижались к краю дороги, и к полудню мы добрались по свободной дороге до самого Северного Уиндема. Я попытался проехать по Ривер-Роуд, но мили через четыре нас остановил рухнувший в воду мост над небольшой шумной речушкой. Почти целую милю пришлось ехать задним ходом прежде чем я нашел место достаточно широкое, чтобы развернуться. В конце концов мы двинулись к Портланду по шоссе номер 302.

Добравшись до города, я проехал к заставе. Аккуратный ряд будок, где принимают плату за проезд с остатками выбитых стекол выглядел словно пустые глазницы. Во вращающейся двери одной из них застряла куртка с эмблемами Мэнской заставы, пропитанная липкой высыхающей кровью. По дороге от супермаркета мы не встретили ни одного живого человека.

– Попробуй радио, Дэвид, – сказала миссис Репплер.

Я хлопнул себя по лбу, сердясь за то, что не подумал об этом сразу: ведь в “Скауте” был приемник.

– Не стоит себя ругать, – коротко сказала миссис Репплер. – Ты не можешь думать обо всем сразу. А если будешь пытаться, ты вообще с ума сойдешь и ничем не сможешь нам помочь.

На коротких волнах я не поймал ничего кроме статики, а на длинных царило ровное зловещее молчание.

– Значит, они все не работают? – спросила Аманда, и мне показалось, я понял, что она имеет в виду: мы отъехали достаточно далеко на юг и могли бы принимать сразу несколько мощных бостонских радиостанций. Но если Бостон тоже…

– Это пока ничего еще не значит, – сказал я. – Статика на коротких – это просто помехи. Кроме того, туман гасит радиосигналы.

– Ты уверен, что этим все объясняется?

– Да, – ответил я, хотя совсем не был уверен.

Мы двинулись на юг мимо бегущих назад столбов с отметками расстояния, начавшими свой отсчет примерно от сорока с лишним миль. У отметки “1 миля” должна быть граница Нью-Гемпшира. На главной автостраде двигаться стало сложнее: многие водители не хотели сдаваться, и это привело к большому числу столкновений. Несколько раз мне пришлось выезжать на разделительную полосу.

Минут в двадцать второго, когда я уже начал ощущать голод, Билли вдруг схватил меня за руку.

– Папа, что это? Что это?

Окрашивая туман в более темный цвет, впереди выросла тень. Огромная, как скала, она двигалась в нашу сторону. Я ударил по тормозам, и задремавшую было Аманду бросило вперед.

Что-то шло мимо, лишь это я могу сказать с уверенностью. Отчасти потому что туман позволил разглядеть детали только мельком, но я думаю, с таким же успехом это можно объяснить и тем, что некоторые вещи наш мозг просто не приемлет. Бывают явления настолько темные и ужасные, – равно как, я полагаю, и невероятно прекрасные, – что они просто не могут пройти через крошечные двери человеческого восприятия.

Существо было шестиногое, это я знаю точно, с серой кожей, местами в темно-коричневых пятнах. Эти коричневые пятна, как ни странно, напомнили мне пятна на руках миссис Кармоди. К коже в глубоких морщинах и складках жались сотни розовых тварей с глазами-стебельками. Я не уверен, каких размеров существо достигало на самом деле, но оно прошло прямо над нами. Одна серая сморщенная нога опустилась рядом с окнами машины, и миссис Репплер сказала позже, что так и не смогла разглядеть туловище, хотя она выгибала шею изо всех сил. Она увидела только две циклопические ноги, уходящие все выше и выше в туман, словно живые колонны.

Когда это существо прошло над “Скаутом”, у меня создалось впечатление, будто оно настолько огромно, что синий кит по сравнению с ним будет выглядеть как форель. Другими словами, что-то такое огромное, что не под силу никакому воображению. Потом оно миновало нас, но мы еще долго слышали его сотрясающую землю поступь. В покрытии дороги остались такие глубокие следы, что из машины я даже не видел их дна, и в каждый след вполне мог поместиться автомобиль.

Какое-то время стояла тишина, нарушаемая лишь звуком нашего дыхания и топотом удаляющегося чудовища. Потом Билли спросил:

– Это был динозавр, папа? Как птица, которая прорвалась в магазин?

– Не думаю. Я не уверен даже, что животное таких размеров когда-либо существовало, Билли. По крайней мере на Земле.

Я снова вспомнил о “Проекте ″Стрела″”, задавая себе вопрос: “Чем эти сумасшедшие могли там заниматься?”

– Может быть, нам стоит двигаться? – спросила Аманда робко. – Оно может вернуться.

Да. А может быть, нечто подобное ждет нас впереди. Но говорить об этом я не стал. Куда-то нужно было двигаться, и я погнал машину вперед, объезжая эти жуткие следы, пока они не ушли в сторону от дороги.

* * *

Вот что с нами произошло. Это почти все, и остался лишь один момент, о котором я хотел рассказать, но это чуть позже. Хочу предупредить, чтобы вы не ожидали какого-нибудь аккуратного финала. Здесь не будет фраз типа “И они выбрались из тумана в яркий солнечный новый день” или “Когда мы проснулись, прибыли наконец солдаты Национальной Гвардии”. Или даже классического “Все это случилось во сне”.

Я полагаю, это можно назвать, как, хмурясь, говорил мой отец, “финалом в духе Альфреда Хичкока”. Под таким определением он подразумевал двусмысленные финалы, позволяющие читателю или зрителю самому решить, как все закончилось. Отец всегда презирал такие истории, называя их “дешевыми трюками”.

До “Ховард Джонсонс” у выезда номер 3 мы добрались уже в сумерках, когда вести машину стало просто опасно. Перед этим мы рискнули проехать по мосту через Сако-Ривер. Выглядел он сильно поврежденным, но в тумане невозможно было разглядеть, цел он или нет. В этот раз нам повезло.

Но теперь надо думать о завтрашнем дне.

Сейчас уже ночь, без четверти час. Двадцать третье июля. Буря, послужившая сигналом к началу этого кошмара, пронеслась всего четыре дня назад. Билли спит в холле на матрасе, который я для него отыскал. Аманда и миссис Репплер спят рядом. Я сижу и пишу при свете большого карманного фонаря, а снаружи бьются в стекло все те же розовые твари. Время от времени раздается более громкий удар, когда одну из них подхватывает «птица».

У “Скаута” осталось достаточно горючего еще миль на девяносто. Альтернатива – заправляться здесь. Совсем рядом есть заправочная “Эксон”, и, хотя электрические насосы не работают, думаю, я смог бы откачать из хранилища немного бензина. Но…

Но это означает, что придется выходить из машины.

Если мы добудем бензин – здесь или дальше по пути – мы сможем продолжать двигаться. Дело в том, что у меня есть мысль, куда надо двигаться. Это последнее, о чем я хотел рассказать.

Конечно, я не уверен до конца. В этом-то вся загвоздка. Может быть, меня подвело воображение, выдав желаемое за действительное. Но даже если это не так, шансы все равно невелики. Сколько миль еще впереди? Сколько мостов? Сколько страшных тварей, только и ждущих, чтобы наброситься на моего сына?

Есть возможность, что мне это только померещилось, и поэтому я решил ничего не говорить остальным. Пока.

В квартире управляющего я нашел батареечный приемник с широким диапазоном, антенна от которого была заведена через окно на улицу. Включив приемник, я перевел его на питание от батареек, покрутил настройку, пощелкал переключателем диапазонов, но кроме статики или просто молчания так ничего и не поймал.

И когда я уже собрался выключить его, перегнав движок в самый конец коротковолнового диапазона, мне показалось, что я расслышал одно единственное слово.

И все. Я прислушивался еще целый час, но больше ничего не услышал. Если это одно единственное слово действительно прозвучало, оно, должно быть, прорвалось через какой-то крошечный разрыв в гасящем радиоволны тумане, разрыв, который тут же снова сомкнулся.

Одно слово.

Мне надо поспать… если я смогу уснуть без того, что до утра меня будут преследовать во сне лица Олли Викса, миссис Кармоди, носильщика Норма… и лицо Стефф, на которое падает тень от широких полей соломенной шляпы.

Здесь есть ресторан, типичный для отелей “Ховард Джонсонс” ресторан с обеденным залом и длинным, в форме подковы, прилавком с закусками. Я собираюсь оставить эти страницы на прилавке, и, может быть, когда-нибудь кто-нибудь их найдет и прочтет.

Одно слово.

Если только я действительно его слышал. Если только.

Надо ложиться спать. Но сначала я поцелую сына и шепну ему на ухо два слова. Знаете, чтобы не снилось ничего плохого.

Два слова.

Одно из них – то самое: “Хартфорд”.

Другое слово: “Надежда”».

– Вы не фанат экранизации «Сияния». Почему?

– Холодно. Холодно. Я всегда больше интересуюсь людьми, чем монстрами. Мне интересно видеть, как люди реагируют в условиях экстремального стресса. В моих историях самое важное – чтобы вы видели подлинные человеческие чувства в персонажах книг, и я хочу, чтобы вы переживали. Будь то писатель, прикованный к кровати в «Мизери», женщина с сыном, запертая в машине в «Куджо», или Дэвид Дрейтон с сыном в магазине в «Тумане». Я хочу, чтобы вы переживали за этих людей, и чтобы они вам нравились.

И для меня желать этого – ничуть не неискренне, и это не манипуляция, потому что я люблю людей! Я хочу любить людей, и я верю, что большинство людей хорошие. И без этого… этих позитивных светлых чувств – вы не боитесь за этих людей. Проблема с книгами Джеймса Паттерсона в том, что люди, которые умирают, – это просто фигуры, снятые с доски. Они могут истекать кровью, но они соломенные чучела. Они не существуют по-настоящему.

Проблема со многими так называемыми сплаттер-фильмами в том, что жертвы – это просто болонка, которую нужно нарезать, и все. Там ничего нет. И это подходит к грани того, что называют «пыточным порно», садизмом, вроде того. Но если я могу заставить вас почувствовать что-то к моим персонажам, и если вы беспокоитесь, что с ними что-то случится, вместо того чтобы желать, чтобы с ними что-то случилось, чтобы им снесло голову, или чтобы Фредди достал их своими когтями, тогда у меня что-то получается. В случае с «Сиянием» Кубрик, казалось, управлял муравейником. Он превратил своих людей в муравьев и говорил: «Ну, что случится, если они сделают это? Что случится, если они сделают то?» Мне это не понравилось.

– В «Тумане» непонятно, кто хуже – монстры или некоторые люди. Кто злодеи в книгах Стивена Кинга?

– Это всегда страхи внутри людей. Злодеи управляются своими страхами, вместо того чтобы управлять ими сами. Когда страх овладевает людьми, они делают плохие вещи. Это верно для Джека Торренса, и для миссис Кармоди, и людей, которые встают на ее сторону в «Тумане».

– Давайте поговорим о вашем детстве немного. Я слышал или читал, что в детстве вы нашли мертвое тело на железнодорожных путях.

– Это неправда.

– Неужели?

– По крайней мере, я так не думаю.

– Вы этого не помните?

– Моя жена сказала, что я… моя мать сказала… Вот блин, привет Фрейд, спасибо за оговорочку! (Ржет.) Моя мать сказала, что я пришел домой весь бледный. И что ребенка сбил поезд на путях. Она даже не была уверена, что это был тот же день. Но то, что она сказала, и что я никогда не забывал, было: «Они собрали куски в корзину». И это засело у меня в голове. Мне было, наверное, три или четыре года.

Она сама любила страшные вещи. И я помню, однажды мы сидели на крыльце, мой брат Дэйв и я, – Дэвид на два года старше, – и я сказал, кажется, это был я: «Мама, ты когда-нибудь видела мертвого человека?» И она рассказала нам две истории.

Она сказала, что была там, когда моряк спрыгнул с крыши отеля Греймор в Портленде. 12 этажей. Она сказала: «Он ударился о тротуар и разбился». И я тоже никогда этого не забыл. Кто бы забыл?

Моя мать выросла в Скарборо, Мэн. Это красивый приморский город. Она рассказывала, что как-то на многолюдном пляже женщина заплыла слишком далеко, и ее унесло отливом… нет, не отливом, ее унесло течением. И течение в тот день было таким сильным, что лодки, которые были у пляжных спасателей, не могли пройти. И она сказала, люди стояли на пляже и часами слушали, как та женщина кричит, прежде чем она наконец утонула. Я даже вставил что-то подобное в новую книгу, «Дьюма-Ки». Но такие вещи застревают в памяти.

– Еще бы, и у меня бы застряло!

– Но с другой стороны, прежде чем кто-то начнет писать «О, Стивен Кинг такой из-за ужасной матери»… ну, Гензель и Гретель, Джек и бобовое зернышко и многие из тех историй, которые рассказывают детям, тоже не были неженками. Это не совсем Губка Боб Квадратные Штаны.

– Верно. Монстры, людоеды, вещи, пытающиеся съесть детей. В ваших историях много отношений отцов и детей. Как вы думаете, отсутствие вашего отца имеет к этому какое-то отношение?

– Я много раз думал об этом. Думаю. Думаю, да. В моих… в моих историях много отцов, и некоторые из них жестокие, но это полностью выдумано. Потому что у меня не было отца, который мог бы быть жестоким. Он был просто отсутствием. Многие из них – отцы, которые пытаются быть любящими и поддерживающими, что-то вроде того, каким я всегда надеялся быть сам как отец. Или, может быть, то, чего мне не хватало в детстве. Но, как я уже сказал, ты не скучаешь по тому, чего нет.

У меня и моего брата была замечательная мать с огромным чувством юмора, и это было хорошо. Потому что у нее была тяжелая жизнь. Она работала на многих физических работах: пекарни, прачечные, горничной, вроде того. И она делала это, делала классно. Так что это был мой идеал воспитания.

– Вы когда-нибудь выясняли, что случилось с вашим отцом? Вы его искали?

– Нет. И знаете, это странно, что я никогда не искал отца, потому что можно подумать, что если бы у него была семья или что-то, то кто-нибудь в семье заметил бы сходство или обратил внимание на фамилию, или что-то в этом роде, и связался бы. Но этого никогда не случалось.

Помню, еще в 60-х… может, даже в 1960… или 1961… пришел как-то вечером в гостиную, а моя мать сидит перед «Отчетом Хантли-Бринкли». Помните «Отчет Хантли-Бринкли»? Безболезненная смерть. Она сказала: «Я видела твоего отца». А я такой: «Что? Что значит видела моего отца?» Она сказала: «Я почти уверена…» Потом она немного отступила и сказала: «Думаю, я видела твоего отца». У них был репортаж о боях в Конго, о белых наемниках, которые там были, и она подумала, что один из них – мой отец. Это возможно. Он был моряком на торговом судне, так что он был знаком со службой.

– В 2003 году вам была присуждена медаль Национального книжного фонда за выдающийся вклад в американскую литературу. Была небольшая полемика по поводу того, что вы ее получили, связанная с популярной художественной литературой против «высокой литературы». Вас это задело? Что люди говорили: «Не давайте награду Стивену Кингу»?

– Да, меня это немного задело. Во-первых, я считал абсурдом говорить: «Не давайте эту награду Стивену Кингу». Дело не в том, что мне дали Национальную книжную премию за роман, который я написал. Мне дали Национальную книжную премию, как я полагаю, как девушке, которая не станет «Мисс Америка», дают награду «Мисс Дружелюбие».

– О, это гораздо приятнее!

– Ну да. Но я просто пытаюсь провести какое-то сравнение. Но меня сильно беспокоит другая мысль, – она существует со времен Диккенса, но никогда не была яснее, чем сегодня, – что существует невысказанное предубеждение против читателей, обычных читателей. И это существует в Америке и не существует ни в одной другой стране мира. И это невысказанная идея, постулат, что если что-то популярно, оно не может быть хорошим, потому что читательский вкус американской публики идиотский. И это неправда! Это никогда не было правдой! Качественная художественная литература не должна быть недоступной для обычного читателя.

Есть ли много популярной художественной литературы, которая не очень хороша? Да. Есть, всегда было. Но есть и множество писателей, которые делают абсолютно потрясающую работу и при этом очень популярны. Вот вам примеры – Элмор Леонард, Джон Ирвинг. Это люди, которые и популярны и чрезвычайно хороши. И это меня беспокоит. Меня беспокоит этот разрыв. Если я читаю список финалистов Национальной книжной премии за лучший роман года, я говорю себе: «Боже мой, я не знаю ни одной из этих книг!» Потому что они малоизвестны, и в обычной жизни о них даже не услышишь. Их не рекламировали. Писатели не могут попасть на ток-шоу. А издатели часто не очень стараются, потому что считается, что это почти тщеславные публикации, которые продадут 5000 экземпляров.

Есть врожденный эгоизм в идее для интеллигенции, где они говорят: «Мы даже не будем пытаться принести хорошую литературу большинству американской читающей публики, потому что это бесполезно – ведь читатель такое быдло!». Такая элитарщина сводила меня с ума в молодости. Сейчас я стал лучше, но это по-прежнему задевает.

– Насколько вы хороший писатель?

– Понятия не имею. Не мне судить. И никто никогда по-настоящему не узнает… Я слышал, как люди говорят: «О, Боже, Стивен Кинг! Он пишет как Диккенс!» Что ж, чушь. Никто не пишет как Диккенс. Никто никогда не писал, и никто никогда не будет. Я был чрезвычайно популярен. Думаю, учитывая долговечность некоторых романов фэнтези, таких как «Дракула», «Доктор Джекилл и мистер Хайд», некоторые из книг могут пережить меня.

Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что буду чем-то вроде Сомерсета Моэма от хоррора. Во время его наибольшей популярности он был очень популярен, и по его книгам сняли десятки и десятки фильмов. Но теперь никто по-настоящему не знает, кто он. Есть определенный круг людей, которые могут вспомнить «Бремя страстей человеческих» или «Луну и грош», но их не слишком много. И я бы предположил, что после моей смерти или ухода на пенсию страница перевернется, и появится кто-то другой. И меня это не беспокоит. О чем я забочусь, о чем должен заботиться – это о том, чтобы каждый раз, когда я сажусь писать, я делал это как можно лучше. Потому что это все, что в моей власти.

– Что будет написано на вашем надгробии?

– Надеюсь, «Любящий муж и отец».