Сосредоточившись на поглощении пищи, дядя Саша тщательно пережевывал мясо, хлеб, запивал чаем. Аня сидела рядом, смотрела на него с удивлением и облегчением. Когда тарелка опустела, старик отодвинул её, выдохнул.

— Спасибо, дочка, — сказал он. — Отогрели.

Аня кивнула, собрала посуду, вышла. Я поднялся.

— Сиди, — сказал я. — Я сейчас.

Вышел на крыльцо. Пикап стоял там, где я его оставил — у крыльца, ржавый, серый, с примятой дверцей. Я завел мотор, подогнал к запасному входу. Там никого не было — сёстры разбежались по палатам, в коридоре пусто.

Дядя Саша ждал у двери. Стоял прямо, опираясь на косяк. Увидел меня, усмехнулся.

— Не борзей, старый, — сказал я. — Давай, изображай.

Он вздохнул, согнулся, оперся на меня. Я подхватил его под руку, повел к пикапу. Со стороны выглядело так, будто я тащу полуживое тело. Дядя Саша кряхтел, шаркал ногами, голова свисала на грудь. Артист, чёрт возьми.

Уложил его в кузов, накинул брезент. Сам сел за руль, развернулся. В зеркало увидел, как старик приподнял край брезента, смотрит на станицу.

Дорога до дома заняла минуты. Я остановился у сломанных ворот, вышел, помог дяде Саше спуститься. Он встал, разглядывая последствия проезда через огород тяжелых машин. Ничего не сказал. Развернулся и ушел в дом.

Я пошел за ним. Он уже сидел за столом, положив локти на столешницу.

Я сел напротив.

— Рассказывай, — сказал он.

И я рассказал.

Про то, как его нашли на берегу. Про то, как он перестал дышать. Про кровь, которую я вколол ему. Про Димку, сына Олега, который умер ночью, а теперь жив здоров. Про бешеного немца и «овоща», которые получились из тех, кому мы тоже вкололи кровь. Про четверых, которые ожили. Про того, кто напал на меня ночью.

Про прибор. Про то, как он открывает порталы. Про болотный мир, где живут дикари и где время течёт иначе. Про то, как я ходил за ними в «Пятёрочку» и в мёртвые руины. Про «болотного» деда, про то, как он приходил за медалью.

Про вылазку за лекарствами. Про пять сгоревших танков, про Олега, про дрон, про то, как мы уходили, толкая грузовики.

Он слушал, не перебивая. Только лицо его становилось жёстче, глаза сужались.

— И ты хочешь вернуться, — сказал он.

— Да.

— А немцы?

— Найдутся.

Он кивнул. Молчал долго. Потом сказал:

— Пашку этого, из твоего болотного мира. Я его знал.

Я поднял голову.

— Знал?

— Ага, общались даже. — дядя Саша откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок.

— И что? — спросил я.

— Ничего, — дядя Саша пожал плечами, всё так же глядя в потолок. — Как пропал тогда, так и всё.

— Каким он был? — спросил я.

Дядя Саша помолчал. Думал.

— Обычным. Ничего такого. Как все. Мужик как мужик. — Он откинулся на стуле, оглядел комнату. Потом спросил: — Дом-то мой как? Не видал?

Я покачал головой.

— Не был на твоей улице. Не знаю. Но в любом случае тебе сейчас туда возвращаться не с руки. Люди спросят, как так — только что чуть живой старикан загибался, а теперь козлом бегает.

Дядя Саша кивнул.

— Это ты верно говоришь. Нельзя. — Он помолчал, потом посмотрел на меня в упор. — Значит, пойду с тобой.

— Куда? — не понял я.

— В серый мир твой. За Олегом.

Я замолчал. Не знал, что ответить. Старик сидел напротив, смотрел спокойно, будто речь шла не о том, чтобы идти в радиоактивные руины, где нас уже наверняка ждут, а о том, чтобы сходить в соседний переулок.

— Дядь Саш, — начал я. — Там…

— Что там? — перебил он. — Радиация?

— Не только.

— Да и хрен на неё! Я видел такие места, что твой серый мир покажется курортом. Думаешь, не справлюсь?

— Ты только что умер, — сказал я.

— И воскрес, — ответил он. — Значит, не зря.

Я молчал. Он ждал. Потом добавил:

— Что мне тут делать? Лежать на койке и в потолок плевать? — он покачал головой. — Не дождешься.

— Дядь Саш…

— Даже не уговаривай, — перебил он. — Я решил. Без дела сидеть — это не для меня.

Мне было хорошо знакомо это его состояние, оно означало одно — старик не отступится.

— Ладно, — сказал я. — Ладно.

Он кивнул. Встал из-за стола, расправил плечи.

— Значит, решено.

Я посмотрел на него — прямого, крепкого. И подумал, что, может быть, он прав. Может, такой союзник мне сейчас и нужен.

— Решено, — сказал я.

Он усмехнулся. Подошел к окну, посмотрел на улицу.

— Оружие у тебя есть? — спросил он, не оборачиваясь. — Надо бы подобрать чего.

— Есть, — сказал я. — В сарае.

Я поднялся, вышел в сени, толкнул дверь во двор. Дядя Саша за мной — шагал ровно, уверенно, только под ноги смотрел внимательно, чтобы не споткнуться о комья истерзанной земли. Я откинул щеколду, дверь нехотя подалась.

— Туда, — я показал на дальний угол, где под полом был тайник.

Мы прошли к яме, которую я когда-то выкопал под погреб, но так и не достроил. Сверху лежали доски, заваленные мешками с мешками и садовым инструментом. Я сдвинул всё, откинул крышку. Внизу темнела квадратная дыра, из которой тянуло сыростью и металлом.

Дядя Саша присел на корточки, заглянул. Я спрыгнул внутрь, включил фонарь. Луч выхватил груду оружия на полке, наваленную как попало. Автоматы — МП-40 и МП-38, штук пять, некоторые с откинутыми прикладами, некоторые разобраны. Пистолеты — десяток, все немецкие, «вальтеры» и «парабеллумы», вперемешку с обоймами. Гранаты — колотушки, стопка, перевязаннае проволокой. В углу — патроны в цинках, ещё какие-то ящики, те что натащил с подземной базы, но даже не открывал.

— Ну ты и куркуль запасливый, — сказал дядя Саша сверху. Голос у него был удивленный, но с насмешкой.

Я пожал плечами.

— Жизнь заставила. А я не такой.

Он крякнул, спустился следом, взял в руки один из автоматов, проверил затвор, прицел, заглянул в ствол. Потом отложил, взял другой.

Я молча смотрел как сноровисто он действует.

Берет в руки каждый автомат, проверяет. Одни откладывает в сторону, другие — обратно в кучу.

— С глушителем ничего нет? — спросил он.

— Нету, — покачал я головой.

Он хмыкнул недовольно, взял МП-40 — тот, что был почище. Приладил к нему магазин, передёрнул затвор, приложил к плечу, прицелился в стену.

— Этот пойдёт, — сказал он.

Я подал ему ещё четыре магазина и подсумок с патронами россыпью. Он поблагодарил, потом выбрал пару гранат-колотушек, и пистолет — «Вальтер», с двумя обоймами.

— Ты брать будешь? — спросил он, кивнув на оставшееся.

Я отмахнулся, кивнув наверх.

— У меня там всё есть.

Он посмотрел на меня, усмехнулся.

— Ну-ну.

Мы выбрались из ямы, я прикрыл её досками, закидал мешками. Вышли из сарая, я запер дверь. Дядя Саша шагал впереди, поигрывая автоматом.

В доме он положил оружие на стол, сел. Потер пальцами, огляделся.

— Закурить бы, — сказал он. — А то век не курил.

Я полез в карман, вытащил пустую пачку, смял, выбросил в ведро.

— Кончились. И самосада нет.

Дядя Саша вздохнул, откинулся на стуле.

— Вот тоже повод сходить в твой серый мир. Чай, отберу у басурманов сигарет нормальных.

Я хотел ответить, но за окном послышался гул мотора. Машина приближалась, урчала на разбитой дороге. Я поднялся, выглянул в окно. Мимо дома, по дороге, шёл заляпанный грязью УАЗ, с мятым крылом.

Гонимый никотиновым томлением, я выскочил за ворота, махнул рукой. УАЗ затормозил, из кабины высунулся водитель.

— Совет! — крикнул я.

Он узнал меня сразу. Лицо его расплылось в улыбке, он выпрыгнул из кабины, подбежал, схватил за плечи.

— Василий! Живой! Аллах велик! — он говорил быстро, с акцентом, радостно. — Я молился, всё молился. Говорил себе: Совет, он вернётся, он всегда возвращается. И вот!

Я хлопнул его по плечу.

— Вернулся, как видишь.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы.

— А где Олег? Где остальные?

Я не ответил. Он понял, улыбка сползла с его лица, он перекрестился — по-своему, провёл ладонью по лицу.

— Иншаллах, — сказал он тихо. — Иншаллах.

— Куревом не богат? — спросил я.

Совет кивнул, полез в карман, вытащил кисет — самодельный, из плотной ткани. Отсыпал мне щепотку табаку, протянул.

— Самосад. Но крепкий. Завернуть во что-нибудь найдёшь?

Я взял табак, поблагодарил.

— Спасибо, Совет.

— Заходи, если что, — сказал он, уже забираясь в кабину. — Всегда рад.

Уаз уехал, я постоял ещё минуту, глядя на дорогу, потом вернулся в дом. Дядя Саша сидел за столом, ждал. Увидел табак в моей руке, усмехнулся.

— Добыл?

— Добыл.

Я нашёл газету, скрутил две самокрутки. Одну протянул дяде Саше, вторую оставил себе. Прикурили от зажигалки.

Дядя Саша затянулся, выпустил струю дыма к потолку. Сидел, прикрыв глаза, с наслаждением — будто это и есть главное удовольствие в его жизни. Самокрутка тлела медленно, он держал её бережно, не торопился, а докурив до половины, затушил в пепельнице, сунул остаток за ухо.

— Вот вернёмся из твоего мира, — сказал он, глядя в потолок, — Женюсь. А потом ещё и любовницу заведу.

Я усмехнулся.

— А потянешь?

Он посмотрел на меня свысока, будто я спросил что-то глупое.

— Даже не сомневайся.

Я хмыкнул, откинулся на спинку стула.

— Ну а что, может, и правильно мыслишь. Сейчас у нас опять профицит. Мужиков вон сколько полегло. Баб куча вдовами остались. А ты у нас теперь дядька видный, заслуженный.

Дядя Саша покосился на меня, не понял — шучу я или всерьёз. Потом усмехнулся, покачал головой.

— Совет хорошего табачку отсыпал, — сказал он.

— Это точно, — кивнул я.

Дядя Саша кивнул, замолчал. Покрутил в руках остывшую самокрутку, потом сунул её в карман.

— А база в Городе? — спросил он. — Как там?

— Бросить пришлось, — сказал я. — Сам понимаешь.

Он кивнул. Не стал спрашивать почему.

— Ничего, — сказал он. — Разберёмся.

Я посмотрел на него. Сидит прямой, руки на столе, глаза спокойные. Будто не было ни смерти, ни воскрешения, ни того, что он только что выбирал оружие для вылазки в радиоактивный мир.

Дядя Саша зевнул, прикрыл рот ладонью.

— Спать охота, — сказал он. — Сил нет.

Я кивнул, показал на диван напротив — старый, пружинный, накрытый пледом.

— Ложись.

— Одеяло дать? — спросил я.

Он отмахнулся.

— И так жарко. Внутри печёт, будто печку протопили.

Я поднялся из-за стола, сунул в карман оставшийся табак, кисет, зажигалку.

— Схожу кое-куда, — сказал я. — Ненадолго.

Дядя Саша посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только кивнул.

Я подошёл к двери, обернулся.

— Из дома не выходи. И никому не открывай. Закройся на крючок.

Он поднял бровь, но смолчал.

— Я постучу три раза, — сказал я. — Вот так.

Я трижды стукнул костяшками по столу. Дядя Саша кивнул.

— Понял.

Я вышел в сени, притворил за собой дверь. Подождал, пока лязгнет крючок. Шагнул на крыльцо.

Пикап завёлся с пол-оборота. Я вырулил на дорогу, поехал к госпиталю.

Там творилось что-то неладное. Двери распахнуты, люди бегают, кричат.

Двое мужиков, которых я не знал, навалились на пацана. Лет четырнадцати, не больше. Худой, светловолосый, в простой рубахе. Он вырывался, рычал — по-звериному, низко, с хрипом. Губы в пене, глаза бешеные, красные. Один мужик держал его за руки, второй — за ноги. Пацан извивался, щёлкал зубами, пытался укусить. Один раз достал — парень отдёрнул руку, зашипел, на пальцах кровь.

Аня стояла в дверях, прижав ладони к лицу. Я подошёл, схватил за плечо.

— Что случилось?

Она опустила руки. Лицо белое, губы трясутся.

— Осколок в голове, — сказала Аня. — Никаких шансов. Я думала, если кровь, пока он ещё дышит… чтобы воскрес…

Она замолчала. Пацан зарычал громче, дёрнулся, вырвал одну руку, царапнул мужика по лицу. Тот охнул, но не отпустил.

— Кто он? — спросил я.

— Не знаю фамилии, — Аня смотрела на мальчишку. — Вовка. С третьей улицы. У него вся семья погибла при обстреле. Один остался. Один…

Она не договорила.

Пацан рванул с новой силой — дико, по-звериному. Мужик, что держал за ноги, пошатнулся, выпустил. Второй не удержал, мальчишка выскользнул, вскочил, метнулся прочь.

Люди шарахнулись, кто-то вскрикнул. Пацан пробежал несколько шагов, споткнулся о камень, и рухнул лицом вниз. Ударился головой о землю, дёрнулся раз, другой — и замер.

Тишина.

Я подошёл первым. Осторожно, медленно. Присел на корточки, перевернул его на спину. Глаза открыты, смотрят в небо. Зрачки расширены, но не двигаются. Пены больше нет, губы побелели.

Приложил пальцы к шее. Ничего. Кожа ещё тёплая, но пульса нет.

— Он мёртв, — сказал я.

Аня подошла, присела рядом. Проверила пульс, послушала дыхание. Потом закрыла мальчишке глаза.

— Мёртв, — повторила она.

Я поднялся. Люди стояли вокруг, смотрели. Кто-то крестился, кто-то просто молчал. Я знал, что будет дальше. Если всё пойдёт так же, как с тем немцем, парень очнётся, и всё повторится сначала. Бешеный, рычащий, с пеной у рта. И его снова придётся ловить, держать, убивать.

Подошли мужики. Те, что держали пацана. Один вытирал кровь с лица, второй зажимал след от укуса.

— Куда его? — спросил тот, что был постарше.

Аня посмотрела на меня.

— Везите на кладбище, — сказала она.

Мужики переглянулись. Один шагнул к телу, нагнулся.

— Сам отвезу. — сказал я.

Он выпрямился, посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но не стал. Только кивнул.

Подхватив пацана под мышки, я отнёс к пикапу, уложил в кузов. Аня стояла в дверях, смотрела.

Я сел за руль, завёл мотор. Дорога до коровника знакомая, ехал на автомате. В голове пусто.

Затормозил у ворот, заглушил мотор. Вылез, открыл борт, перекинул тело через плечо. Пошёл к двери, проволоку раскрутил с третьей попытки — пальцы не слушались.

Внутри так же темно и сыро. Я затащил тело в угол, бросил на пол. Пошёл к стене, где стоял топор. Нашарил в темноте, сжал в ладони.

Вернулся. Пацан лежал лицом вверх, глаза открыты, смотрят в потолок. Я занёс топор. Руки не дрожат. Вообще ничего не дрожит. В голове тишина.

И тут он открыл рот. Вдохнул — хрипло, глубоко, будто воздух пробивался сквозь завал. Глаза дёрнулись, зрачки сузились, нашли меня, из-за рта вырвался рык.

Я ударил ногой в грудь, повалил обратно. Он забился, зарычал, вцепился мне в голенище. Я рванулся, выдернул ногу, перехватил топор двумя руками.

Ударил. Раз. Два.

Потом положил топор, сел на пол. Руки в крови. Лицо мокрое от пота. Пацан лежит рядом, голова отдельно. Глаза закрыты.

Надо закопать.

Ноги не слушались, но я заставил себя выйти наружу. Подошёл к пикапу, вытащил из кузова лопату. Вернулся в коровник.

Выбрал место у стены, где земля помягче. Вонзил лопату, надавил ногой. Земля поддалась — сырая, тяжёлая. Копал быстро, не останавливаясь. Лопата ходила ходко, комья летели в сторону. Яма вышла неглубокая — метр, может, чуть больше. Хватит.

Вернулся к телу. Пацан лежал на спине, руки раскинуты. Я взял его за плечи, перетащил к яме, столкнул внутрь. Тело упало с глухим стуком. Поправил, чтобы лежало ровно. Потом подобрал голову, отнёс в угол, к другой стене. Выкопал там ещё яму, поменьше. Опустил, засыпал.

Вернулся к первой яме. Начал закапывать. Земля шуршала, падала на тело. Я работал молча, ровно. Когда яма сравнялась с полом, прихлопал лопатой, бросил сверху несколько досок, которые валялись у стены.

Лопату прислонил к косяку. Вытер руки о штаны. Вышел на воздух.

Да, можно говорить что угодно. Что это был уже не ребёнок. Что зверь, бешеный, опасный. Что он рычал, кусался, кидался на людей. Всё это правда. Но он был мальчишкой. Худой, светловолосый. В драной рубахе не по размеру.

Перед глазами вставало его лицо. То, каким оно было, когда он лежал на земле. Спокойное, бледное. Глаза закрыты, губы сомкнуты. Обычный пацан, каких много. А потом он открыл рот, вдохнул, и в глазах зажглась бешеная, красная муть.

Я ударил. Не думал. Просто сделал. Потому что знал: если не убью сейчас, он вскочит, и всё повторится. Его снова будут ловить, держать. Кто-то пострадает. Может, серьёзно.

Но сомнение уже сидело внутри. Грызло, не отпускало.

А вдруг он бы потом стал нормальным? Вдруг это временно? Вдруг бешенство проходит, если подождать? Мы не ждали. Я не ждал. Я убил его, как только он открыл глаза. Не дал шанса.

Может, надо было связать? Приковать, как тех. Посмотреть, что будет. Может, через день, через два бешенство прошло бы. Может, он очнулся бы человеком. Спросил бы: «Где я? Что случилось?». Как дядя Саша. Как Димка.

Тот немец — он был ранен в голову. И мальчишка тоже. Осколок в голове. Может, дело в этом? Может, травма головы не даёт воскреснуть правильно? Дядя Саша — у него было истощение, обезвоживание, но голова цела. Димка — умер от ран в грудь, голова тоже не задета. Они встали людьми.

А те, у кого повреждён мозг — становятся зверями. Или овощами. Может, так?

Я еще раз вытер руки, теперь о траву. Кровь уже почти не липла. Пошёл к пикапу, сел за руль. Посмотрел на коровник в зеркало. Тёмный, серый, с пробитой крышей. Внутри — могильник. И вопрос, на который у меня нет ответа.