Дядя Саша потянул ручку на себя — плавно, с расчётом, — машина задрала нос. Внизу база уменьшалась, огни таяли в снежной мгле, сирена выла всё тише, пока не смолкла совсем. Только двигатели гудели ровно, да лопасти стучали по морозному воздуху.

— Курс? — спросил дядя Саша. Глянул на меня краем глаза, пальцы на рычагах чуть сжались.

— На север, — ответил я, прижимая карту к колену. — Сначала на север.

Он кивнул. Резко, коротко. Развернул машину, и «Чинук» лёг на новый курс. Лопасти стучали ровно, ритмично, будто сердце. Я смотрел на карту, сверял ориентиры: река, лес, дорога.

— Аномалия на востоке, — сказал я, не поднимая головы. — Но пусть думают, что мы уходим на север.

— Заметаем следы? — спросил дядя Саша. Усмехнулся, но усмешка вышла кривая, невеселая.

— Пробуем.

Мы летели низко, над самой землёй. Под нами мелькали поля, перелески, замёрзшие реки. Дядя Саша вёл машину умело, словно специально родился чтобы ей управлять. Я смотрел в зеркало. Небо за кормой было пустым — ни огоньков, ни силуэтов.

— Думаешь, пошлют погоню? — спросил Олег, высовываясь из грузового отсека.

— Наверняка, — ответил я. — Держитесь.

Пролетели километров сто. Я смотрел на карту, выискивая ориентиры: старый мост, линию электропередач, развалины фермы. Дядя Саша молчал, следил за приборами. Стрелки плясали, лампочки мигали.

— Поворачивай на восток, — сказал я.

Он кивнул. «Чинук» качнуло — мягко, но ощутимо. Я прильнул к стеклу, высматривая ориентиры.

Вдалеке, на горизонте, увидел сияние. Сначала подумал — город, его ночные огни. Но пригляделся: нет, не город. Свечение было ровным, белесым, похожим на полярное. Оно поднималось от земли, разливалось по небу, мерцало. Края дрожали, будто от жара.

— Что это? — хрипло спросил дядя Саша.

— Аномалия, — ответил я, сверяясь с картой.

Я не ожидал, что она будет такой огромной. Обычные порталы оставались почти невидимы, пока не подойдёшь вплотную. Здесь же свечение било в глаза, давило на сетчатку, переливалось.

— Прямо туда? — спросил дядя Саша.

— Прямо.

И тут ожила рация. Зашипела, заскрежетала, потом сквозь помехи пробился голос — женский, чёткий, с металлическими нотками:

— Борту семь три ноля шесть. Повторяю, борт семь три ноля шесть — приказываю сесть. Повторяю… Приказываю сесть…

Я узнал голос. Катя.

— Чёрт! Догнали все же.

Судя по всему, борт с цифрами — это мы. Нас нашли, и сейчас держат в прицеле.

Словно подтверждая мои мысли, рядом с кабиной пронеслась трассирующая очередь. Пули взвизгнули, ушли в небо. Зелёные огоньки прочертили темноту, оставили на секунду след в воздухе.

— Предупредительная, — спокойно сказал дядя Саша.

Я посмотрел в зеркало. Сзади, в километре, шли два «Аллигатора». К-52. Низкие, приземистые, с пушками под носом и ракетами на пилонах. Они летели парой, крыло в крыло, синхронно, как на параде.

— Чинук, — голос Кати из рации стал жёстче, — садись. Иначе собьём.

— Слышал? — спросил я дядю Сашу.

— Слышал.

Я знал что она не врала. Наш «Чинук» — грузовик, тихоходный, неповоротливый. К-52 — боевые машины, быстрые, манёвренные. Одна очередь из пушки — и всё.

— Что делать? — спросил дядя Саша.

— Оторваться можем?

Он зло усмехнулся. Покачал головой.

— На этом? Ты в своём уме?

Я смотрел на сияние. Оно приближалось, росло, и уже заполнило полнеба. До аномалии — пара минут лёту, не больше.

Сзади снова очередь. Теперь ближе. Показалось, что пули цокнули по борту — коротко, сухо, как камешки по стеклу.

— Последнее предупреждение, — сказала рация Катиным голосом.

— Врубай форсаж, — сказал я дяде Саше.

— Какой форсаж? — огрызнулся он. — Это не истребитель, а корыто!

— Ну хоть газу поддай, не тормози. Правь прямо на сияние.

Дядя Саша посмотрел на меня пару секунд. Потом кивнул. Потянул рычаги, и двигатели взревели — громче, злее, на пределе. Вертолёт задрожал, завибрировал, набрал скорость. Лопасти застучали чаще, звук стал выше, резче.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… — сказал он сквозь зубы.

Я замер, боясь дышать. Ждал очереди. Или ракеты. Сияние приближалось, росло, закрывало небо. В зеркалах висели «Аллигаторы». Они шли на перехват — я видел, как они меняют строй, расходятся в стороны.

— Быстрее! — крикнул я.

Дядя Саша выжимал всё, что можно. Вертолёт трясло, всё вокруг дребезжало. Приборы зашкаливали, лампочки мигали красным.

Не знаю почему, но аллигаторы куда-то пропали из зеркал. И почти сразу, хотя мы ещё были далековато, сияние накрыло нас — словно протянуло руку помощи. Воздух стал плотным, тяжёлым, как перед грозой. В ушах вата. Лопасти застучали по чему-то невидимому — глухо, вязко, будто по воде.

— Сука! — выкрикнул дядя Саша.

И мир перевернулся.

Я зажмурился. В ушах зазвенело, голова раскалывалась, к горлу подкатила тошнота. Вертолёт трясло, бросало из стороны в сторону, будто щепку в шторм.

— Держитесь! — крикнул дядя Саша. Голос пробился сквозь гул, но звучал далеко.

Внезапно болтанка успокоилась. Я открыл глаза. За стеклом — серая муть, клочья тумана. Ни земли, ни неба. Только белесая пелена, в которой кружились хлопья, похожие на пепел.

Вертолёт вывалился из мути. Под нами — болото. Коричневая вода, кочки, редкие корявые деревья. Небо низкое, серое, давит на плечи. Я узнал это место — гниль, торф, сырость.

— Болотный мир, — сказал я.

— Болотный? — переспросил дядя Саша.

— Да.

Я прильнул к стеклу. Внизу, прямо под нами, увидел сооружение. Огромное — размером с сотню футбольных полей. Конструкция из ячеек, похожих на пчелиные соты. Они тянулись рядами — металлические, тёмные, с маслянистым блеском. Края ячеек поблёскивали, переливались тусклым светом.

— Что это? — спросил дядя Саша. Голос его сел, стал тише.

— Не знаю.

— Садимся?

— Нет, — сказал я, разглядывая соты. — Ищи место подальше от этой хреновины.

Дядя Саша поднял вертолёт выше, облетел конструкцию. Соты тянулись на километры, уходили в туман, терялись в серой дымке. Он развернул машину, полетел к взгорку. Там, на возвышенности, рос лес — чахлый, низкий, без листьев. Среди деревьев нашлась поляна, достаточно большая для посадки.

— Пойдет? — спросил он.

Я кивнул.

Вертолёт снизился. Лопасти сгребли туман, разогнали его. Под нами — сухая земля, корявая, потрескавшаяся, местами поросшая жёсткой травой. Дядя Саша выровнял машину, посадил, заглушил двигатели.

Какое-то время все сидели молча, приходили в себя. Не выдержав первым, я вылез из кабины. В лицо ударила прохлада и сырость. Привычно воняло гнилью — резко, тошнотворно.

Олег вылез следом, огляделся. Повертел головой, прищурился.

— И где это мы? — спросил он.

— Болотный мир, — ответил я.

— И что здесь?

Я пожал плечами. Рассказывать о том, в чём сам не понимаю, не хотелось. Сказал лишь про внезапное наступление темноты и её абсолютную непроглядность. И про то, что когда свет выключается, не видно даже собственной руки.

Дядя Саша вышел из кабины, потянулся, сплюнул.

— Значит, надо дождаться ночи, переночевать, а утром лететь.

— Лететь куда? — спросил Денис, выбираясь из люка.

— Искать.

— Что искать? — Борисов подошёл ближе, прищурился.

Я посмотрел на соты. Они чернели внизу, на равнине. Металлические ячейки поблёскивали, переливались тусклым, маслянистым светом.

— То, зачем мы здесь.

Никто не спросил, как мы узнаем, что это. Я и сам не знал. Но чувствовал — увидим, поймём.

Решив погреться, мы быстро собрали хворост. Дядя Саша сложил костёр, чиркнул зажигалкой. Пламя занялось не сразу — сыро, ветер мешал. Со второй попытки затрещало.

Я достал галеты — две пачки, последние. Вскрыл одну, раздал. Олег открыл флягу, налил воды в котелок. Поставил на огонь.

Костер разгорелся, и мы расселись вокруг. Кто на пеньки, кто просто на землю. Треск огня, запах дыма, давали ощущение спокойствия, которого нам всем так не хватало всё последнее время.

Вода закипела. Олег разлил по кружкам. Кипяток обжигал губы, грел ладони. Пили молча, только иногда кто-то дул на кружку или выдыхал пар.

— Мой дед был генералом, — сказал Денис, глядя в огонь. — Отец — полковником. Оба погибли.

Он замолчал, повертел кружку. Потом добавил:

— Я продолжатель династии. Только совсем не так представлял своё будущее.

— А как представлял? — негромко спросил Олег.

— Не знаю. Не в болоте, наверное.

Борисов хмыкнул. Подбросил веток в огонь.

— А я хотел учителем стать. Историю мечтал преподавать.

— Почему не стал? — спросил Денис.

— Родители настояли. — Он помолчал. — Но не жалею.

Костер трещал, дым щипал глаза. Галеты крошились, пахли пресным тестом.

— А ты? — спросил Олег у дяди Саши.

— Что я? — Дядя Саша подбросил ветку, поправил костёр. — Я лётчик. Всю жизнь летал. И сейчас летаю. А что будет — не знаю. И знать не хочу.

Он зевнул, потянулся.

— Поспать бы…

И только он это сказал, как свет «выключился». Без щелчка, без затухания — просто пропал. Мне это привычно, а вот спутники мои вдоволь поудивлялись, пытаясь чиркать зажигалками или нащупать костер.

Пока они развлекались, я подошёл к вертолёту, позвал.

Мужики зашаркали, зашевелились. Кто-то чертыхнулся, споткнувшись. Но заползли.

Устроились кто где, стараясь расположиться подальше от трупа.

— Тело вынесем, — сказал я.

— Зачем? — спросил Олег.

— Сам подумай.

Он хмыкнул, потом нехотя буркнул:

— Понял.

Я мертвецов не боялся, но хорошо помнил, как вёл себя бешеный немец. И совсем не хотел, чтобы такое существо ожило в чреве вертолёта в полной темноте. Если не он, так мы сами друг друга переубиваем. Ну а очнётся — додумается голос подать, откроем.

Мы нащупали снайпера, вытащили из вертолёта. Положили на землю, в стороне от костра. Я постоял, прислушался. Никаких лишних звуков.

— Всё, — сказал я. — Залезаем.

Расположились стандартно. Дядя Саша и я сели в кресла пилотов. Олег, Денис, Борисов — в салоне. Сиденья там относительно мягкие, чем-то обитые. Удобно.

Долго не разлеживались, захрапели сразу. Сказывались нервы последних дней.

Я же не спал. Смотрел в темноту и думал.

Как быть дальше? Лететь к сотам? Или искать что-то ещё? Дед говорил, что болотный мир — перекрёсток. Может, там, в сотах, — ключ. Или вход. Или выход.

Не находя решения, я перебирал варианты до тех пор, пока не провалился в сон.

Не такой, как обычно. Не тот, где я выходил из тела. Другой. Мягкий, тягучий. Словно плывёшь в тёплой воде.

Я стоял у своего автобуса. Того, на свалке, у посёлка дикарей. Вокруг — груды хлама, ржавое железо, битое стекло.

Вдали чернели хижины.

Горел костёр. Перед огнём сидел дед. Жарил сосиски на палочке. Огонь лизал мясо, оно шипело, капало жиром.

Я вышел из тени, сел рядом. Дед не обернулся. Смотрел на костёр.

— Сколько торчу здесь, — сказал он, — всегда хотел шашлыка. Не такого, — он кивнул на сосиску, — а настоящего. С помидоркой, на речке, под пивко… Эх…

Я молчал. Дед поднес сосиску ко рту, подул на неё.

— Ты вот думаешь, всемогущ стал, — сказал он. — Бессмертный. Сквозь стены ходишь. Богом себя ощущаешь? Да?

Я кивнул, соглашаясь.

— Зря ты так думаешь. На самом деле никакой ты не бог. Инструмент.

— Инструмент?

— Есть задача — дали тебе сил новых, возможностей необычных. Решишь вопрос — отберут.

Дед сунул сосиску в рот, прожевал. Смачно, аппетитно.

— Вроде дикарей, — продолжил он. — Они ведь тоже инструмент. Только не такой универсальный. Но так же не умирают.

— Получается, и ты инструмент? — спросил я.

Дед хмыкнул. Уголок рта дрогнул.

— Получается.

Он достал откуда-то сигареты, протянул мне. Я взял, закурил, затянулся.

— А как тогда с кровью быть? — спросил я. — Почему моя кровь людей оживляет?

Дед помолчал. Подбросил несколько веток в костёр. Пламя взметнулось, осветило его лицо — морщины, седые брови, прищур.

— Представь, что миры — это компьютеры в игровом клубе, — сказал он. — Стоят себе, работают. В каждом свои программы, свои данные. А системные администраторы, эти компьютерные боги, следят, чтобы всё было в порядке.

— Администраторы-боги? — переспросил я.

— Ну да, те, кто создал систему.

— А кто они?

— Неважно, кто они. Важно, что они есть. И когда какой-то компьютер начинает болеть, они его лечат.

— От чего?

— Да хотя бы от заразы которая жрёт данные, ломает программы, портит железо. Борясь с ней, администраторы запускают антивирус. Если не помогает — переустанавливают систему. А если совсем плохо — форматируют диск.

— И всё?

— Не всё. Иногда информацию спасают — переносят на резервный диск. Но причину заразы стараются не пустить туда. Чтобы здоровые компьютеры не заразились.

Я смотрел на огонь. Дым поднимался к небу, таял, смешивался с серой мутью.

— И где здесь я?

— Ты — антивирус, — сказал дед. — Тебя запустили, чтобы найти заразу и уничтожить. Или изолировать.

— А дикари?

— Тоже программы. Только попроще. Они питают систему — таскают заражённое железо, подпитывая какие-то её устройства.

— А кровь?

Дед помолчал. Потом сказал:

— Кровь — это код. Твой код. Он перезаписывает повреждённые участки. Но не всегда правильно.

Я затянулся, выпустил дым.

— И что мне делать?

— То, для чего тебя создали таким, — ответил дед. — Найти заразу. Изолировать. Или уничтожить.

— Где?

— Там, — дед кивнул в сторону, где чернели соты. — Или там. — показал он в другую сторону. — А может, вообще вон там. — махнул рукой за спину.

Потом встал, отряхнул штаны.

— Всё. Мне пора.

— Куда?

— А я знаю? — усмехнулся дед. — Может, в другое место. Может, в другой мир. Может, в никуда.

Он протянул руку. Я пожал.

— Не поминай лихом, — сказал дед и растворился в темноте. Просто взял и исчез, будто его и не было.

Я остался у костра. Смотрел на угли. Красные, тлеющие, шипящие.

Потом проснулся.

В кабине темно. Дядя Саша дышал рядом, спал. В салоне кто-то всхрапнул, заворочался.

Я сидел, смотрел в темноту. Думал о сотах. О заразе. О том, что я — антивирус.

И о том, что по-прежнему не знаю, что делать дальше.

* * *

Свет включился внезапно — как всегда. Серый, ровный, без теней, без переходов. Я зажмурился, открыл глаза, чихнул. В кабине стало так светло, что видно поднятую моим чихом пыль — мелкую, танцующую в воздухе.

Посмотрел на часы. Восемь. Покрутил колесико, завёл до упора.

Рядом заворочался дядя Саша. Протёр глаза, зевнул, посмотрел на меня.

— Чего ждём?

Я не ответил. Поднялся, посмотрел через стекло на улицу. Туда, где вчера оставили тело снайпера.

На земле ничего не было. Только серая трава да коряги. И кострище, затянутое пеплом.

Подняв автомат с пола, я прошёл в салон. Мужики ещё спали.

Открыл люк, вышел, осмотрелся. Никого.

Следом вылез дядя Саша. Посмотрел по сторонам, хмыкнул.

— Сбежал, значит?

Я не ответил. Подошёл к месту, где мы положили снайпера. Никаких следов. Хотя земля сухая, твёрдая — захочешь не оставишь.

— Будь я на его месте, не дёргался бы, — сказал я. — Не зная куда.

— Может, очнулся и побрёл, — сказал дядя Саша. — Далеко уйти не мог. Щас поднимемся в воздух, найдём, не переживай.

Он отошёл в сторону, помочился на корягу. Я тоже отошёл, сделал свои дела.

Потом поднялся в салон. Разбудил остальных. Олег сел, потёр лицо, щурясь от света. Денис зевнул, потянулся. Борисов открыл глаза, посмотрел на меня.

Я ничего не сказал им про снайпера. Молча вышел на улицу. Мужики высыпали следом.

Олег среагировал первым. Замер, огляделся.

— А где тело? — спросил он удивленно.

Борисов подошёл к тому месту, где вчера лежал снайпер. Потоптался, нагнулся, поворошил траву.

— Звери утащили? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Может, звери. Может, нет.

Олег хмыкнул. Посмотрел на меня, потом на Дениса. Денис перевёл многозначительный взгляд на Борисова.

— Ладно, — сказал Олег. — Сначала завтрак.

Он подошёл к кострищу, разгрёб угли, наломал веток, разжёг.

— Пока кипятка не хлебну, с места не сдвинусь, — сказал он. В голосе — ни просьбы, ни приказа. Просто констатация факта.

Поставил котелок на огонь. Пока ждали, успели покурить. Сигареты кончались — я посмотрел на пачку, меньше половины. Спрятал в карман.

Вода закипела быстро. И мы разу приступили к кипяточку.

Я достал последнюю пачку галет. Вскрыл, раздал. Галеты так же крошились, ломались в пальцах.

— Всё, — сказал я. — Больше нет.

— Ничего, — сказал дядя Саша, жуя. — Скоро поедим нормально.

Я кивнул. Почему-то был уверен — скоро всё решится. Голодать не придётся.

Пили молча, наслаждаясь горячим. Кипяток обжигал губы, нёбо, горло. Тепло разливалось по телу.

Допив, так же молча забрались в вертолёт.

Дядя Саша включил зажигание. Лампочки загорелись, приборы загудели. Нажал кнопку запуска. Турбина завыла, набирая обороты, потом стабилизировалась.

Двигатель чихнул — раз, другой, — выпустил облачко сизого дыма и затарахтел. Лопасти начали вращаться, сначала медленно, тяжело, но с каждой секундой раскручиваясь всё сильнее. Вертолёт вибрировал, грохот двигателя долбил по ушам.

Мы медленно поднимались в воздух.