10 декабря 2017 года

Восемь месяцев спустя

– Слышали? Мистер Калхун умер.

– А кто это?

– Преподаватель истории чернокожих.

Мэрилин наблюдала, стояла в дверях столовой. Дочери, все четыре, горячо спорили – наваливались локтями на стол-трансформер, так что поскрипывали две дополнительные панели посередине.

– Калхун никакую историю не преподавал.

– А вот и преподавал.

– Да нет же. Он риторику вел, а совсем не историю.

Мэрилин вошла, приблизилась к Грейс, поцеловала ее в темечко:

– Проследишь, чтобы до смертоубийства не дошло, ладно, Гусенок?

Грейс запрокинула лицо, просияла мудрой, всепрощающей улыбкой. Вот так же она улыбалась много лет назад, сидя высоко на детском стульчике, с буддистским благодушием озирая родителей и сестер.

Декабрь близится к середине – время, когда можно собрать в доме всех дочерей разом. День благодарения номер два. Мэрилин вернулась в кухню – взглянуть, как там индейка себя ведет в духовке.

– Нет, – доказывала Вайолет. – Калхун преподавал историю чернокожих.

Венди, самую малость навеселе, рада была поспорить с сестрой, тем более что тема – отвлеченная, риска никакого. Венди откинулась на спинку стула, сложила руки на груди, смерила Вайолет оценивающим взглядом. Отчеканила:

– А вот это уже расизм, – и боковым зрением заметила, что Лиза глаза закатила.

– Откуда такие выводы? – вскинулась Вайолет.

– Калхун сам был черным. Если человек – афроамериканец, это еще не значит, что он должен вести историю афроамериканцев.

– А он, представь себе, вел. И никакой это не расизм – говорить, что чернокожий преподает историю чернокожих.

– Вовсе Калхун не черный. Это мистер Уайтмен – черный. Был.

– Ну и кто из нас расист?

Жизнь Венди, если объективно подходить, все еще подпадала под определение «паршивая». Но сама Венди, отравленная миазмами тоски, уже склонна была списывать свои ощущения на «плохой день» или чрезмерное внимание к деталям. Скажи ей кто раньше – привыкнешь, мол, – не поверила бы, а вот же – адаптируется. Глаз почти замылился, и собственная несхожесть с остальными перестала шокировать, как шокируют поначалу шрам или татуировка. По мнению знающих людей, для стабилизации нужен примерно год. Со смерти Майлза минуло уже три с лишним года, Венди почти свыклась с мыслью, что в ее случае процесс затягивается на неопределенное время. Две недели назад она приглашала к себе родителей с Джоной и Грейси (Лиза на День благодарения ездила с малышкой к Райану на этот его Верхний Полуостров, а Вайолет принимала дома своих свекра и свекровь). Венди сама приготовила коктейль с бурбоном – в честь дедушки, а еду заказала в стейк-хаусе «Таверн он Раш». Бывают судьбы и похуже, а Венди еще свой ресурс не выработала. Главное – забыть о перспективах с заглавной буквы «П»: например, встретить мужчину, который станет второй любовью ее жизни (на самом деле вторая такая любовь ей и не нужна). Не зацикливаться на отсутствии высшего образования; ну да, Венди недоучка, виды профессиональной деятельности для нее ограничены, но поступать в колледж на пятом десятке – это не для нее. Пускай всякие лузерши поступают, предварительно накачавшись ботоксом, а она не будет. И отпустит уже наконец свою память. Картинам прошлого свойственно блекнуть, даже если на них самые дорогие люди. Вот и Майлз поблек – порой и не вспомнишь, какой он был, пока на фото не взглянешь. И давно не получается вызвать то ощущение – когда Венди баюкала мертвую дочь, хотя ее-то личико она как раз помнит в подробностях. Короче, ничего серьезного уже не сбудется – а значит, Венди просто опустит планку. Вновь обретенный прагматизм потряс бы, взбесил прежнюю Венди – юную максималистку. Теперь ее дни заняты чтением (от Майлза осталось множество книг). Джона предложил походить на крав-мага – Венди согласилась и ходит трижды в неделю. И уже забронировано весеннее путешествие на Филиппины – подарок Джоне, о котором Венди объявит в его день рождения.

– Я умолкаю, – произнесла Вайолет. Сердце так и прыгало – Венди сидела напротив, сверлила ее взглядом. – Если продолжу спорить – всех вас сделаю.

– Валяй, продолжай выдавать желаемое за действительное.

Нечасто Вайолет оказывалась в чисто женской компании (сейчас ее окружали три сестры плюс кроха племянница, которая посапывала на Лизином плече), поэтому она и не спешила с ответом. Вайолет оценивала энергетику, столь отличную от той, что обычно царит в ее собственном доме за обедом. Мальчики играют в соседней комнате в «Голодных бегемотиков»[200]. Да, все трое. Уотт за последние месяцы очень вытянулся. Эли, со своими кудрями медового оттенка, просто лапочка. Наконец, Джона – ее первенец, позже всех вступивший в семью. Он уже не шаблонный тинейджер, этакая картонная обманка. Нет, с каждой новой встречей Вайолет открывает в старшем сыне новые качества: он острит с непроницаемым лицом, прилежен в учебе, разборчив в инди-музыке (предпочитает грустные композиции), иногда его охватывает дух противоречия, по утрам он мрачен и заторможен, но оживает к полудню и всегда готов посидеть со своими братишками, которые обожают его до болезненности. Какое это облегчение – просто видеть в Джоне личность, а не «строить» его и не подвергать цензуре каждое его слово и действие. Что касается душевного состояния, Вайолет подобной легкости не ощущала много лет. Нечего и рассчитывать, что мир когда-нибудь впишется в ментальный ее трафарет; разве только на минутку. Все не так, как должно быть, но Вайолет по крайней мере приспособилась, и это приятно.

– Грейси, рассуди нас.

– Не могу. Я, когда в школе училась, уже не застала ни этого вашего Уайтмена, ни Калхуна. Зато был один препод…

– Это никому не интересно.

– Господи, Венди!

Теперь можно хоть самой себе сознаться: ужас как недоставало этого права – встречать смехом замечания Венди, неизменно точные – и бестактные.

– Ах, простите-извините. Ну не колышут меня анналы исторического факультета – что, криминал, да?

– Факультетов в школах не бывает. Только в универах.

– Чушь.

Шуму от сестер – как от стада слонов, честное слово. Пикируются за столом, сидя друг напротив друга, – а Грейс не вовлечена, Грейс на обочине (ничего принципиально нового, кстати). Как она всегда завидовала двоим старшим, Венди и Вайолет, – их взрывоопасной взаимной привязанности. Сейчас Венди уже изрядно под мухой, да и у Вайолет язык заплетается, но пока обе сравнительно добродушны. Ничего, Грейс потерпит. Насмешки ранят несильно, ведь ненависть к себе самой пошла на убыль, даром что Грейс живет с родителями – это в двадцать четыре-то года! Мэтт устроил ее в свою фирму помощником юриста. Жизнь у нее по-прежнему гадкая, но выпадают и светлые моменты, а это уже прогресс.

Бен – здесь, в доме на Фэйр-Окс. Летал к тетке в Бостон, с пересадкой в Чикаго – это ли не чудесное совпадение? – и вот заглянул. Ничего такого они не планировали – ни встречи, ни тем более знакомства с родителями. Кажется, тот поцелуй (который случился по инициативе Грейс) стал на сегодняшний день главным ее признанием – да, что-то между ними имеется, – так вот, после поцелуя исчезла натянутость, и теперь слова для текстовых сообщений приходят сами и сами же срываются с языка во время нечастых созвонов. Грейс легко, потому что Бен умеет слушать и смешить ее. Сейчас он буквально через стенку; возможно, мается в сугубо мужской компании. Хорошо бы выскользнуть в гостиную, а нельзя: сестры окончательно засмеют. Их и так крайне забавляет то обстоятельство, что младшенькая впервые привела на праздник парня, и бесполезно объяснять: никакой он не парень, а просто друг.

– Он для меня просто близкий человек, – втолковывала она Венди еще до обеда. – Даже не так. Просто – личность.

– Поосторожнее в выражениях, – бросила Венди. – От лести, по слухам, мрут.

Короче, Бен Барнс – на Фэйр-Окс, свой среди своих, вот Грейс и расхрабрилась. Всегда в ее жизни людей было хоть отбавляй – любящие папа с мамой, снисходительные сестры. Грейс не была одна – но не была и НЕ одна. Потому что родные тебя не выбирают – у них семейные обязательства, которые лопни, а выполни. Бен выбрал ее сам. Сам решил чувствовать за нее ответственность – и вроде не разочарован. Когда вокруг тебя столько народу, велика ли разница, если еще один субъект прибавится? Оказывается, очень велика. Нет, Грейс повезло с самого начала – не каждому дается большая семья. Но отыскать своего человека среди прочих, не связанных с тобой кровными узами, да чтобы этот человек в твою семью вписался, чтобы как дома себя чувствовал среди твоих родных, тем самым изменяя само понятие о «доме», расширяя границы условного «дома», – поистине, это чудо.

* * *

– Ты чего злая такая?

Раздраженные голоса сестер вызывали у Лизы зубную боль.

– Надо же кому-то быть злым.

Вот они с Райаном – под одной крышей. До сих пор их совместное времяпрепровождение ограничивалось краткими визитами Райана в Чикаго (цель – поглядеть на дочку) и единственной поездкой, которую в прошлом месяце предприняла сама Лиза. Замучилась вести машину и следить за маленькой Кит. Чуть живая, дотащилась до самой северной точки штата Мичиган, где ее встретил Райан. Дальше, до ветряной электростанции, плыли на пароме. Словом, в доме Лизиных родителей Райан не появлялся больше года. Неудивительно, что папа, мама и сестры обескуражены. Мама, впрочем, нашлась первой – без долгих раздумий заключила Райана в объятия. Лиза вспыхнула, но досаду выразила только тем, что слегка передернула плечами и крепче прижала к себе Кит, которая, словно осьминожка, сразу потянулась к дедушке – привыкла, дедушка ведь был ей нянькой. Мэрилин задело, что малышка выбрала не ее. Тогда Лиза вручила Кит отцу, и Мэрилин быстро нашлась – устроила голову на мужнином плече, заворковала вместе с Дэвидом над внучкой.

Итак, до Лизы постепенно доходит: между принятием ситуации и сдачей позиций есть разница. Как бы лишняя в мире, Лиза учится, почти научилась с этим жить. Спасают ее работа, десятимесячное дитя, упакованное в комбинезончик, и мужчина, с которым, с которого все началось. Сегодня Лиза улучила минутку, когда они с мамой остались одни в кухне, успела шепнуть: «Я ничего не знаю», – и услышать в ответ: «Ты знать и не обязана». Чувства к дочери несравнимы ни с чем, пережитым прежде, – будто лихорадка достигла пика, или будто тронули единственно нужную струну. Правда, так на Лизу накатывает лишь изредка, зато в подобные моменты ей кажется: все лучшее от жизни уже ею получено, больше и мечтать не о чем. В разговоре за столом она почти не участвует. Кто бы подумал, что от усталости можно блаженствовать? А Лиза вот блаженствует. Дитя спит, прильнув к ее плечу. Свободной рукой круговыми движениями Лиза трет себе подбородок – хороший способ расслабиться, если верить сайту для одиноких работающих мамочек.

– Лиза, что с тобой? – фыркнула Венди. – Ты того – под кайфом?

Она чуть наклонила голову, прижалась губами к мягкому темечку Кит, ответила невозмутимо:

– Ага. От жизни.

Венди рассмеялась шутке, чем, как всегда, вызвала у Лизы прилив самолюбивой детской радости.

* * *

Эти голодные бегемотики оказались прикольной штукой. Джона вошел в азарт, однако поминутно себя одергивал. Сопернику-то всего шесть лет, и вообще, подло разбивать малыша наголову в его же настольной игре. Эли сидит у Джоны на коленях, ерзает, раскачивается от нетерпения – всячески «болеет» за Джону. Уотт держится из последних сил. Мордашка сморщилась – ни дать ни взять горгулья, все внимание на бегемотике и шариках. Увлекся – даже язык вывалил и сам этого не замечает. Его младший брат. Братишка. Вот же, блин, мир – офигеть какой непредсказуемый.

Мэрилин все чаще заводит речь о колледже. Венди в очередной раз предложила полное финансирование. А Джона пока не признался, что не хочет уезжать, не представляет, как это он расстанется с дедом и бабушкой. Все остальные в семье с рождения при Мэрилин и Дэвиде – что же странного, если Джоне хочется наверстать в смысле домашнего уюта, в смысле опеки? Здесь, на Фэйр-Окс, он отключает в телефоне будильник и засыпает, уверенный, что дед или бабушка поднимут его вовремя. Здесь ему по вторникам пекут на завтрак оладьи, здесь бросают любое занятие, стоит только Джоне открыть рот, – его готовы слушать, даже если он всего-то желает спокойной ночи.

– Погоди, не так надо, – сказал он Уотту. По этим глупышам он тоже будет скучать, если уедет из Чикаго. И почему никто не написал книжку, пошаговую инструкцию, как, если всю сознательную жизнь считался сиротой, адаптироваться к кровным родственникам – поголовно чокнутым, числом не меньше семнадцати тысяч? – Запястье задействуй, – продолжал Джона, сопровождая речь собственным примером (дедушка так же делает, когда они вместе играют в баскетбол). – Ручку немножко вправо, малыш. И держи ее, будто важнее этих шариков для тебя в жизни ничего нет.

Грейси сказала бы, он настрой сбивает. Ну а Дэвид ничего не может с собой поделать – футбольный матч побоку, все внимание на троих мужчин, потому что они… они его девочек любят. Семья разделилась словно в старину: женщины в столовой, у них жаркий спор; мужчины в гостиной у телевизора. Особенно Дэвида интересует парень Грейси, даром что само словосочетание отзывается болью. Их младшенькая – и уже состоит в отношениях! Однако, пусть неохотно, Дэвид позволил себе признать, что Бен ему по сердцу. Сразу понравился, доверие внушил с первой минуты: думал, никто не смотрит, и поцеловал Грейси с благоговейной нежностью, подобающей их с Мэрилин ненаглядной Эпиложке. Сейчас Бен, Мэтт и Райан сидят на диване, причем каждый подобрался, сжался – боже сохрани от физического контакта! Дэвиду не приходилось заморачиваться подобными вещами – он рано повзрослел и рано встретил Мэрилин. Ни он, ни она не успели достичь той фазы, когда смущаешься собственной независимости (читай: одиночества). Дэвид устроился в кресле примерно на одинаковом расстоянии от обеих групп. Он слишком стар, он уже ни в ту ни в другую не впишется. Голоса в столовой слились для него в этакую волну – она то поднималась, то опускалась; телевизор издавал привычное жужжание. Все ощутимее делалась тоска по жене. Глупо, убеждал себя Дэвид. Что ему скучать, ведь Мэрилин рядом, в соседней комнате.

Мэрилин прислушивалась к спору в столовой. Девочки выросли – по крайней мере, с виду они взрослые. Насчет разума – большой вопрос. Она заглянула в духовку. Индейка пахнет неплохо, но вид все еще имеет устрашающий. Ежегодное кулинарное испытание, ничего принципиально нового. Мэрилин прошла через кухню, открыла заднюю дверь. Высунулась, с наслаждением задышала. В воздухе, хвала небесам, ни намека на запах пряного полусырого мяса.

– Я хотел разрядить обстановку, а то они ссориться начали.

Руки обвили ей талию, ладони легли на живот.

– Но мне и рта раскрыть не пришлось. Они сами успокоились.

До чего же податлива память! Все ощущения первой близости вызываются без усилий: тягучая слабость в позвоночнике, легкая наэлектризованность волос, холод дерна, ощутимый сквозь одежду, и жар неумелой страсти. Мэрилин накрыла ладонями руки мужа, прильнула к нему.

– Ну так кто там умер – мистер Калхун или мистер Уайтмен?

– Ты о чем?

Мэрилин улыбнулась:

– Ни о чем. Все живы. Идем.

Она взяла мужа за руку, повлекла за собой.

– Что ты задумала?

– От детей сбежать.

Не выпуская его руки, Мэрилин вышла на крыльцо, уселась на нижней ступеньке. Дэвид последовал ее примеру, но это потребовало усилий – длинные ноги теперь туго сгибались под острым углом.

– Запах в кухне – просто слюнки текут, – произнес Дэвид.

Мэрилин устроила голову на его плече:

– Спасибо.

– А какой цветник в столовой! Загляденье, – продолжал Дэвид.

– Да.

– Только шумноваты цветочки, не находишь?

Мэрилин фыркнула:

– Есть немножко.

– И как мы только жили с ними со всеми разом?

Она не ответила. Она тревожилась о нем ежеминутно. Ее тоска по мужу работала на опережение.

Все девочки уродились в отца. В те дни, когда они собираются вместе, сходство каждой с Дэвидом заметнее. Отдельные общие черты Мэрилин знает и помнит с первых минут жизни дочерей. О других чертах до недавнего времени не подозревала. Взять Лизу: она ухватила самое основное из отцовской натуры – а именно прагматизм, подозрительность и легчайшую форму тяги к наукам. Вайолет унаследовала педагогические способности – стремление учить детей всему нужному без баловства. У Грейс аккуратный отцовский почерк и трепет перед окружающим миром – вот как в него вливаться? Ну а Венди… Ей почти сорок – в голове не укладывается! Так вот, Венди, как и Дэвид, непотопляема, ибо встречает удары судьбы сардонической усмешкой. Разумеется, в каждой из девочек присутствуют черты самой Мэрилин – оптимизм, легкость, с какой она вытесняет в подсознание неприятные факты. Ну и отвага – ибо только отважная женщина могла родить четверых. Вот и Дэвид, поглаживая ее правое бедро, явно следующий посыл передает: ты еще ого-го, моя красавица. Дверь почти не приглушает гула голосов. Мэрилин сердцем улавливает каждую интонацию, потому ей и понятно, что агрессия у дочерей мнимая, что они просто возобновили по случаю давнюю, вечную свою сестринскую игру в шпильки и подначки.

– Ты точно в порядке?

– Точно.

Щекой Мэрилин приникла к мужнину плечу. Эмоции и тактильные ощущения – ровно те же, что все эти сорок с хвостиком лет. Дэвид – ее супруг, ее сердце. Дэвид, который научился отлично стелить постель, но так и не освоил искусства приготовления кофе. Дэвид – автор «болевой шкалы», жуткий скряга и нежный отец, обладатель сильных рук и неустойчивых убеждений. Любовь всей жизни Мэрилин. Она потерлась о шершавый его свитер:

– Иди ко мне.

– Куда уж ближе, малыш? Разве только на колени к тебе забраться?

В начале отношений он был гораздо скромнее. С годами осмелел.

Мэрилин запрокинула голову, поцеловала мужа. Под их телами заскрипели ступени; после придется собирать с одежды чешуйки зеленой краски. Вообще крыльцо в плачевном состоянии: его поливали дожди, древесина набухала сыростью под снегом. Целое столетие ступени прогибались то под тяжелыми мужскими шагами, то под напором резвых девчоночьих ног. По ступеням клацали когтями собаки и топали то с лейкой, то с грабельками мамины помощницы. Декабрьский холод проник в рыхлую вязку свитеров, и Дэвид обнял Мэрилин за плечи. В кухне хлопнула дверца холодильника, что-то звякнуло. Дэвид и Мэрилин одновременно обернулись.

– Дозаправка, – прокомментировал Дэвид, и Мэрилин кивнула. – Господи, сколько же пьют эти девчонки! Во вторник придется объясняться с мусорщиком, который стеклянные отходы вывозит.

– Он вроде парень снисходительный.

Мэрилин снова поцеловала мужа.

– А что, если они там друг дружке в горло вцепились? – предположил Дэвид.

– Весьма вероятно. Постараемся об этом не думать.

Старые ступени; их шесть раз перекрашивали. Все цвета перебрали – красный, синий, желтый, коричневый, белый и, наконец, зеленый. Вечно они скрипят, впрочем не настолько громко, чтобы хозяевам озаботиться серьезным ремонтом. На этих самых ступенях пятнадцатилетняя Мэрилин однажды загорала – вертелась, под всевозможными углами подставляя тело солнцу, рассчитывала, что белых пятен не останется. Здесь же они с Дэвидом развивали ножки своей Эпиложки – девочка тогда вполне уверенно передвигалась по ровным поверхностям, но со спусками-подъемами у нее не ладилось. Здесь Венди, наверное, ублажала несовершеннолетних обладателей Наполеонова комплекса и офшорных счетов. Здесь Вайолет с Лизой установили лимонадный киоск, не учтя, что на заднем дворе частного дома торговля вряд ли будет бойкой. И здесь же Мэрилин нынешняя устроилась подле мужа, неудобно выгнув спину, и пытается его соблазнить.

– В память о старых добрых временах, милый!

Но Дэвид только покачал головой и подвинулся, скрипнув коленями.

– Нет, родная. Моя спина этих праздничных излишеств не выдержит.

Она лежала теперь, вытянувшись на ступеньке, устремив взгляд вверх. Колени Дэвида в вельветовых брюках образовали над ней мост. Пять деревьев осталось у них в саду, да еще пень злосчастного, Дэвидом избавленного от дальнейших страданий, самого старого гинкго. Эти пять выживших – три гинкго и два дуба – старше их с Дэвидом, старше родителей Мэрилин, старше всего на свете. Гинкго оголились несколько недель назад в отличие от дубов. Дубы – они особенные, поэтому Мэрилин всегда предпочитала их другим деревьям. Они позже всех распускаются по весне и дольше всех не расстаются с листвой. Вот и сейчас на ветвях колышется несколько листьев – стилизованные отпечатки ладошек. Впрочем, и они уже устали цепляться за нить жизни.

Старая шутка гласит: «В Чикаго всего два сезона – зимний и строительный». Неправда, ничего подобного. Существуют десятки сезонов, некоторые – продолжительностью всего в несколько часов. Этакие «кармашки» между растянутой осенью и мимолетной весной. Вот сейчас как раз один из них; может, выпал на считаные мгновения, но выпал же! На дворе декабрь, на дубу – горстка листьев, на Мэрилин – один только свитер, а тепла, излучаемого человеком, к которому она льнет, достаточно, чтобы последний этап жизни был терпимым. Они посидят, подышат да и вернутся в дом, разнеженные прохладным воздухом и жаркой близостью собственных тел, – и все повторится. Снова им двоим обниматься, краем уха улавливая нотки вероятной ссоры, краем глаза отслеживая, как оно складывается у девочек. Снова смиряться с фактом: как они не сумели до конца постичь души своих родителей, так и дочерям не суждено узнать, что же произошло между Дэвидом и Мэрилин Соренсон в этот день (тридцать девятый, по их собственному летоисчислению, День благодарения номер два на их тайном языке). О нет, не узнать, не догадаться девочкам, что имело место между этими двумя, чьи гены наличествуют почти в каждом из присутствующих сейчас в доме на Фэйр-Окс.

– Ну давай же, родной. – Мэрилин просила, но о чем, зачем – ей представлялось смутно.

Дэвид пробормотал что-то маловнятное, с нотками извинения, и подал жене руку ладонью вверх.

Мэрилин еще поерзала, повозилась на ступенях. Наконец – делать нечего – потянулась к его руке, взяла ее.