Джона принялся было ловить рэп, да получил от Венди по рукам.

– Не собираюсь терзать собственные уши этими твоими, прости господи, стихами в прозе! Ты сбежал, я тебя из тюрьмы вызволила – имею я право спокойно вести машину?

Они находились на территории Северной Дакоты.

– Венди, ну сколько можно подкалывать! Проехали!

На самом деле Джона был благодарен тетке. Она примчалась, как и обещала, чуть ли не минута в минуту. Она привезла ему худи с символикой Death Cab for Cutie; она его накормила в «Панда Экспресс». И вообще просто не верилось: он может вот так взять да и позвонить, сказать: «Выручайте, я в тюрьме», и его спасут, да еще и порцию гунбао[180] ему купят, да еще и позаботятся, чтобы он не мерз. Джона сцепил пальцы и потянулся. Венди покосилась на его острые локти, подмигнула. Тогда он втянул кисти рук в рукава и прижался лбом к стеклу.

– В категорию приколов этот случай войдет лет через десять, не раньше, – произнесла Венди. – Но даже и тогда смех будет не слишком веселый. Такие вещи, видишь ли, требуют утряски. А нам еще до плато – как до Луны.

– Венди, я вовсе не…

– Какого дьявола ты это сделал? – Венди спрашивала как бы между прочим. – Давай излагай, только без лишних слов. Не больше десяти предложений у тебя.

Джона машинально нажал на кнопку спуска оконного стекла, и в салон ворвался ледяной воздух. Джона поспешно закрыл окно.

– Я испугался. Сначала – что ваш отец… что это с ним из-за меня случилось. Вот и сдернул. Думал, доберусь до Портленда, машину оставлю, а сам – дальше. Или поживу немножко у Грейс. А потом так вышло… Короче, я опять… налажал. Ну и решил: всем будет лучше без меня. Исчезну, и точка.

– Ох, Джона! – Интонации были нехарактерные для Венди; Ханнины, если уж на то пошло, по накалу эмоций.

– А Грейс… с ней как – порядок?

Венди ответила не сразу. Целую минуту выдержала, откашлялась:

– Это смотря что ты имеешь в виду. Если в глобальном смысле – Грейс жива. А может, ты про ее успехи в балансировании на грани? – Венди качнула головой. – Слушай, а какое у тебя вообще впечатление – о квартире Грейс, об ее университете?

– Я знаю, что она всем врет.

– Со своей стороны я ей неделю дала. Не соберется с духом, не позвонит родителям и не признается – я сама ее сдам. Вы поладили?

– Ага. У нее, типа, сложный период, а сама она хорошая.

Венди улыбнулась:

– Не верится, что Грейс – взрослый человек. Она в малявках задержалась, что верно, то верно. Кстати, тебе она по возрасту ближе, чем мне!

– Я ей денег должен, – припомнил Джона.

– Боже! Слепой ограбил слепого.

– Ваши родители на меня сердятся?

Венди сделала вдох и стала медленно выпускать воздух.

– Степень их облегчения не выразить словами. Что не исключает праведного гнева. Ты прогуливал школу почти две недели.

Как раз о школе Джона не думал. Не вспоминал даже. Теперь ему стало страшно – вдруг отчислят?

– В смысле, теперь будет…

– Если что – тебя свалила ангина.

– Серьезно?

– Я знала, что ты вернешься.

А Джона, в свою очередь, знал в глубине души, что Венди за ним примчится. Пусть сердится – это ничего. У Соренсонов ему кое-что открылось, а именно: ссоры, даже бурные, на отношения не влияют. После ссор мирятся. Вот он, Джона: казалось бы, напортачил хуже некуда – развел Лизу с Райаном, а Уотта с Санта-Клаусом, лестницу не удержал, машину угнал, Бена от Грейс отвратил – а ничуть не удивлен, что Венди живо откликнулась на его зов, что заботится о нем.

– Кстати, Лиза родила в тот же день, когда ты объявился, – сообщила Венди. – Мне изворачиваться пришлось с благой вестью – типа, наш старый мореход[181] жив-здоров. Не хотелось красть Лизины лавры.

– Ой.

Что-то странно кольнуло в груди – наверно, потому, что Джона никогда не видел новорожденных младенцев; собственно, как и новоиспеченных папаш и мамаш. Иногда он пытался вообразить себя младенцем. Думал: баюкала ли его мама, обнимала ли нежно, как полагается нормальной матери, трудно ли ей было расстаться с ним навсегда? После знакомства с Вайолет подобными вопросами Джона уже не задавался. Вайолет и нежность – это же несовместимо.

– А Лиза – она в порядке?

– В полнейшем. И дочь ее тоже. Настоящая великанша – девять фунтов[182] весит, представляешь? – Голос Венди дрогнул. – Кэтрин Элизабет Соренсон, по-домашнему – Кит.

Чувство вины нахлынуло как цунами.

– А Райан – он… помогает с дочкой?

В глазах Венди мелькнуло любопытство.

– Это вряд ли. А почему ты спрашиваешь?

– Да я… я только…

Как же он устал! И как же славно ехать в машине и знать, что ответственность за движение несет кто-то другой! И какие вкусные были эти китайские пельмени (Венди и не спрашивала, хочется их Джоне или нет, просто взяла и заказала)! Она за ним примчалась и вот везет его в Чикаго через северные прерии, и впервые за долгое время можно, блин, тупо расслабиться.

– Кажется, это я виноват, что Райан бросил Лизу. Я не нарочно, просто так вышло. Само с языка сорвалось. А в результате они расстались.

К его удивлению, Венди отреагировала смехом.

– Похоже, наделал ты дел! Что конкретно ляпнул, а? Сказал Райану, что Санта-Клаус – ненастоящий?

Понятно. Значит, Вайолет не смолчала. Может, она и в несчастье с отцом винит Джону. Если так, если Джона ей ненавистен – нельзя ему домой.

– Да шучу я, шучу. Успокойся. Не твоя вина. Суровая правда детям не вредит, если, конечно, дозировать грамотно. Но давай вернемся к Райану. Колись – каким таким откровением ты его ошарашил?

Честным надо быть или нет? Разумеется, надо. Венди со своей стороны никогда не лукавила с Джоной. Если он сейчас совесть облегчит, как знать, может, ему будет дан второй шанс, чтобы влиться в семью…

– На самом деле я… То есть это вовсе не…

У Венди глаз загорелся. Однажды Джона слышал от Дэвида словечко – «сплетницы». Дэвид так своих дочерей назвал, впрочем без осуждения.

– Ладно, Джона, давай так: я буду выдвигать версии, а ты молчи, если хочешь. Главное, лицом, мимикой показывай, права я или нет.

– Вам надо следить за дорогой.

– Кто бы говорил! Угонщик, который, если бы не я, сидел бы в тюрьме!

– Я не сидел…

– Райан решился на смену пола?

Джона закатил глаза.

– Значит, интрижка на стороне?

Джона невольно вздрогнул.

– Ты меня разыгрываешь?

– Нет, я…

– Лиза изменила Райану, так ведь? А не наоборот?

– С чего вы взяли…

– С того, что на интрижку еще надо решиться. Надо слезть с дивана, причем на приличный отрезок времени, – желающие закрутить с Райаном едва ли в очереди стоят.

– Венди!

– Короче: с кем Лиза изменяла Райану?

– Венди, не надо, а?

– Господи, да что за женщины в нашей семье!

– В смысле?

Венди качнула головой:

– Клянусь: не буду тебя подкалывать насчет тюрьмы в обмен на подробности Лизиного скандала.

Джона изо всех сил сдерживался, чтобы не улыбнуться.

– Если бы даже я их и знал, никому бы не сообщил.

– Боже, какие мы принципиальные, как у нас джентльменство прямо из ушей лезет! Не верится, что Вайолет – твоя мать. Другой такой зануды я не знаю, а ты, даром что теленок еще, порой меня здорово удивляешь. – Под взглядом Джоны ее улыбка чуть потускнела. Венди перевела глаза на шоссе. – Кстати, ума не приложу, почему ты позвонил именно мне.

Джона поерзал на сиденье:

– Подумал, вы не так заняты, как остальные.

Венди фыркнула:

– По сути, это обидное замечание. Только на самом деле здорово, когда у тебя полно свободного времени. Когда тебя по рукам и ногам не связывают дети, которые верят в Санту, и когда не торчит в доме амебовидный муж, от которого бросаешься в постель к первому встречному. – Голос вновь задрожал. – Да, одиночество имеет свои преимущества.

– А вы не хотели детей?

– Господи, ты так говоришь, будто я старая карга.

– Я не в том смысле…

– Хотя ты прав. Мой поезд, кажется, ушел. – Венди помолчала, словно позабыв, что говорит с Джоной. – Впрочем, может, рано ставить на себе крест. В конце концов, плодовитость должна была передаться мне по материнской линии. Может, у меня есть еще два-три года в запасе.

– Извините, – вымучил Джона. Представилась картинка из учебника: женские яичники; вспомнилась сцена в спальне – рыжебородая физиономия у Венди между ног.

– Джона, ты и правда позвонил мне потому, что думал – никакой личной жизни у этой тетушки Венди?

– Нет. Просто кто-кто, а вы… вы бы обязательно за мной примчались.

Венди, даром что бесцеремонно выставила Джону из дому, на самом деле – он был в этом уверен – тревожится о нем. И вообще она – человек надежный, пусть и не всегда в общепринятом смысле. Наврала ради него в школе, ангину придумала. Билет на самолет купила, помчалась к черту на рога, возникла в монтанской глуши и давай кокетничать с полицейским (Джона чуть со стыда не сгорел), заказала китайские пельмешки и сейчас косится то и дело на Джону – вдруг он отстегнул ремень безопасности?

– Разумеется. В любое время и в любую дырищу. Только знаешь что? Еще раз такой фортель выкинешь – я от тебя публичного покаяния добьюсь, прежде чем спасать. Будешь извиняться в пышных выражениях, может, даже на колени встанешь. – Венди выдержала паузу. – Если тебе так интересно – у меня была дочь. В смысле, у нас с Майлзом. Вайолет не говорила разве?

Снова кольнула печаль незнакомой природы.

– Нет.

– Моя дочь… словом, ей не хватило сил. Она родилась мертвой.

– Я не знал. Вот… вот беда!

– Еще какая!

– А когда она… ваша дочь…

– Ей было бы сейчас одиннадцать. Все случилось за несколько лет до того, как заболел Майлз.

– Серьезно?

– Серьезно, как инфаркт, – без улыбки подтвердила Венди.

Джона растерялся. Что тут скажешь?

– Как ее звали – вашу дочку?

– Меня никто об этом не спрашивал. Ее звали Айви.

Радио всю дорогу было включено, просто Джона не вслушивался. А тут вдруг как осенило: передают песню Creedence Clearwater Revival – не ту, которую разучивал Уотт, а другую, про парня, который застрял в Лодае[183].

– Мне вас очень жалко, Венди.

– Да, нас с тобой обоих стоит пожалеть. – Венди вздохнула. – Знаешь, а ведь я… я была с Вайолет, когда ты родился. Первой тебя на руки взяла.

– Правда?

Венди выключила радио:

– Джона, прости меня за то, что сдала тебя родителям. Я не справилась, а свалила все с больной головы на здоровую – в смысле, на твою. А ты ни при чем.

Джона вспыхнул:

– Вы же спасли меня из тюрьмы.

Венди улыбнулась:

– Да, конечно. Только мы не на базаре. Не прокатит сюжет типа: я тебя на улицу выставляю, а потом, когда тебя копы хватают, мчусь выручать – и вуаля, хеппи-энд.

– Так уж и на улицу! У ваших родителей суперский дом.

– Все равно я гадость сделала. Тебе пятнадцать, и ты нуждаешься…

– Мне уже шестнадцать.

– Запомни: хочешь казаться взрослым – не упирай постоянно на свою взрослость. – Венди помолчала. – Господи, ты ведь без дня рождения остался. Ох, Джона!

– Пустяки.

– Нет, не пустяки. А я-то хороша! Могла бы и вспомнить. Извини. Я… Словом – с днем рождения, Джона.

– Спасибо. Так вы… вы первая меня на руки взяли?

– Первая – если не считать медсестры. Она тебя приняла и сразу передала мне.

– А я и не знал, что вы… присутствовали.

– Ты не должен был знать.

– Я страшненьким родился?

Венди рассмеялась:

– Мне тогдашней ты показался уродцем. На самом деле ты был просто душка. Этакое чудо, маленькое сокровище; нечто совершенное, как алмаз. Появился словно из ниоткуда, и вот пожалуйста – новый человек. Это настоящее волшебство, Джона.

– Спасибо, что держали меня на руках.

– Мне было приятно. – Венди резко сменила тему. – Мой отец ужасно за тебя волновался.

Сердце так и запрыгало.

– Я думал, он злится.

– Вот если бы это я джип угнала аж до Монтаны, папа меня бы живьем поджарил. А к тебе у него слабость. Ты вообще у нас вроде младшего братишки – появился весь такой долгожданный, запоздалый. На тебя и сердиться-то не выходит толком.

Джона подавил улыбку.

– Пожалуй, не стоит в рассказе о твоем возвращении упоминать монтанскую тюрьму.

– Ага, не надо.

– Не понимаю, как тебе удается говорить совсем по-взрослому, а только мне это по душе.

– Вы мне тоже по душе, Венди.

Вот странность – Джона еле сдерживает слезы. Не у него одного жизнь жестянка, у других – ничуть не лучше. Венди, с этими ее ядовитыми шуточками, вином и целым списком одноразовых ухажеров, оказывается, пережила целых две потери. Пожалуй, у нее и самоуверенность – напускная…

– Джона, ты своим побегом ничего исправить не смог бы, слышишь? И ты эти мысли брось. В огонь их, в огонь! И угнанным джипом по ним прокатись для верности.

Офигеть! С первой встречи никого не раскусишь, да и со второй тоже. У каждого свое горе, от денег ничего не зависит… Наверно, стоит написать сочинение на тему: «Что я понял, пока болел ангиной»; материала с избытком. Но это после – дома. Пока Джона сфокусировался на Венди. Семья – уж какая есть. А Венди, похоже, самое прочное связующее звено с этой самой семьей. Выручила Джону из тюрьмы. Баюкала, когда Джона еще и человеком не считался. Отыскала его через пятнадцать лет, привезла в пафосный ресторан, усадила в патио – ждать биологическую мать.

– Вайолет не выносит вторжений, – сообщила Венди тогда, год назад, перед появлением и исчезновением сестры. – Но ты ей нужен, просто необходим, даром что она сама еще этого, пожалуй, не осознает.

В тот период Джона себя ощущал не столько человеком, сколько сопутствующим ущербом, да и до сих пор иногда ощущает. Наверно, у Грейс чувства схожие. С одной стороны, в силу возраста ее не принимают всерьез, с другой – почему-то именно к ней обращаются в тяжелые моменты, ей сознаются в ошибках, неудачах, от нее ждут совета.

– От семейства Соренсон не сбежишь, – выдала Венди. – Поверь моему опыту.

Система климат-контроля обдавала Джону жарким воздухом, а сам Джона лучился благодарностью. Ему тепло, уютно, он задремывает. Он больше не угонщик, ему не грозит заруливать в рощицу и ночевать в угнанном джипе при температуре двенадцать градусов. Не грозит кантоваться по чужим жилищам, где неприветлив даже запах постельного белья. Не грозит отвоевывать лучшую койку в Лэтроп-хаусе. Нет, Джона отлично устроился на пассажирском месте, вдыхает знакомый запах. Его везут домой. Раньше он слово «дом» в такой форме не употреблял. Может, он ошибается, но сил нет придумать другое слово – веки тяжелы от недосыпа, голова – от новой информации, желудок – от яичных роллов. Джона засыпает – как уплывает. Венди рядом, слева, и ей известна дорога к дому.