– Жалко дерева. Тебе тоже, да? – спросила Мэрилин, усевшись рядом с Дэвидом на заднем крыльце.

Голос почти перекрывало визжание пилы. Рухнул один из самых крупных сучьев, и Дэвид невольно вздрогнул. Он неотрывно смотрел на ствол гинкго в клочьях мертвой коры, на лужайку, уже замусоренную этой корой. Удивительно, как врезаются в память детали собственного существования – в смысле, зримые и осязаемые детали. Причем процесс идет подспудно. Скажи кто-нибудь Дэвиду: ну-ка воспроизведите-ка рисунок корней, вспучивающих почву, да припомните, в каких конкретно точках по весне проклевываются вокруг ствола тюльпаны, – Дэвид только беспомощно вздохнул бы. Но сейчас корни меж лоскутов почвы кажутся знакомыми, словно вены, мышцы и сухожилия собственной руки. В глазах защипало.

Меланхолия накатила? Пожалуй, нет. Скорее уж проснулась хозяйская рачительность, захотелось сделать опись – только не материальных ценностей, а впечатлений и чувств, накопленных за целую жизнь с Мэрилин. Сколько им выпало, а Дэвид и сейчас отчасти прежний великовозрастный девственник, ибо физическое присутствие жены потрясает его почти так же, как в тот холодный декабрьский день под деревом гинкго.

– Ничего не болит? – спросила Мэрилин, устраивая голову на плече Дэвида.

Такой она стала после его инфаркта. Тогда все ими выстроенное на волоске висело, и страх потери въелся в Мэрилин. Просто обидно, думал Дэвид, когда на тебя смотрят так, словно ты вот-вот испустишь дух. С некоторых пор он ловит на себе такие взгляды, причем не только жены, но и дочерей. На прошлой неделе в шутку назвал Мэрилин паникершей – она даже не улыбнулась. Хотя… И впрямь есть чему удивляться: он жив, он рядом с женой, они вместе наблюдают за спилом старого гинкго.

Дэвид обнял Мэрилин:

– Ничего не болит, все супер, малыш.

Один только его отец наблюдал собственное увядание – ни родители Мэрилин, ни мама Дэвида до этого возраста не дожили. Что сказал бы тесть, увидь он сейчас их с Мэрилин – поблекших, изрядно сдавших; по́лно, да разве этих юных грешников он застукал под гинкго? Да ведь им лет больше, чем он на свете прожил! Не сострить ли, думал Дэвид, не позабавить ли Мэрилин – мол, мистер Коннолли бросил бы что-то вроде: «Живучи, как тараканы, эти итальяшки»? Боже, вот он дурак! Да ведь нельзя. Жестоко. Вдобавок Мэрилин не телепатка, ход его мыслей ей неведом. Ну то есть она может догадываться, но деталей уж точно не знает. Парни из муниципалитета взялись за ствол – подпиливали в нужных местах, чтобы дерево рухнуло на лужайку, ничего не задев. Мэрилин напряглась в объятии Дэвида, снова расслабилась, поудобнее устроила голову, закрыла глаза – не видеть операций над гинкго. Вот так же они, бывало, неся девочек из машины в дом, держали ладони над маленькими личиками, чтобы свет не потревожил детского сна.

Мэрилин – его лучший друг, восхитительнейший сюрприз, припасенный для Дэвида жизнью.

– Как же я рада, как счастлива, что ты со мной, – просто слов не нахожу, – пролепетала Мэрилин.

От ее дыхания стало тепло грудной клетке, глаза наполнились слезами – ибо, если подумать, их с Мэрилин мысли опять практически совпали.

Случилось ли Вайолет хоть раз в жизни сказать старшей сестре «Прости» – серьезно, прочувствованно? Вряд ли. По крайней мере, Вайолет такого не помнила. Извинения у них с Венди были не в обычае. Вайолет претила констатация факта собственной неправоты (возможно, это профессиональное). А Венди просто в голову не приходило попросить прощения. Теперь, в лифте, который вез ее на тридцать шестой этаж, Вайолет мысленно перебирала случаи виновности Венди и копила в сердце гнев, приправленный, однако, завистью, – ибо непризнание вины освобождает от чувства вины, а без него жизнь куда как легка. Вайолет и Венди бойкотировали друг друга с тех самых пор, как Венди выставила Джону. Правда, когда папа попал в больницу, обе малость оттаяли – во-первых, не желая дополнительно расстраивать Мэрилин, а во-вторых, из суеверия: вдруг столь явная вражда помешает папе выздороветь? К старшей сестре Вайолет отправил не кто иной, как Мэтт. Пора, мол, наладить отношения, Венди – близкий человек, как и Джона, кстати. Отбросил собственную неприязнь к свояченице и заявил: не разрядите обстановку – в тупике окажетесь обе. Вайолет едва ли не дюжину раз готова была вернуться с полпути. Даже теперь еще не поздно, прикидывала она; вот приедет лифт – нажму кнопку первого этажа. Кабина с легким звоном остановилась, двери поползли в стороны, и на пороге квартиры Вайолет увидела сестру.

– Только о святой поговорили – нимб нарисовался, – выдала Венди.

Вот как можно бросаться словами с сакральным смыслом, а?

– Ты с кем-то меня обсуждала?

– Еще чего!

– Тогда как же ты…

– Господи, мне консьерж позвонил. Входи – куда ж теперь от тебя денешься? – Венди почти подтолкнула Вайолет к двери. – А вот нагрянь я к тебе без приглашения, ты бы меня сразу – электрошокером. Что, не так?

– Сейчас неподходящее время?

– Если ориентироваться на мироустройство в целом, время не хуже, чем любое другое.

Досадно, что Венди взяла этот тон. Театрально выходит, плюс назидательность зашкаливает, будто разговариваешь с каким-нибудь усохшим от старости восточным мудрецом. С другой стороны, к такому тону легче подладиться.

– Я подумала, давай… давай проясним некоторые вещи. Разрядим обстановку.

– Супер. Обожаю развлекать эмоционально ущербных.

Вайолет мысленно вздохнула с облегчением. Извиняться перед Венди не грозит. Расчеты будут происходить в одной и той же валюте – язвительности. Венди проявляет мелочность – тем лучше. Значит, гарантирует Вайолет извращенное удовольствие от привычной, комфортной родственной грызни.

– Вообще-то я теперь по будням алкоголь не употребляю, но – ты уж не обижайся – от перспективы торчать с тобой в четырех стенах на трезвую голову мне хочется эту самую голову отвинтить, чтоб зароков дурацких не придумывала.

Венди наполнила вином два бокала. Сестры прошли в патио. Вайолет уселась по-турецки на двухместном диванчике, стала смотреть вниз, на Делавэр-авеню с крошечными деловитыми автомобильчиками и на ослепительную озерную гладь.

– Как у тебя дела?

Венди смерила Вайолет ледяным взглядом:

– Великолепно.

– У меня тоже, – произнесла Вайолет, не дождавшись встречного вопроса. – Нет, правда. Все очень хорошо.

– Очуметь как я за тебя рада! В форму возвращаешься, значит.

– Венди, я пытаюсь…

– Ну продолжай. Что ты пытаешься делать?

– Говорить с тобой по-человечески. Отношения налаживать.

– Ты о чем вообще? Ты меня из своей жизни вычеркнула – глазом не моргнула. Отношения? Да их у нас никогда не было. Я тебя возненавидела, едва ты родилась. А ты упиваешься тем фактом, что живется тебе в сто тысяч раз лучше, чем мне.

– Это не так.

– Ты готова отречься от каждого, кто не вписывается в систему твоих идеалов.

– Господи, Венди! Какая еще система? И потом, это я пострадавшая сторона. – При старшей сестре Вайолет самой себе всегда казалась размазней. Вот Венди – та умеет эмоциями владеть. – Это ты дел наворотила, Венди. Джону стала разыскивать – не предупредила меня, не посоветовалась. А потом сама же его и выгнала.

– Ну да. Только я ему всего один раз напакостила, а твое предательство стартовало в день первый и с тех пор продолжается.

Мэтт, мелькнуло у Вайолет, наверняка предвидел, что разговор повернется именно так. Ибо Венди если уж ранила, то всегда в самое сердце. Но ведь они с Мэттом решили перевести отношения на новый уровень, поэтому Вайолет сейчас проглотит обиду, стерпит ядовитый укол.

– Венди, жестоко так гово…

– Возле больницы, где папа лежал, я встретила Аарона Баргаву. Он просил привет тебе передать.

Те же ощущения, что на пляже острова Мерсер, – будто Венди ее под дых ударила. Та же пустая мольба к небесам – «Только не сейчас!». Чего-чего, а этого Вайолет никак не ожидала. Даже прошлой весной, в ресторане, когда она увидела Джону со спины, шок был не столь силен.

– У Джоны глаза Аарона.

Вайолет хотела возразить, рот открыла – но вышел только судорожный вдох.

– Господи, какая же ты лицемерка!

– Я не… я собиралась…

– Самое подходящее поведение, Вайолет! Перепихнуться с бывшим родной сестры, у нее же поселиться на время беременности, а ребенка – с глаз долой. Пускай в приемной семье растет.

– Мы были слишком молоды… – промямлила Вайолет.

И впрямь казалось – все происходило в другой жизни. Клише? Еще какое, да только это правда. Юными, неразумными, незапятнанными – такими они были. И даже хорошо, что Вайолет не помнит своих тогдашних чувств и мыслей, ибо что минуло, то минуло, и возврата к прошлому нет.

– Не слишком, Вайолет, не слишком. Боже! Речь не об украденной помаде – фиг бы с ней. Речь о том, что ты мной… пользовалась! Активно и долго. И тебе недостало порядочности сказать правду. А потом, позднее, когда я… когда… Господи, как меня судьба поимела! Тебе такое и не снилось, но ты даже…

– Откуда мне было знать про твое будущее… невезенье? И потом – разве оно как-то зависело от моего благополучия? Ведь нет…

– Я в твоей поддержке нуждалась не раз и не два. А ты даже не соизволила явиться во плоти, Вайолет, вот что я хотела сказать. – Голос Венди звучал холодно, сухо.

– Венди, это не так, – пролепетала Вайолет. Хотя все было именно так. – Знаешь, это странно… вот сейчас на ум пришло. Меня мама в детстве называла опекунчиком.

– Как же, помню. Меня это просто бесило.

– Не знаю, что со мной. – Голос Вайолет задрожал. – Наверное, я… отгородилась от мира, вот. Ну, когда родился Джона. Будто все отдала, больше ничего не осталось.

– Тоже мне отмазка. Тебя послушать – человеку при рождении отпускают определенное количество способности к состраданию, по пакетикам расфасованное, чтоб, значит, на всю жизнь по чуть-чуть хватило. Так вот, оно все иначе. От дерьма в жизни – что в своей, что в жизни близкого человека – не спрячешься. Нужно волю собрать в кулак и двигаться дальше. Иногда требуются жертвы, не бойся – не человеческие. Попроще. К примеру, ты дитя потеряла, а у младшей сестренки свадьба: что делать? А делать, Вайолет, надо веселое лицо.

– Господи, Венди, да ведь почти год прошел!

– Или такой вариант, – продолжала Венди, глотнув вина. – Твоя сестра обнаруживает, что ты трахалась с ее бывшим и он же является отцом твоего сына-отказника. Сестра, понятно, в шоке, она тебя обвиняет в предательстве особо крупных размеров. Так вот, в данном случае от тебя требуется собрать в кучку мужество и признать вину. Ты же, как последняя дрянь, тычешь мне этим «почти годом» – а ведь сама наверняка еще в тот день, когда у меня родилась мертвая дочь, начала высчитывать, через сколько месяцев прилично свадьбу назначить!

– Наверно, мы бездумно обижаем самых любимых людей потому, что знаем: они нас все равно не оставят. – Порой Вайолет изрекала банальности – ничего с собой поделать не могла. Но ведь для чего-то же они придуманы? И неспроста приходят на ум первыми?

Венди, конечно, не повелась:

– Это еще откуда? Небось цитатка с подкаста по достижению социально-эмоционального благополучия?

– Я просто хотела сказать: когда люди друг друга любят всю жизнь – практически с рождения, куда труднее сжечь мост, нежели укрепить фундамент.

– В смысле – я еще и виновата? Кстати, в архитектуре ты явно не сечешь, по крайней мере в строительстве мостов. – Венди выдержала паузу. – А вообще ты меня в курс дела ввести собиралась?

– Собиралась. Потом. В будущем.

– Как насчет Джоны? Ему расскажешь?

– Я пока к этому не готова.

– А если я его просвещу?

Вайолет сверкнула глазами:

– Венди. Пожалуйста. Это все непросто. Ты ведь не станешь…

– Шутка. Джона славный, я к нему привязалась. Травмировать его, чтобы тебе досадить, было бы низостью. Он меня спрашивал о своем отце – ну, еще когда жил здесь. А я и вправду считала, что тебя обрюхатил студент Уэслианского колледжа, мистер Салатные Пальцы[198]. Так и сказала Джоне. В подробности не вдавалась. – Венди помедлила. – Между прочим, из уважения к тебе, Вайолет. Потому что тогда мне еще и не снилось, что ты спала с моим парнем.

– Это самое гадкое, что я в жизни сделала, Венди. Мне кажется, я поэтому и аборт не рассматривала от слова «совсем». Решила рожать – ну, в качестве покаяния.

– Нормальная девчонка просто наклюкалась бы и пару-тройку раз прочла «Аве, Мария». Впрочем, при таком раскладе не внимала бы я сейчас доморощенному сэнсэю.

Уловив в интонациях сестры неожиданное добродушие, Вайолет подняла взгляд.

– Если честно, – продолжала Венди, – меня не столько сам тот факт задел, что ты спала с Аароном, сколько твои запирательства. Вот это действительно было гадко, Вайолет. А вообще не так уж я и сержусь. Мы к тому моменту расстались навсегда, сохнуть по Аарону я и не думала. Мы бы все равно вместе не были – я это поняла, едва увидев Майлза.

Только теперь Вайолет заметила: Венди, упоминая покойного мужа по поводу и без, вовсе не преследует цель выглядеть великомученицей. Тут дело в любви – беспредельной, вечной любви к тому, кто утрачен безвозвратно. Венди страдает не напоказ, о нет. И, судя по всему, боль не отпустит ее до конца жизни.

– Прости, – еле слышно произнесла Вайолет.

– Не припомню, чтобы ты раньше прощения просила.

Венди – она ведь со мной навсегда, подумала Вайолет. Она виновата во всем – и ни в чем. Мэтт был прав, им действительно следовало выговориться. Взаимно попросить прощения, признать: кашу-то они вдвоем заварили.

Венди поднялась за бутылкой вина:

– А знаешь, о чем я все чаще думаю? – Она наполнила бокалы и продолжила: – О том, что я вполне могла быть в комнате, когда родители тебя зачинали.

В глазах Венди прыгали смешинки, и у Вайолет отлегло от сердца.

– Да что там в комнате – я могла лежать в кровати! Рядом с ними. Тебя эта мысль не посещала?

– Фу, как гадко.

Венди плюхнулась рядом с Вайолет на диван и с лукавой улыбкой пригубила вино.

– Вероятность очень велика. Потому что с наших родителей станется. Да они, пожалуй, вот прямо сейчас этим занимаются.

– Венди, прекрати! – рассмеялась Вайолет. И вдруг вспомнила фразу, задавшую тон всему разговору. – Венди, а ты и правда меня с рождения возненавидела?

– Да. Потому что ты узурпировала мой трон.

– Никакой трон я не… В смысле, Венди! Мое рождение не от меня зависело. И вообще, тебе не кажется, что нам здорово повезло? Мы росли вместе. Были друг у друга. Мне без тебя плохо, Венди. Мне тебя не хватает.

Вайолет никогда раньше не говорила такого сестре. У Венди вытянулось лицо, и Вайолет ощутила садистское удовольствие.

– А ты по мне скучала?

Венди взглянула ей прямо в глаза:

– Конечно. Изредка.

Больше от Венди ничего не добьешься, поняла Вайолет, но даже этот мизер в устах сестры вполне тянет на монументальное заявление.

– Мне очень хочется, чтобы ты снова вошла в мою жизнь, – продолжала Вайолет. – Если ты согласна.

– Боже, сколько драматизма!

– Конечно, в определенные моменты жизни я не поддерживала тебя… своим присутствием. Потому что мне… мне приходилось нелегко. В последнее время. То есть я хочу сказать, этот период… он… затянулся. Я сама уже вся извелась. Может, внешне со мной полный порядок, но на самом деле…

– Это я уже слышала. Ты хоть представляешь степень своего лицемерия?

– Мне кажется, ты совершенно не учитываешь мои старания…

– А с какой стати я должна учитывать? У тебя муж для этого имеется.

– Ты – моя самая близкая подруга.

Венди расхохоталась, однако не возразила.

– Но я же, по сути, права! Ты всегда, с самого моего рождения, была для меня самым важным человеком. Мы с тобой нужны друг дружке, правда ведь?

Венди не ответила. Молчание ее затянулось и было нарушено только позднее, после комментария Вайолет – мол, вот и снова весна пришла. А до тех пор они наблюдали, как на город ложится вечерняя дымка, и каждой казалось, что есть все причины надеяться на лучшее, и одновременно – что причин таких нет. Две растерянные девочки снова на крыше, и снова в сумерках, только уже не в доме на Фэйр-Окс. Родные сестры, ирландские близняшки, обе не запланированные родителями, они мысленно вернулись в те времена, когда веришь – взрослые всегда знают, что делают. Сейчас все было почти как шестнадцать лет назад: в будущее глядели две молодые женщины, благословленные взаимопониманием без нужды в словах и неведением относительно этого свойства жизни – не даваться в руки.