Очнувшись во сне, даже не заметил перехода. Только когда поднялся, а моё тело осталось лежать на койке — грудь мерно вздымалась, веки подрагивали, — до меня дошло: я уже в «режиме». Так про себя я назвал это состояние. Реальность истончилась, мир приобрёл лёгкую зыбкость, будто смотришь сквозь нагретый воздух над костром.

Осмотрелся. В комнате темно, только полоска света из-под двери. Втянул носом воздух — не почувствовал ничего. Ни пыли, ни сырой извёстки, ни табака с лестницы. Уповая на бестелесность, попробовал совсем не дышать, но лёгкие настойчиво требовали воздуха. Откуда-то изнутри поднимался ритмичный толчок, заставляя грудную клетку расширяться. Оставив эксперименты, шагнул к двери, провёл ладонью по шершавой крашеной поверхности — и прошёл сквозь неё, ощутив мгновенное сопротивление, похожее на плёнку холодной воды. По коже пробежал озноб.

В коридоре по-прежнему горела одинокая лампа под потолком. Она жужжала, как пойманная муха, и свет её дрожал. Охрана у окна сидела, навалившись спинами на стену. Парни дремали: один свесил голову на грудь, второй приоткрыл рот, дышал ровно и хрипловато. Грудь его мерно вздымалась под бушлатом. На подоконнике стояла пепельница из консервной банки, полная окурков, и пластиковая бутылка с водой, запотевшая изнутри. Рядом валялась пустая пачка из-под сигарет.

Я пошёл дальше, ступая неслышно. Куда идти — не знал. Главный мог быть где угодно, но начать решил с кабинета, который уже видел во сне.

Спустился по лестнице. Ступени скрипели под невидимой ногой, эхо гуляло в пролёте, отражаясь от бетонных стен. Внизу, у выхода, охраны не оказалось. Видимо, замёрзли и ушли греться в караулку. Только на вышке маячил силуэт часового — фигура в бушлате переминалась, вглядываясь в темноту, пар вырывался изо рта облачками. У ворот в будке горел тусклый жёлтый свет, да клубился парок из жестяной трубы.

Прежде чем искать главного, я свернул к вертолётной площадке. Шёл через двор, но холода не ощущал. Морозный воздух должен был щипать лицо, но я чувствовал лишь нейтральную прохладу — словно вода комнатной температуры. «Чинук» темнел на площадке, лопасти обвисли, на них налип снег. Вокруг — ни души. Всё отлично просматривалось с вышки, но у самой машины охранения не выставили. Я обошёл вертолёт, провёл рукой по металлу борта — пальцы оставили полосы на инее, иней захрустел под ногтями.

Двинулся обратно, в сторону административного корпуса. Следы мои тянулись цепочкой по снегу: неглубокие, но чёткие, человеческие. Ветер сметал с наста колючую крупу, заметал их постепенно. Я не мёрз, не дышал паром, но каждый шаг оставлял отметину в этом мире.

В кабинете главного горел свет. Я встал у двери, прислушался. Ничего не услышал, просунул голову в дверь — дерево прошло сквозь виски с холодком. Главный стоял лицом к окну и курил, рассматривая что-то за стеклом. Окурок тлел в пальцах, дым поднимался к потолку сизыми кольцами. Просочившись полностью, я прошёл к столу, сел на стул, стоящий рядом. Подождал, пока он докурит. Потом постучал костяшками пальцев по столешнице.

Главный вздрогнул, повернулся. Я открыл рот, пытаясь заговорить, но звука не было. Напрягшись, я представил свой голос как нечто материальное, и у меня получилось. Звук вышел гулким, как далёкое эхо, и совершенно неузнаваемым. Само же тело приобрело прозрачные очертания, вроде марева над асфальтом. Главный смотрел широко открытыми глазами и явно думал о том, чтобы позвать на помощь. Я сказал:

— Не стоит. Я не причиню тебе вреда. Сядь.

Главный сел. Я видел, что ему не по себе, он напуган, но держится на удивление собрано. Явно не робкого десятка, не просто так занимает свой пост.

Он помолчал, переваривая. Потом сказал, даже заявил:

— Ты не человек.

— Угадал.

— Что тебе нужно?

Я посмотрел на него. В свете лампы его лицо казалось потусторонним — острые скулы, глубокие морщины, седина на висках.

— Хочу договориться.

Главный замер. В тишине слышно было как он дышит, и как сквозняк шевелит штору. Он медленно положил ладони на столешницу, прижал пальцы к дереву — словно искал опору. Кончики пальцев чуть подрагивали.

— О чём? — спросил он. Голос звучал ровно, но он сильно нервничал.

Я качнулся вперёд. Воздух вокруг меня дрогнул, пошёл рябью, словно вода в стакане.

— Для начала мне нужно кое-что узнать у тебя.

Он молчал. Хмурился. Желваки заходили под кожей. Я видел, как бегают его зрачки — от двери к столу, от стола к пустому углу, где я стоял в прошлый раз. Мозг работал, перебирал варианты, искал лазейку.

Я ждал. Тишина сгущалась.

— Зачем вы здесь? — спросил я.

Он хмыкнул, дёрнул плечом. Промолчал. Достал из пачки новую сигарету, повертел в пальцах, но зажигалку не тронул. Постучал фильтром по столу.

Я дал тишине поработать. Пусть привыкает к моему присутствию. К тому, что я здесь, хоть и не совсем видим. К тому, что от меня не спрятаться за дверью или за спинами охраны.

Потом заговорил снова.

— Давай так. Если ты мне всё честно расскажешь, я помогу тебе найти проход в последний живой мир. Ты ведь его ищешь?

Он напрягся. Спина выпрямилась, плечи застыли. Сигарета замерла в пальцах. Он посмотрел прямо перед собой — туда, где по его расчётам находилось моё лицо. Взгляд упёрся в пустоту, но не дрогнул.

Кивнул. Несмело, будто сам себе не веря.

— Откуда ты знаешь про живой мир? — спросил он. Голос сел, просел на полтона.

Я усмехнулся. Звук вышел странный — глухой, объёмный, словно эхо в колодце. Контуры моего тела на миг уплотнились, воздух зарябил сильнее. Мне это начинало нравиться.

— Оттуда, что я его бог. Бог этого мира.

— Бог, — повторил он без выражения. Потом хмыкнул, уголок рта дрогнул. — Не похож.

Я развёл руками — жест получился смазанным, воздух колыхнулся вокруг прозрачных контуров.

— Какой есть.

Главный откинулся на спинку кресла. Заскрипела кожа. Он потянулся к зажигалке, щёлкнул ею, пламя осветило его лицо снизу — глубокие складки у рта, прищур.

— Допустим, — сказал он, выпуская дым в потолок. — Но зачем богу договариваться со смертным?

Я подался вперёд. Стул подо мной скрипнул — звук вышел настоящий, деревянный, совсем не призрачный.

— Ты ищешь проход в живой мир. Я могу его дать. Но сначала — ответы.

Он молчал, крутил сигарету в пальцах, сбивая пепел в жестянку. Взгляд бегал по комнате, цеплялся за пустые углы, неизменно возвращаясь ко мне.

— Что ты хочешь узнать? — спросил он наконец, голос стал ниже, осторожнее.

— Зачем вы здесь? Ваша база, ваши люди. Какова цель?

Главный затянулся глубоко, задержал дым, выпустил тонкой струёй.

— Выживаем, — ответил он коротко.

Я покачал головой. Движение отразилось в оконном стекле мутным пятном.

— Этого мало. Я видел ваши карты, ваши приборы. Вы ищете аномалию. Ищете проход. Зачем он вам?

Он поджал губы. Потушил окурок, вдавив его в пепельницу с хрустом.

— Чтобы уйти, — сказал он тихо. — Этот мир умирает. Радиация жрёт всё. Вода заражена, почва отравлена, зверьё вырождается. Ещё лет десять — и здесь не останется никого.

— То что вы хотите уйти в живой мир, я знаю. Я спросил зачем вы лезете в аномалии? Что вы там ищете?

Главный снова нахмурился. Он посмотрел на лампу, на тени в углах, куда угодно, лишь бы не на мутный силуэт перед собой.

— Мы не знаем что там. В такой аномалии вполне может оказаться переход в живой мир. — сказал он. Голос стал глуше, словно он говорил сквозь зубы.

Я подался вперёд. Воздух вокруг меня снова дрогнул, тени на стене качнулись.

— Вы можете ходить по мирам без использования аномалий?

Он кивнул. Коротко, резко.

— Да.

— Но только по тем где уже были?

— Да.

— И что будет, когда найдёте живой мир?

Он поднял голову. Взгляд упёрся в пустоту, но теперь в нём не было страха.

— Уйдём туда.

Я усмехнулся. Звук вышел тихим, похожим на шорох песка. Контуры моего тела на миг стали чётче — плечи, голова, руки на столе.

— А если я скажу, что там уже своя цивилизация? И вам там будут не рады. Тогда что?

Главный выпрямился. Отодвинул кресло, встал. Прошёлся до окна, остановился спиной ко мне. Плечи напряжены, руки в карманах.

— У нас есть оружие, — сказал он, не оборачиваясь. — У нас есть сила. Мы отстоим своё право на место в том мире.

Я покачал головой. Движение получилось медленное, тяжёлое. Воздух вокруг меня пошёл рябью. Главный вздрогнул, обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но он тут же задавил его, сжал челюсти.

— Мы не можем остаться здесь, — не дождавшись ответа, сказал он. — Это смерть. Медленная, верная смерть.

— Я знаю.

— Тогда что ты предлагаешь?

Я встал. Стул отодвинулся с резким скрипом. Главный дёрнулся, но усидел на месте.

— Другой путь. Но для этого ты должен рассказать мне всё. Без утайки.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно опустил глаза к столу. Достал новую сигарету, закурил. Руки чуть дрожали, но он справился с зажигалкой со второго раза.

— Ты не бог, ты дьявол, — внезапно огорошил он, затянулся так, что сигарета истлела почти наполовину, и словно ужаленный, вскочил.

Мне показалось, он на меня кинется, но я никак не ожидал, что будет наоборот. Главный решил уйти через окно, прыгнул отчаянно, почти красиво, и вылетел на улицу под звон разбившегося стекла. Штора рванулась следом, зацепилась за раму и затрепетала на ветру.

Я застыл на секунду от неожиданности. Потом подался вперёд, выглянул вниз.

Второй этаж. Не высоко. Но внизу, под окном, валялись камни — обломки бетона, груда щебня, оставшаяся от разобранной клумбы. Главный упал головой прямо на них. Тело дёрнулось раз, другой — и замерло. Кровь растеклась по снегу, тёмная, почти чёрная в свете прожекторов. Лица не разглядеть — оно было повёрнуто в сторону. Ветер трепал воротник его кителя.

Я ждал. Смотрел на базу. Никто не бежал, не кричал. Часовой на вышке переминался, глядя в другую сторону. У ворот в будке горел свет, дымила труба. Звон разбитого стекла заглушил ветер — он выл, мёл позёмку, бил в стены. Никто не услышал. Или услышали, но не придали значения.

Я отступил от окна. Посмотрел на пустое кресло, на остывшую чашку чая с тёмным осадком на дне, на пачку сигарет, оставленную на столе.

Странно. Вряд ли он предпочёл смерть разговору со мной. Просто что-то перемкнуло, испугался и сиганул. Думал, невысоко, зима, сугробы. Не рассчитал.

В любом случае договариваться больше не с кем. И не задерживаясь более, я взял со стола карту, сунул её за пазуху — бумага захрустела, прижалась к груди — и вышел из кабинета сквозь дверь.

Коридор был пуст. Лампочка под потолком мигала, отбрасывая жёлтые круги на стены. Двигаясь к лестнице, я рассчитывал попасть наверх, на вышку. Часовой на ней — самое опасное звено во всей системе охраны. Он видит то, что происходит за забором, там, где стоит вертолёт. Снизу тот кусок не просматривается, а с вышки — пожалуйста.

Никого не встретив, я поднялся на последний этаж, прошёл сквозь дверь.

Вышка была здесь, и наверх, на сам «насест», вела узкая железная лесенка. Поднялся я быстро, стараясь сохранять материальность, чтобы не упасть сквозь ступени. Пока лез, вспомнил Леонида, когда он был в подобном обличии. Видимо, со мной что-то похожее, но летать я почему-то не могу. Хотя сейчас такое умение очень бы пригодилось.

Всё же пару раз провалившись — нога уходила в пустоту, и приходилось цепляться за поручни, — я долез до «насеста». Часовой стоял спиной, переминался, глядя в темноту. Бушлат нараспашку, автомат на груди. Бесшумно подойдя сзади, я ударил ребром ладони по шее — получился аккуратный шлепок, как по мокрой тряпке. Тело обмякло, завалилось набок. Я подхватил, придержал, опустил на дощатый настил. Стянул ремень с его штанов, связал руки за спиной. Проверил пульс на сонной артерии — жив. Оттащил к парапету, прислонил к стене. Не замёрзнет, будем взлетать, переполошатся, найдут его здесь.

Хотел забрать автомат, но он не становился невидимым когда я брал его в руки. Со стороны это выглядело максимально пугающе — оружие словно летело само по себе. Увидит кто-нибудь, тревогу поднимут однозначно. Решив не рисковать, я зашвырнул его подальше в снег, чтобы часовой, если очнётся раньше времени, не воспользовался.

Закончив с этим, спустился вниз. Хотел прыгнуть прямо с вышки, но побоялся — вдруг материальность подведёт, и я разобьюсь, как главный.

Поэтому, повторив проделанный путь наоборот, вышел наружу через двери, обогнул здание, подошёл к сторожке у ворот, и уже там прошёл прямо через стену. Кирпичи показались плотным туманом.

Двое. Один сидел на табурете, читал книгу при свете настольной лампы. Второй лежал на топчане, натянув одеяло на голову. Я подошёл к тому, что читал. Ударил — он сполз на пол, не издав ни звука, только книга выпала из рук и захлопнулась. Второй даже не проснулся. Вырубив и его коротким ударом в висок, я связал обоих, заткнул рты кляпами из их же портянок, оттащил в угол.

Собрал оружие, вышел. Так же зашвырнул его в снег.

Затем, не откладывая, вернулся в наше здание. Поднялся на второй этаж. Охраны у двери почему-то не было. Не зная, радоваться или огорчаться, хотел поискать, но вдруг мир дёрнулся, задрожал. Края расплылись, звуки стали далёкими. Меня втянуло обратно в тело, как в воронку.

Я открыл глаза. Надо мной стоял дядя Саша, тряс за плечо. Сам перепуганный, бледный.

— Показалось, ты не дышал, — сказал он нервно. — Я думал, всё, помер.

— Жив, — ответил я хрипло. — Одевайтесь. Быстро.

Олег сел на койке, не спрашивая. Денис и Борисов зашевелились. Дядя Саша хотел спросить, но я шикнул.

— Потом. Одевайтесь.

Мы натянули куртки, зашнуровали берцы. Я подошёл к двери, дёрнул — заперта. Навалился всем телом, что-то треснуло,, и она открылась. Шума почти не было.

— За мной.

Мы выбежали в коридор. На лестнице столкнулись с охранниками — они поднимались с первого этажа, видимо возвращаясь на пост. Олег ударил первого в лицо, тот рухнул, заливая ступени кровью. Второй выстрелить не успел — я перехватил ствол, дёрнул на себя, сбил с ног. Он ударился затылком о стену и обмяк.

— Вяжите, — сказал я.

Борисов стянул ремни, заткнул рты кляпами. Мы забрали оружие, оттащили бесчувственные тела к стене, подальше от прохода, и выбежали на улицу. Двор был по прежнему пуст, только прожекторы лили белый свет на снег. Я повернул за угол, держась теней. Снег скрипел под ногами, но ветра не было. «Чинук» по-прежнему чернел на площадке.

Я остановился.

— Стойте, — сказал я. — Надо забрать тело снайпера.

— Зачем? — спросил Олег, тяжело дыша.

— Потом объясню. За мной.

Я повёл их к зданию с красным крестом. Дверь оказалась не заперта — толкнул, вошёл. Внутри горел привычный уже тусклый свет, пахло хлоркой и лекарствами.

Не задерживаясь, мы прошли в морг. Тело снайпера лежало на столе, накрытое простыней. Я откинул край — лицо бледное, спокойное. Губы синие, глаза закрыты. Не ожил.

— Забираем, — сказал я.

— Он мёртв, — сказал Денис, косясь на труп.

— Я знаю.

Борисов и Денис подхватили тело под мышки и за ноги. Судя по тому, как они напряглись, оно было тяжёлым, одеревеневшим. Я пошёл первым, за мной дядя Саша, следом Борисов с Денисом и телом, замыкал Олег.

Вышли на улицу. Пересекли двор, так же держась теней. Часовой на вышке так и сидел, связанный. В сторожке у ворот было тихо.

Добежали до «Чинука». Я открыл люк, помог затащить тело внутрь.

Дядя Саша уже усаживался в левое кресло. Я — в правое. Олег, Борисов и Денис остались в грузовом отсеке, разбежавшись по пулеметам.

Не теряя времени, дядя Саша во всю щелкал тумблерами на панели, зажигая лампочки, заставляя гудеть приборы. Нажал кнопку запуска вспомогательной силовой установки. Турбина завыла, набирая обороты, потом стабилизировалась. Вертолёт задрожал, чихнул, закашлял, выпустил облачко сизого дыма — и затарахтел ровно. Лопасти начали вращаться, медленно, тяжело.

— Прогреваем, — сказал дядя Саша, следя за приборами. Стрелки ползли в зелёные зоны.

Минута, другая. Внезапно, перебивая шум двигателей, завыла сирена, среагировав на молотящий лопастями вертолёт. Звук резанул по ушам.

— Взлетай, — сказал я.

Дядя Саша потянул какие-то рычаги. Вертолёт вздрогнул, приподнялся, оторвался от земли. Снежная пыль закружилась вокруг, закрывая обзор. Машина зависла на месте, покачиваясь, и спустя мгновение медленно пошла в верх.

«Чинук» набирал высоту.