Венди ожидала (надеялась, если честно), что Вайолет с Мэттом поселились не в самом лучшем районе Эванстона. Однако из окна такси (поедешь на собственной машине – забудь про алкоголь, а это слишком, особенно когда вовлечена Вайолет) Венди увидела лужайку с внушительными вязами, среди которых и стоял новый дом. До озера – рукой подать, обошелся же особнячок навскидку миллиона в два как минимум. Венди затошнило. Она уже хотела сунуть таксисту полтинник – пусть покатает ее по району, пока она сигаретку выкурит, но тут открылась парадная дверь и возникла Вайолет – волосы собраны в небрежный хвост, улыбка сладкая, на бедре малыш.

– Спасибо, Алан, – сказала Венди таксисту. – Пусть ваш день будет не таким паршивым, как тот, что светит мне.

Таксист вышел, распахнул дверцу для Венди – и укатил, как бросил ее. Вайолет качнулась к Венди, обняла свободной рукой. Что-то раньше Венди за ней такой привычки не знала – обниматься. Сквозь джемпер из ультратонкого кашемира прощупывались все косточки Вайолет. Притом что малышу Эли – месяца четыре, максимум пять. Когда Вайолет успела вернуть форму? С тех пор как умер Майлз – сегодня ровно двадцать шесть недель, – Венди избегала Вайолет. Она вообще из дому почти не выходила, разве только выберется прошвырнуться по бутикам Великолепной мили вместе с Грейси, когда та на каникулах, или высидит ужин в родительском доме. Месяц назад Вайолет с Мэттом устроили новоселье – Венди его проигнорировала. Она и сейчас приехать в гости согласилась только из-за угрозы Вайолет: мол, не явишься – сама к тебе нагряну с детьми.

– Я так рада тебе, Венди, так рада!

От Вайолет разило деньжищами, кремом марки «Kielh’s», экошиком престижного пригорода.

– Чудесно выглядишь, – продолжала Вайолет. – Уотт рисует для тебя плакат. Не успел закончить.

– Плакат?

Вот как Вайолет это удается? Почему при ней Венди чувствует себя неуклюжей косноязычной верзилой, этакой великаншей, что вылезла из своего логова и приперлась позориться в стильный пригород на озерном берегу?

– Приветственный плакат, – пояснила Вайолет. – Уотт тебя просто заждался. И вот этот сладкий кексик – тоже. – Вайолет повыше подсадила младшего сына. Эли вперил в тетку неумолимый младенческий взгляд. – Ты у нас проголодался, да, солнышко? – пела Вайолет. – Вот покушает – оживится. Ну, пойдем в дом. Уотт! Уотт, сы́ночка! А кто к нам приехал!

Племянник появился в дверях с картонным плакатом больше себя самого. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ВЕНДИ» – гласила надпись из разноцветных блесток. Отсутствие запятой придавало приглашению оттенок комичного безразличия.

– Привет, – пролепетал Уотт и закрыл мордашку плакатом.

– Привет, Шериф, – поздоровалась Венди.

К этому малышу у нее слабость. Уотт отличается вдумчивостью, уже сейчас демонстрирует остроумие, и взгляд у него добрый.

– Это для меня? – Она кивнула на плакат. – Или сюда едет еще одна Венди?

Уотт покосился на Вайолет – мол, как реагировать? Вайолет, подмигнув, ответила ободряющим кивком.

– Для тебя, – произнес Уотт.

– Просто потрясающе, – похвалила Венди. – Никто никогда не рисовал для меня таких суперских плакатов.

Мальчик просиял, но тут же сник:

– Еще не готово; еще картинки надо приклеить. – И скрылся, еле вписавшись в дверной проем со своим произведением.

Венди посмотрела ему вслед, а когда обернулась – взгляд буквально напоролся на голую грудь. Вайолет прямо за обеденным столом задрала свой пафосный джемпер, чтобы кормить ребенка.

– Твою мать! – вырвалось у Венди.

Сестра подняла взгляд, изумленный и в то же время полусонный, как у панды.

– Ты чего?

Эли взял сосок, и Венди отвела глаза.

– Господи, Вайолет, у тебя гостья в доме, а ты…

А ведь есть, есть на свете люди, которые на эту фразу ответили бы: «Ты не гостья, ты – родня». Это соображение на несколько секунд отвлекло и даже позабавило Венди. Потом она спохватилась: в их семье статус гостьи сразу перечеркивает статус сестры или дочери. Зато ей позволено вслух оскорбиться, что неплохо, – ведь других шансов стать хозяйкой положения не представится. Что ж, порадуемся этой малости.

Вайолет открыла рот – и снова закрыла. Перевела глаза на ребенка. Ишь, невозмутимая какая. Будто самым обычным делом занимается – бензином, например, бак заполняет или книжку берет в библиотеке. Венди заметила: по ее груди вьются серебристыми струйками неизбежные растяжки. Не следовало пялиться, конечно, только Венди не могла отказать себе в этом удовольствии. Вайолет небезупречна, эти растяжки определенно опускают ее до уровня героини социальной рекламы.

И все же Вайолет на диво хороша. Сидит, полуобнаженная, в этой своей огромной столовой и напитывает жизненными соками младенца, который минуту назад мерил Венди скептическим взглядом. Вайолет, пусть надоедливая, вызывающая досаду, умеет – всегда умела – держаться на плаву. Неотразимая, умиротворенная Вайолет; все у нее получается, все идет по плану. Головокружительно удачливая сестра у Венди. Еще и дом жасмином благоухает.

– На прошлой неделе мне устроили скандал в «Старбакс», – объяснила Вайолет. – Вот почему я реагирую чуточку болезненно.

– А не великоват он для кормления грудью?

Вайолет крепче прижала к себе сына, который, положа руку на сердце, казался совсем крохой. Когда у него день рождения? Венди не помнит. Не представляет, в каком возрасте обыкновенно прекращают грудное вскармливание. После Айви она вытолкала из головы всю информацию, касающуюся младенцев. В дверном проеме возник Уотт – наверно, с картинками покончил. Вид голой женской груди его нимало не смутил, и в этом обстоятельстве Венди усмотрела нечто дурное.

– Мы с Мэттом обсуждали, не пора ли отнимать его от груди, – сказала Вайолет. – Только это не так-то просто при его расписании.

Венди фыркнула:

– А он у вас, типа, брокер, что ли?

Ей достался усталый, раздосадованный взгляд – вот так же мать периодически смотрит.

– Я ведь говорю: все не так просто, как может показаться, – повторила Вайолет.

В ее голосе звенела печаль, но Венди уже решила: надуюсь, обижусь. Право имею, потому что все, кто был мне дорог, ушли из жизни.

– Ну конечно. Где уж мне понять. Я и не претендую. – Венди выложила козырную карту.

Получилось враждебно не по ситуации. Венди даже ощутила неловкость.

– Прости, Венди, – сказала Вайолет.

До чего она уступчивая, просто скучно с ней. Сразу идет на попятную – чего хочешь от нее, в момент добиваешься.

– Мне не следовало так говорить, Венди. Я устала – все из-за этого. Прости меня.

– Устала? А вид у тебя довольно свежий.

Вот, Вайолет, получи компенсацию. Потому что сестринство – оно как качели-балансир. А Венди из тех дряней, которые спрыгивают до срока, обрушивая на песок партнершу по игре.

Вайолет рассмеялась – и все сразу встало на свои места.

– Как мило, что ты и заметила, и озвучила, Венди. Я не далее как вчера сделала подтяжку. Значит, результаты уже видны.

Вот оно что! Дорогостоящий уход за лицом и прочим. Поэтому сестра на себя не похожа – черты не изменились, но теперь есть в мимике нечто неестественное: будто Вайолет сначала думает, как должна проявляться та или иная эмоция, а уж потом осмысленно сдвигает брови, морщит нос и тому подобное. И держится иначе – несет себя, будто она хрустальная.

Уотт наконец-то продемонстрировал готовый плакат, Эли насытился. Вайолет поднялась и повела Венди на экскурсию по дому. Венди даже устала, таким огромным домина оказался. Дух захватывало от обилия пространства, света и воздуха; от выверенности пропорций и изысканности интерьеров, разработанных, впрочем, для нормальной жизни нормальных, обладающих тонким художественным вкусом, очень и очень состоятельных людей.

– Здесь у нас библиотека, эта комната отведена под коллекцию гитар Мэтта. А это древесный дом, только я пока не пускаю сюда Уотта. Мэтт говорит, он уже до этого удовольствия дорос, но мне, понимаешь ли, мерещится, как он из окошка вываливается, – объясняла Вайолет.

Венди чувствовала себя будто в скучнейшем эпизоде «Крибз»[192].

Вайолет распахнула очередную дверь:

– А это мой кабинет.

У Венди, даром что она слыла язвой, язык не повернулся выдать: «На кой черт тебе кабинет?» Однако и смолчать она не могла. Выбрала максимально дипломатичную формулировку:

– Ты снова работаешь, да?

Вайолет погрустнела:

– Не совсем. В смысле, это не имеет отношения к юриспруденции. Но должна ведь я где-то разбирать счета и составлять распорядок дня для мальчиков. Ну и… – Вайолет покраснела, – готовиться к разным мероприятиям в садике. Слушай, мне срочно нужно в туалет, иначе лопну. Подержи Эли, хорошо? Я мигом.

Венди охнуть не успела, как Эли оказался вручен ей. Она держала его неловко, как бы на отлете – не прижимая к себе, не вступая в контакт с этим симпатичным, здоровеньким, практически неизвестным ей мальчиком. Отметила, что на комбинезончике у него принт в виде галстучка.

До чего легко у Вайолет складывается – тошнит от этой легкости. Как всегда, Вайолет безмятежна, потому что уверена: все само собой устроится, судьба от нее не отвернется, что бы она ни сделала. Уэслианский колледж, отказ от ребенка, юрфак, Мэтт, экзамен на право заниматься адвокатской практикой, замужество – все это просто случилось с Вайолет, само пришло, само себя предложило. И так было всегда, и Вайолет удовлетворялась данным фактом и не желала большего. Никаких претензий к мирозданию, иными словами. Потому что все мыслимые блага уже получены. Потому что сестра Венди – красотка с ученой степенью, смазливым и услужливым мужем (наверно, он ее языком ублажает по свистку); потому что такая ей выпала жизнь. Вайолет привыкла к хорошему и другого от судьбы не ждет. Да, не ждет, не просит – а получает. Типа, упс, вот так сюрприз! А впечатление – будто все заранее для Вайолет распланировано, сюрпризы давно подготовлены и судьбе только и остается, что подсовывать их по одному с более-менее равными промежутками времени. С Венди сестра обращается, как со стеклянным изделием – скажем, коллекционной пивной кружкой – старинной, нелепой и очень хрупкой. Но ведь были же случаи – сколько угодно случаев! – когда Венди не просила помощи у Вайолет. Избавляла сестру от негатива (сама его расхлебывала, в одиночку), а Вайолет взамен тычет ей в лицо своим благополучием.

На свадьбе Вайолет (которая имела место через считаные месяцы после Айви) Венди потеряла сознание. В папином кабинете на диване; почему – непонятно. Майлз на руках отнес ее в машину, увез домой. Назавтра Вайолет с Мэттом улетели в Грецию, после медового месяца Вайолет занималась этой своей пафосной адвокатской деятельностью, потом забеременела, родила Уотта, – короче, все шло как по маслу.

Эли задергался – ему было неудобно. Венди ничего не оставалось, кроме как устроить племянника у себя на бедре.

– Ну же, – заговорила она, как бы пробуя – получится у нее нежно или не получится. – Ну же, маленький.

Ощущение было, что прижимаешь к себе ком чистого, отжатого машинкой белья. Зато от Эли хорошо пахло – гелем для деликатной стирки, здоровым сном и самой Вайолет, точнее ее парфюмом, которому она не изменяла с юности. В последний раз Венди нянчила Грейси, с тех пор значимых контактов с детьми у нее не случалось. В приступе душевной щедрости (мол, я тоже маме помогаю – пусть не жалуется) Венди, бывало, прежде чем проснутся родители, брала на руки захныкавшую среди ночи сестренку и бродила с ней по дому, нашептывая заведомо непонятное: «Спенсер Столлингс – выродок из выродков, но знаешь, Гусенок, чем он берет? Обаянием нереальным» или «Посмотри на этот стол. Ему сто лет, Гусенок. Это значит, что он в сто раз старше тебя».

Теперь Венди принялась подергивать бедром, чтобы позабавить Эли. Племянник расцвел неотразимой младенческой улыбкой и потянулся к ее шее, сгреб крохотными пальчиками колье.

– Что, нравится? – проговорила Венди. – Красивая штучка, а, мистер?

Эли, маленький гремлин, расхохотался, и Венди вслед за ним. Как-то само получилось.

– Знаю-знаю: где я – там бунт.

Ее взгляд скользнул вбок – потому что над письменным столом Вайолет висел огромный, как экран, немыслимо яркий календарь. Так и притягивал чудовищной своей палитрой. Понятно. Счастливое семейство. У каждого свой цветовой код. Мэтт в синем, Уотт в красном, Эли в зеленом, Вайолет, разумеется, в приторно-лиловом. «Виньяса[193]. Тенистые Дубы, благотворительный марафон. Доктор Джакоби. Бонго[194] на причале. В парке с Вильгельминой и Грейсоном». Господи, будто на чужом языке надписи. Будто псих сочинял – обихоженный, с виду адекватный, законченный псих. А доктор Джакоби, видимо, психиатр; по крайней мере, так было бы лучше для Вайолет.

– Отслеживай свое колье. У нас стадия разрушения.

Эли обернулся на материнский голос, и этот естественнейший из инстинктов заставил Венди ощутить острую боль.

– Верно мамочка говорит, террористик мой сладкий? – продолжала Вайолет.

Малыш потянулся к ней, забыв и Венди, и блестяшку, столь привлекательную еще миг назад. Ничего принципиально нового: все и всегда отдавали предпочтение Вайолет.

– Кажется, Мэтт вернулся. Пойдем вниз, – сказала Вайолет и первая направилась к лестнице.

– А кто меня сегодня встречает? Конечно, мои мальчики. И девочки тоже! – раздалось из кухни.

Вайолет просияла.

– Привет, Венди, – продолжал Мэтт. – Будь как дома. Привет, милая. – Мэтт шагнул к Вайолет. Обнял, притянул к себе, поцеловал в губы.

Венди отвела взгляд.

– Здравствуй, любовь моя, – пропела Вайолет.

Венди обернулась как раз в тот момент, когда Вайолет запрокинула голову для повторного поцелуя, попутно передавая Мэтту ребенка.

– Вино будешь, Венди?

– Господи, конечно, буду.

Этот Мэтт, ее бесхребетный зять; студень, который сварили, а в холодильник для затвердения поставить забыли, как однажды сострила Венди. Впрочем, рохля не рохля, а рукава рубашки закатывает совершенно как Майлз, и от этого жеста все внутри переворачивается. Потому что в глазах Венди закатывание рукавов – едва ли не самый сексуальный мужской жест. Эли по контрасту с отцом кажется совсем крохой; темная шерсть на Мэттовых предплечьях странно оттеняет белокурый пух младенческого темечка. Уотт примчался на отцовский голос из игровой комнаты, перенасыщенной игрушками, книжками – да всем подряд. Выкрикнул:

– Папочка!

– Собственной персоной, – пробормотала Вайолет, открывая холодильник.

– А вот чудище зубастое! – Мэтт свободной рукой подхватил старшего сына, зарычал, будто бы впившись зубами ему в плечико.

Уотт зашелся восторженным визгом. У Венди запульсировало внизу живота.

– Попался, вкусняшка! Теперь не уйдешь! – забавлял сына Мэтт.

Стоять в непосредственной близости от мужчины с такими сильными, такими ловкими руками – испытание не для Венди. Срочно куда-нибудь приземлиться, пока по стенке не сползла. Ее нынешний, некто Тодд, финансовый аналитик, белокур и юношески гибок, в постели демонстрирует лисьи повадки, что неплохо; но, увы, одетый впечатления не производит. Вайолет тем временем наполнила для нее вином внушительный бокал – Венди обычно не выпивала зараз и половины такого количества. Что ж, спасибо милой Вайолет. Венди подняла глаза на сестру, отключила боковое зрение – скорее абстрагироваться от этого пиршества супружеской и родительской любви.

– Вот он, значит, пропуск во вселенную «Отчаянных домохозяек»[195]; вот благодаря чему ты выдерживаешь.

Вайолет побледнела, в следующий миг вспыхнула – контраст белого и красного получился впечатляющим. Пожалуй, зря Венди помянула «Домохозяек». Да, точно зря – судя по тому, как вытянулось Мэттово лицо.

– Сегодня особенный день, – пролепетала, правда через паузу, Вайолет и собралась налить вина себе. – Мэтт, милый… – В голосе что-то неуловимо изменилось. – Во вторник с семи до десяти день открытых дверей; так вот, я обещала, что угощение обеспечим мы. Не забудь, пожалуйста. В воскресенье день рождения Джекса – празднуют в гончарной мастерской. Я бы очень хотела, чтобы ты пришел. Думаю, многие дети будут с отцами. Светильник в ванной Уотта я наладила. А пока Эли спал, я даже книжную полку собрала, представляешь! Выглядит неплохо, но ты, пожалуйста, проверь, а то вдруг я недокрутила какой-нибудь шуруп. У меня спина разболелась еще в процессе. Надо будет снова к хиропрактору[196] съездить на следующей неделе.

Похоже, Вайолет свои дела и планы перечислила вслух специально для Венди. Что ж, это в ее стиле – действовать окольными путями, желательно под прикрытием ничего не подозревающих третьих лиц.

Однако в следующую секунду Вайолет обернулась к Венди – легкая, тонкая в джинсиках-сигаретках четвертого размера[197], в топсайдерах бренда «Сперри». Нечитабельное выражение лица трансформировалось в однозначно злобную гримасу.

– За отчаянных домохозяек, – объявила Вайолет и звонко чокнулась с Венди. После чего шагнула к мужу и поцеловала его.

Мэтт, минуту назад открыто скучавший от ее излияний о книжных полках и боли в спине, весь подобрался, оживился, потянулся навстречу. Вайолет забрала у него Эли, чмокнула в макушку, глотнула вина и, зафиксировав взгляд на лице Венди, со всех сторон поддерживаемая неоспоримо идеальными обстоятельствами жизни, изрекла:

– Не так уж это плохо – быть домохозяйкой.

Вот за что ей столько везения, а? Подцепила здорового во всех отношениях мужа, который окружил ее заботой и любовью. Производит одного за другим здоровых детей. Под коллекцию гитар целая комната отведена. Гарантия не остаться в одиночестве – почти стопроцентная. Но самое несправедливое – Вайолет своего счастья не ценит. Не благодарит судьбу, что так к ней щедра – возможно, за счет Венди. Потому что Венди-то судьбой проклята, тут сомневаться не приходится. Да, на космическом уровне. Это же надо настолько упиваться собственным благополучием, это же надо позволять себе подобные шуточки и ластиться к мужу на глазах у сестры, что овдовела совсем недавно! Той самой сестры, кстати, стараниями которой вот эта вот жизнь вообще стала возможна. Венди ничего подобного в жизни не светит – счастье не купишь ни за какие деньги, – и Вайолет это известно. Однако она даже не считает нужным изобразить смирение – нет, она, Вайолет, все дары считает заслуженными.

Вот поэтому уже назавтра Венди озадачила своего поверенного: пусть поищет кого-нибудь ушлого, кто мог бы добраться до засекреченных документов об усыновлении, а за ценой она, Венди, не постоит.