Мы сидели молча, слушая как негромко тикают часы на моей руке. Где-то за стеной возились сёстры, звякали инструменты, хлопали двери. Но здесь, в этой крохотной комнатке, время будто застыло.

Дядя Саша лежал на кушетке. Ни движения, ни звука. Только серое лицо и синие губы.

Через час Леонид завозился.

— Пойду, — сказал он, поднимаясь. — Разомнусь.

Он взял костыль, вышел, прикрыв дверь. Я остался один. Смотрел на дядю Сашу, на его руки, сложенные на груди. Вспоминал, как он учил меня взлетать на «кукурузнике». Как ругался, как курил, не обращая внимания на запреты врачей.

— Давай, — сказал я вслух. — Давай, старый.

Ничего не произошло.

Леонид вернулся через десять минут.

— Холодно на улице, — сказал он, садясь на табурет.

— Тут тоже не жарко. — отозвался я.

Помолчали. Леонид почесал подбородок под бинтами.

— Слушай, — сказал я. — Помнишь в самом начале мужики на буханке пропали? Машину тогда ещё нашли, а люди словно растворились. Ни следов, ничего.

Леонид задумался, потирая переносицу.

— Помню, конечно. Ещё шумели тогда, искали. Так и не нашли.

— А парень там был, Пашкой звали, с второй улицы. Семонов, кажется. Такого не помнишь?

Леонид нахмурился, покрутил головой, будто перебирал в памяти старые лица.

— Семеновых знаю. Там их двое, братья. Но Пашку… — он замолчал, пожал плечами. — Не помню. Может, и был такой. А что?

— Да так, — я отвёл взгляд. — Ничего серьёзного. Вспомнилось что-то…

Леонид посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только бинты на лбу шевельнулись — бровь поднял.

— Странный ты сегодня, — сказал он.

Я кивнул, не отвечая. Леонид посидел ещё немного, потом снова завозился.

— Пойду, — сказал он. — Ещё разомнусь. Нога затекла.

— Иди.

Он взял костыль, вышел. Дверь за ним закрылась. Я остался один.

Тишина. Только часы на руке тикают — тик-так, тик-так. Дядя Саша лежит неподвижно, и комната будто сжимается вокруг, становится всё меньше, темнее. Веки тяжелеют. Я борюсь со сном, но сил нет.

Потом вдруг понимаю, что уже не в комнате.

Вокруг руины. Знакомые, серые, присыпанные снегом. Та же больница, что была в замёрзшем городе. Только теперь она почти перестала существовать. Стены осели, пробитые снарядами «Ударников». Крыша провалилась. Окна выбиты, из проёмов торчат обгоревшие перекрытия. Всё застыло, замерло, покрыто инеем.

Я стою на том месте, где был склад. Вокруг — разбитые танки. Пять машин, которые ушли с нами. Они стоят в ряд, как на параде, только теперь это парад мертвецов. Корпуса почернели от огня, башни пробиты, гусеницы размотаны. У некоторых нет башен совсем — их снесло подрывом боекомплекта. Дым не идёт — всё давно прогорело. Только гарь въевшаяся в снег.

Людей не видно. Ни наших, ни тех, в серой форме. Они ушли. Забрали своих, забрали технику, что уцелела. Может, забрали и наших — тех, кто выжил. А может, бросили здесь. Не знаю.

Я поднимаюсь выше. Плыву над руинами, над разбитой техникой, над пустыми улицами. Ветер не чувствуется, холод не пробирает — я здесь не совсем настоящий. Просто смотрю.

В километре отсюда, за плотной застройкой, виднеется ещё одна база. Я узнаю её не сразу — она замаскирована, спрятана между высотками. Ангары, техника, вышки. Но это не та база, которую мы атаковали. Другая. Большая. Оттуда нанесли ответный удар. Я понимаю это сразу, как только вижу. Те, кто был в больнице, в той, первой базе, были в шоке и панике. Они не успели организовать оборону. А эти — ждали. Навели дроны, засекли наши танки, ударили. У них всё было готово.

Я смотрю на эту базу, и внутри поднимается злоба. Но сделать ничего не могу. Я здесь не для этого.

Взгляд цепляется за движение. Слева, в нескольких кварталах. Группа людей в камуфляже, человек десять, окружает высотку. Девятиэтажка, панельная, с чёрными провалами окон. Они рассредоточились, перекрыли выходы. Двое заходят в подъезд. Остальные держат двор на прицеле.

Я чувствую. Не вижу — чувствую. Там, внутри, свои. Те, кто выжил после боя. Те, кто не успел уйти к порталу. Сердце — если оно у меня сейчас есть — начинает биться быстрее.

Я лечу к высотке. Сквозь стены, сквозь перекрытия — всё равно. Останавливаюсь у окна на девятом этаже.

Квартира разбита. Дверь сорвана, мебель перевёрнута, на полу битое стекло. В углу, у стены, жмутся четверо.

Олег сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Лицо серое, губы синие, руки трясутся — он дрожит, крупно, мелко. Дышит часто, будто не может надышаться. Я знаю что для него холод. В сером мире зима, а для Олега зима — это ад. Побочный эффект мутации. Кровь не греет. Внутренний огонь, который должен жечь, почему-то не зажигается.

Рядом с ним командир танкистов, штабс-капитан Борисов. Тот, что вёл пятую машину. Он ранен — рука перевязана тряпкой, на груди тёмное пятно. Дышит тяжело, с хрипом. Ещё двое — молодые, я их не знаю. Один лежит, второй сидит, обхватив голову руками.

Живы. Все четверо живы.

Снизу доносится топот. Много ног. По бетонной лестнице поднимаются враги. Я слышу их шаги, слышу, как перекликаются, как лязгает оружие. Олег тоже слышит. Он поднимает голову, смотрит на дверь. Лицо его напряжено, но страха нет. Только усталость и холод.

— Встать сможешь? — спрашивает штабс-капитан.

— Смогу, — отвечает Олег. Голос севший, хриплый.

Он пытается подняться, но ноги не слушаются. Падает, опирается на руки. Дрожит.

Я смотрю на это, и внутри меня что-то обрывается. Они не сдадутся. Будут стрелять до последнего. И их убьют. Всех четверых. А Олега — если поймут, кто он, что он, — сделают подопытным кроликом. Будут колоть, резать, смотреть, как он воскресает.

Топот приближается. Шестой этаж. Седьмой. Восьмой.

Я лечу вниз. Сквозь лестничные пролёты, сквозь бетон. Оказываюсь перед группой — человек восемь, все в камуфляже, с автоматами. Они идут плотно, уверенно. У головного — пистолет-пулемёт, у остальных — короткие автоматы. Снаряжение новое, не рваное, не драное. У них есть патроны, есть еда, есть техника. Они — армия. А те, наверху, — дичь.

Я выхожу перед ними.

Они не видят меня. Проходят сквозь. Я — тень, призрак, ничего больше. Но что-то меняется. Головной замедляет шаг, оглядывается. Дёргает плечом, будто отгоняет наваждение.

Они поднимаются выше. Девятый этаж. Я лечу за ними. Останавливаюсь перед дверью, за которой Олег.

Головной толкает дверь ногой. Она открывается с протяжным скрипом. Он входит первым. За ним — остальные.

Я смотрю на Олега. Он стоит, опираясь о стену. В руке — пистолет. Ствол смотрит в пол, но палец на спусковом крючке. Командир рядом, тоже с оружием. Двое других за ними.

Всё. Сейчас начнётся стрельба. Они не успеют выстрелить — их перебьют. А тех, кто выживет, повяжут.

И я делаю то, что не планировал. То, что не умею. То, что, наверное, не должен уметь.

Я бросаюсь на головного.

Не знаю, как. Не знаю, почему. Просто повинуюсь порыву, который сильнее меня. Я хватаю его за голову — и чувствую. Чувствую пальцы, чувствую сопротивление, чувствую хруст шейных позвонков под руками. Он падает, даже не вскрикнув.

Второй оборачивается. Видит, как падает командир, видит меня — полупрозрачного, мерцающего, вынырнувшего из пустоты. Глаза его расширяются, рот открывается, но крик не успевает сорваться. Я ломаю ему шею.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Я двигаюсь быстрее, чем они успевают понять. Быстрее, чем они успевают вскинуть оружие. Хруст, хруст, хруст. Тела падают на бетонный пол, как мешки.

Шестой бросает автомат, пытается бежать. Я настигаю его у двери. Он оборачивается, видит моё лицо — и я вижу его лицо. Молодое, испуганное, белое. Губы шевелятся: «Ноу, плиз».

Я сворачиваю ему шею.

Седьмой успевает выстрелить. Пуля проходит сквозь меня, ударяет в стену. Я не чувствую боли. Хватаю его за горло — пальцы смыкаются. Он хрипит, бьётся, но я держу. Ещё секунда — и всё кончено.

Восьмой.

Я поднимаю голову. В коридоре никого. Только тела в камуфляже, распластанные на бетоне. Ни одного выстрела — только один, который ушёл в стену.

Тишина.

Я оборачиваюсь. В дверях квартиры стоит Олег. Он смотрит на меня. В его глазах — удивление, непонимание, страх. Он видит меня. Настоящего, не призрака. Я знаю это, читаю во взгляде.

— Василий? — говорит он.

Я хочу ответить, но не могу.

Проваливаюсь в темноту и открываю глаза.

Комната. Кушетка. Дядя Саша лежит неподвижно. Часы на руке показывают половину пятого.

Я сижу на корточках у стены. Спина затекла, ноги не слушаются. Я пытаюсь встать, но руки дрожат. Всё тело дрожит.

Не знаю, что было — сон, видение, выход в другой мир. Но я знаю одно: Олег жив. И они там, в сером городе, в окружении. А я здесь.

И еще.

Я убил их. Точно убил. Реально. Я знаю это, я абсолютно уверен.

— Василий? — Леонид открывает дверь, заглядывает. — Ты чего?

— Ничего, — говорю я. — Спина затекла.

Он смотрит на меня, но больше ничего не спрашивает.

Поднявшись, я подхожу к кушетке. Дядя Саша лежит всё так же неподвижно, серый, холодный. Только губы уже не синие — розовеют.

— Гляди, — говорит Леонид.

Я смотрю. Грудная клетка дяди Саши поднимается. Медленно, тяжело, но поднимается.

— Дышит, — говорю я.

— Дышит, — кивает Леонид.

Я выхожу в коридор. Сёстры снуют туда-сюда, хлопают дверями, звенят инструментами. В третьей операционной всё ещё горит свет — Иван Петрович заканчивает очередную операцию. Я нахожу Аню в сестринской, она сидит за столом, заполняет какие-то бумаги. Увидев меня, отложила ручку.

— Что? — спрашивает она. В голосе усталость, но глаза настороженные.

— Идём, — сказал я.

Она встала, пошла за мной. Быстро, но без суеты. В комнатке за сестринской Леонид всё так же сидел на табурете, смотрел на дядю Сашу. Аня прошла к кушетке, наклонилась. Проверила пульс — пальцы на запястье, секунда, другая. Достала стетоскоп, слушала грудь. Долго, внимательно, перекладывая трубку то вверх, то вниз. Потом проверила давление — манжета на плечо, груша в руке.

Я стоял у стены, смотрел. Леонид молчал. Только часы на моей руке тикали — тик-так, тик-так.

Аня убрала стетоскоп, сняла манжету. Выпрямилась, посмотрела на меня.

— Сердце как часы, — сказала она. — Ни шумов, ни сбоев. Дыхание ровное, чистое. Давление сто двадцать на восемьдесят — как у космонавта. У него нет никаких признаков того, что он только что был… — она запнулась, подбирая слово.

— Мёртв, — закончил я.

— Да.

Она перевела взгляд на дядю Сашу. На его лицо, которое уже не серое — бледное, но живое. На губы, порозовевшие. На руки, которые лежали поверх одеяла, расслабленные, спокойные.

Дядя Саша открыл глаза.

Неохотно, медленно, — будто всплывал из глубины. Веки поднялись, и под ними — ясные, светлые глаза. Он посмотрел в потолок. Долго. Потом перевел взгляд на меня, на Аню, на Леонида.

Я замер. Внутри всё сжалось. Я помнил бешеного немца — как он рвался с цепи, как рычал, как кидался на нас. Помнил «овоща» — пустые глаза, слюни, беззвучный рот. Что, если сейчас повторится? Что, если этот старик, который учил меня летать, сейчас вскочит и бросится на нас?

Я сделал шаг назад. Неосознанно, просто тело среагировало быстрее, чем голова.

Дядя Саша шевельнул губами. Сглотнул. Ещё раз. Потом сказал — хрипло, с кашлем, но голос его, его:

— Чё это вы так вылупились? Будто покойника увидели.

Леонид засмеялся. Коротко, хрипло, но засмеялся. Аня закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Я стоял, смотрел на дядю Сашу, и внутри меня что-то оттаяло.

— Ты как, старый? — спросил я.

— А чё мне сделается? — он попытался приподняться, но Аня мягко, но настойчиво уложила обратно.

— Лежите, — сказала она. — Не вставайте. Я сейчас, принесу воды, поесть.

Она вышла. Леонид кряхтя поднялся с табурета.

— Я пойду, — сказал он. — Дел полно.

Он посмотрел на дядю Сашу, потом на меня. Кивнул. Вышел, прикрыв дверь.

Я остался один со стариком. Он смотрел в потолок. Потом сказал:

— Угробил я ласточку свою… Не уберег.

Я сел на табурет, который освободил Леонид.

— Плюнь, — сказал я. — Главное, сам живой.

Он молчал.

— Сколько лет с ней, — сказал он тихо. — И вот…

— Дядь Саш, — перебил я. — Самолётов много. Починим, найдём, построим. Не заморачивайся.

Он не ответил. Потом вдруг приподнялся на локтях. Аня велела лежать, но он не слушал — сел, свесив ноги с кушетки. Сидел, держался за край, смотрел на свои руки. Поднёс к лицу, повернул, разглядывал.

Я тоже посмотрел. И замер.

Когда его тащили сюда, руки были старые. В пигментных пятнах, с набухшими венами, с узловатыми пальцами. Руки дряхлого старика. Сейчас пятен не было. Вообще. Кожа гладкая, чистая. Вены не выступали. Пальцы ровные, сильные. Это были не руки молодого парня — нет, морщины остались, и кожа всё ещё тонкая, старческая. Но это и не те руки, которые я видел час назад.

Дядя Саша сжал и разжал пальцы. Смотрел на них, будто видел впервые.

— Чудно, — сказал он. — Легко так. И тепло. А то всё зяб…

Он замолчал. Поднял голову, посмотрел на меня. В глазах — удивление, растерянность, что-то ещё, чего я не мог разобрать.

— Жрать хочу, — сказал он. — Спасу нет. И… — он замер, посмотрел в сторону, будто стеснялся. Кашлянул в кулак. — Не поверишь… бабу хочу.

Я не знал, что на это ответить. Смешно? Странно? Правильно? В голове мелькнул бешеный немец, который рвался с цепи. «Овощ», который пускал слюни. А этот — говорит, что хочет есть и хочет женщину. Самый человеческий набор желаний, какой только можно придумать.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, жив.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на свои руки, снова сжал пальцы.

— Жив, — повторил он. — Видать, правда жив.

В дверь заглянула Аня. В руках — кружка с водой, тарелка с кашей. Увидела, что дядя Саша сидит, хотела что-то сказать, но я покачал головой.

— Ничего, — сказал я. — Пусть сидит.

Аня поставила кружку и тарелку на тумбочку, села рядом. Дядя Саша взял ложку, ел. Медленно, с усилием, но ел. И я смотрел на него и думал: живой. Настоящий. Со всеми своими странностями, желаниями, тоской по самолёту и этой внезапной, нелепой мужской потребностью. Значит, всё правильно. Значит, сработало.

Я смотрел на него и заметил, как он украдкой поглядывает на Аню. Быстро, краем глаза — туда, обратно в тарелку. Потом снова. Я молчал, но он, видимо, почувствовал мой взгляд. Поднял голову, встретился со мной глазами — и покраснел. Прямо на глазах розовели щёки, будто пацан, которого поймали на чём-то неприличном.

— Ты иди, — сказал я Ане. — Принеси ещё поесть. И желательно мяса побольше.

Аня кивнула, вышла. Дядя Саша проводил её взглядом, потом снова уткнулся в тарелку. Сосредоточенно, старательно жевал. Я сидел рядом, смотрел на него.

Он менялся. Прямо на глазах. Щёки, которые ещё недавно были впалыми, серыми, теперь округлились, налились румянцем. Кожа на лице разгладилась — не до юношеской гладкости, нет, но глубокие морщины стали мельче, будто кто-то провёл по ним тёплым утюгом. Плечи расправились. Он сидел уже не согнувшись, а прямо, и даже дышал иначе — полной грудью, без того надрывного свиста, который я слышал последние годы общения с ним.

Дядя Саша уже не был умирающей развалиной, которую привезли на пикапе. Это был нормальный, серьезный пенсионер. Лет семидесяти, уверенный такой, крепенький.

— Слушай, старый, — сказал я. — Сейчас мы тебя вынесем и увезем отсюда.

Он поднял голову. Посмотрел на меня поверх тарелки.

— Я и сам прекрасно дойду.

Я покачал головой.

— Нет. Тебя утром привезли почти мёртвого. Люди видели. Что они подумают, если ты через пару часов выйдешь на своих ногах?

Дядя Саша замер. Ложка застыла в воздухе. Потом он опустил её, посмотрел на меня пристально, тяжело.

— Не понял, — сказал он. — Это как так?

Я ухмыльнулся.

— Ты сам-то что помнишь?

Он нахмурился. Взял ложку, зачерпнул кашу, жевал. Думал.

— Лечу… — сказал он медленно. — И вдруг мессер из-под облаков. Очередь, взрыв. — он замолчал, посмотрел в стену, будто разглядывал там что-то, чего я не видел. — И вот я тут.

— И всё?

— А что ещё? — он перевел взгляд на меня. — Очнулся — а вы лупитесь на меня, будто приведение увидали.

Я молчал. Он жевал. Потом вдруг отставил тарелку, посмотрел на свои руки, снова сжал пальцы.

В дверь заглянула Аня. В руках — миска с мясом, хлеб, кружка с чаем. Остановилась на секунду, потом прошла, поставила еду на тумбочку.

— Молодец, — сказала она. — Ешь.

Дядя Саша посмотрел на мясо, потом на Аню, потом снова в тарелку. Покраснел. Зажевал сосредоточенно.

Я улыбнулся.