Подозрительные гематомы у Майлза внизу живота, измождение, потеря веса. Как только Венди могла проворонить эти симптомы? Хотя… она вообще не отличалась наблюдательностью. А Майлз был худощав от природы. О том, чего не видно невооруженным глазом (например, о повышенном уровне лейкоцитов), сообщил врач. Все вместе означало прогноз мрачный, как в театральной трагедии. Был составлен план – жутко агрессивный: химиотерапия, облучение. Они прокляты, теперь это ясно как день, и от этой несоразмерности – столько бед на одну семью, притом такую крошечную, – впору разразиться смехом полного отчаяния. Боже! Венди никогда себе не простит. Зачем она дистанцировалась от Майлза после Айви? Как смела хотя бы помыслить, что жизнь возможна без него?

В первую неделю Венди и Майлз почти не разговаривали. Были заняты сбором справок, анализами, покупкой зловещих предметов вроде дополнительного полиэтиленового слоя к шторе в ванной и гипоаллергенных перчаток (ни в коем случае не латексных).

Накануне первого сеанса «химии» они вместе вылезли на крышу, устроились на двухместном диванчике под покрывалом, прихваченным с кровати. Обнимая мужа, Венди с особенной отчетливостью поняла, до какой степени он исхудал. Говорить о диагнозе напрямую они не решались. Ходили вокруг да около, будто пара перепуганных подростков.

– Еще поглядим, кто первый умрет. Может, ты, – выдал Майлз. – Молния, например, в тебя ударит. Или под автобус угодишь. Или Эболой заразишься. Свиной грипп тоже не надо недооценивать. Видишь, какой широкий выбор.

Кончиком пальца Майлз чертил круги на ее животе.

– Я, наверно, должна теперь тебя подбадривать? Фразочками типа: «Ты справишься» и «Ты же у нас боец».

Майлз вскинул брови.

– Что? Нормальные люди так не разговаривают?

– Черт меня возьми, если я знаю, как они разговаривают!

– Конечно, знаешь. Ну или скоро будешь знать.

В этот миг Венди накрыло нежностью и тоской – будто Майлз уже умер. У нее оставалось два варианта: срочно сострить или разрыдаться.

– Что нас не убивает, то делает сильнее, – сказала она, и Майлз рассмеялся.

– Есть свет в конце туннеля.

– Жизненный путь не розами выстлан.

– Тут главное – рук не опускать.

– «Для тебя держит лестницу ветер»[175].

Теперь уже и Венди смеялась, даром что не помнила, когда с ней в последний раз такое было.

– Это трепет борьбы, Эйзенберг, – сказала она.

– Погоди, откуда строчка? Из «Уайтснейка»[176], что ли?

– Из «Уайтснейка», ха! И как не стыдно? Это же «Сервайвор»[177].

– Точно.

Майлз приник к плечу Венди.

– Бог не дает испытаний больше, чем по силам человеку, – шепнула Венди, целуя его в темечко.

– Может, хоть это «Уайтснейк»?

Она улыбнулась:

– Нет. Так мой дедушка говорил. Вот мне и запало.

Майлз только хмыкнул.

– Послушай, нам обоим досталось. Но ты ведь знаешь, как сильно я… В смысле, я не подарок. И в целом, и в качестве жены.

Венди виновата, очень виновата. Закрылась от Майлза, когда Айви умерла. В сексе отказывала ему, обижала походя, не давала себя утешить; вообще вела себя так, словно утешение необходимо только ей одной. Из супружеской постели его вытурила, да еще и наслаждалась: можно теперь раскинуть руки-ноги, да и прохладнее гораздо. Видеть Майлза не желала – да за одну секунду такой неприязни прощения ей не будет! Она вдохнула запах его волос.

– Я могла бы сказать: ничего личного. Но это неправда. Потому что ты – мой человек, а я… ну ты в курсе. Что за фигня, Майлз? Выходит, мы самых дорогих людей обижаем потому, что уверены – никуда они от нас не денутся?

– Было, да быльем поросло. Раз уж у нас сегодня вечер цитат и поговорок.

– Я тебя люблю. Моя любовь колоссальна. – Снова защипало в глазах, но на сей раз Венди не пыталась сдержать слезы.

– А моя – китообразна, раз уж речь пошла о колоссах. Так-то, Венди Эйзенберг.

Майлз единственный всегда говорил с Венди как с равной себе по интеллекту. Ее ладонь скользнула от ремня его брюк вниз. Под пальцами запульсировало – привычно, жарко. Восхитительно. Захотелось слиться с Майлзом и силой своей любви удерживать его на этом свете.

Некоторое время Майлз молчал.

– Все ведь утрясется, Венди?

В последний раз она видела его таким перепуганным, когда рожала Айви. Откуда ей знать, утрясется или нет?

– Конечно, Майлз.

– И мне так кажется.

– Могу вместо тебя умереть. – Венди практически взяла свои слова обратно.

– Лучше живи. – Майлз поцеловал ее грудь. – Но великодушие твое я ценю.

Смятение, охватившее Вайолет, – в чем его причина? Оно характерно для любой женщины, только что благополучно разрешившейся от бремени? Или предполагаемое материнское счастье безнадежно запятнано предшественниками крошки Уотта – ее сыном-отказником и умершей дочкой Венди? Другие молодые матери тоже, едва выдохнув после родов, пускаются блуждать по змееобразным коридорам подсознания, оценивать свои чувства по шкале эмоджи? Прослезиться, впервые увидев свое дитя, конечно, нормальная реакция свежеиспеченной матери – но каков процент матерей, у которых слезы льются не от одного только восторга и изнеможения? Каков процент тех, кому в родильной палате мерещится некто, кто в мгновения, предположительно счастливейшие из доступных человеческому существу, чует запах смерти? Слава богу, Мэтт вроде ничего не заметил. Хоть один из присутствующих переживает то, что надо, – а именно незамутненную радость.

Родители Мэтта уже вылетели из Сиэтла, родители Вайолет застряли в пробке. Надо позвонить Венди: недопустимо, чтобы сестра узнала новость от их восторженной матери. Но в голове крутится голосовое сообщение – первое из оставленных Майлзом в тот день, когда родилась Айви: «Привет, Вайолет, тут такое дело… короче, все плохо». Несколькими часами ранее Мэтт предложил ей руку и сердце (они сидели у Фонтана Времени, на скамейке); теперь застыл позади Вайолет, как бы со спины ее прикрывая. Услышав про «все плохо», распростер объятия, и Вайолет, прижавшись к его груди, разревелась. Боль за Венди, чувство вины за пропущенные звонки – все вышло слезами. В том числе стыд. (Тогда Вайолет не рискнула развить эту мысль, а состояла она вот в чем: Вайолет и не собиралась присутствовать при родах Венди, пусть даже роды случились бы когда положено, пусть даже Венди разрешилась бы здоровенькой девочкой.) Вайолет уже планировала поездку в Сиэтл для знакомства с родителями Мэтта, уже подгоняла даты под срок, определенный для Венди. Ибо знала: она не сможет, ну вот просто не сможет, и все тут, вновь через это пройти, даже и в качестве свидетельницы. И неважно, что Венди в ней нуждается и что сама она очень рада за сестру и зятя. Ей и первого опыта хватило; она тогда едва выжила. Словом, никогда Вайолет не отплатить сестре той же монетой.

А тогда, в тот вечер, с каждым новым голосовым сообщением от Майлза вползал в сердце, обосновывался в груди страх: ехать к сестре таки придется. Мало ли, что ребенок родился мертвым. Вайолет не откосить, она снова окажется в пустой родильной палате вместе с Венди. Все повторится, только навыворот, – железистый запах крови, неестественная белизна простыней. А горе Венди – что оно сделает с Вайолет! Всколыхнет, вытянет на поверхность воспоминания, которые Вайолет заталкивала поглубже. Времени с ее родов минуло слишком мало, эмоции свежи и в совокупности с отчаянием Венди будут просто сокрушительными. А вышло, что Венди вовсе и не хочет общаться с Вайолет. Лежит, на себя непохожая, – предсказуемо, конечно, после пережитого, а все-таки странно. Тон – ледяной; да еще это заявление – незачем, мол, было Вайолет напрягаться, да эти заезженные, однако ранящие фразы в ответ на неумелые утешения. Ясно, Венди такое перенесла, такое… Стоп. А только ли травмой вызвана ее нарочитая неприязнь? А не примешана ли сюда обида на Вайолет, в глазах Венди – предательницу? Венди не знает, не может знать о планах Вайолет насчет Сиэтла – но Вайолет в них повинна, а чувство вины само собой не возникает. Раз возникло, значит, было из-за чего. Наверно, от Вайолет этой самой виной разило, вот Венди и учуяла. В конце концов, она Вайолет насквозь видит, чего больше никому в мире не дано.

Вот почему для звонка сестре понадобилось собрать в кулак все мужество. Уотт – здоровенький, очаровательный живчик, с рождения обладающий навыком впадать в фазу быстрого сна, – посапывал у Вайолет на плече; Мэтт одним пальцем гладил мягонькую его коленочку. Вайолет сделала глубокий вдох, потянулась за телефоном, набрала номер Венди.

Венди примчалась почти сразу – с неготовой, а потому неозвученной сентенцией о сестринских обязанностях, с букетом пышнейших георгинов и коробкой кубинских сигар. Сигары сразу плюхнула Мэтту на колени, причем этак запросто. Швырнула пальто на стул, несколько секунд кривилась, глядя в окно, когда же соизволила повернуться – уставилась на стену поверх головы Вайолет.

– А другой палаты не нашлось – где вид из окна еще хуже?

– Ну да, видок не очень, что и говорить, – пролепетала Вайолет.

Она специально выбрала больницу на Северном берегу, хотя рожать предпочла бы в «Прентайс». Просто предвидела эту сцену и заранее переживала: каково будет Венди вновь очутиться там, где разыгралась ее личная трагедия? Сюда они с Мэттом еле добрались – район был печально известен утренними пробками. А какой там вид из палаты, глядит ли окно на озеро Мичиган или еще куда – об этом Вайолет вообще не думала.

– В эстетике окраин тоже что-то есть. – Мэтт внес свою сомнительную лепту.

– Словом, ты в порядке? – уточнила Венди.

– В полнейшем.

На других свежеиспеченных матерей тоже давит чувство вины за благополучные роды? Вспомнилось: ребенка унесли, и Венди прилегла к Вайолет на кровать, и Вайолет плакала в объятиях сестры, пока не уснула. Сейчас в ее собственных объятиях посапывает туго спеленатый лапочка Уотт – а Венди на него еще даже не глянула. Конечно, для сестры это тяжело; только зачем-то ведь она в больницу приехала? Может, радость Вайолет и Мэтту испортить?

– Что скажешь, Венди? – спросил Мэтт чуть развязнее, нежели Вайолет считала уместным.

Взгляд Венди наконец-то отклеился от стены и стал продвигаться ниже, пока не остановился на сладкой мордашке Уотта. Венди улыбнулась, но так, словно ее подташнивало.

– Гм.

Венди перевела глаза на Вайолет. Когда она заговорила, в голосе уже не было ни досады, ни надменности – вечных спутников, за которыми Венди прятала комплексы, главным образом патологическую обидчивость.

– Он само совершенство. – Прозвучало с неподдельным изумлением. – И какой большущий!

Вайолет не видела дочку Венди, но накопала в интернете достаточно фото, чтобы представлять, как выглядит ребенок, родившийся на таком сроке. Вес Айви составлял три-четыре фунта[178], не больше; тельце было синюшное, полупрозрачное, ручки и ножки невыразимо хрупкие. Уотт, еще недавно казавшийся Вайолет самым крошечным созданием из когда-либо живших в этом мире, был великаном, этаким Гаргантюа, по сравнению с недоношенными младенцами – полностью сформировавшимися, но похожими скорее на динозавриков, которые только-только вылупились из яиц, нежели на маленьких представителей Homo sapiens. Вайолет ощутила секундное отвращение к себе – какое право имела она произвести на свет столь крупного ребенка, если ее сестре природа отказала в этом счастье? В следующую секунду она возненавидела сестру – какое право имела ВЕНДИ вызывать в ней подобные чувства, портить блаженнейший из дней?

– Мы очень рады, Венди, что из всей семьи именно ты увидела его первой, – зачастил Мэтт в стремлении выручить Вайолет. Интонацией выдал одновременно и восторг, и сочувствие к свояченице (микс получился кошмарный). – Хочешь его подержать?

Может, все пройдет гладко, потому что Вайолет родила сына, а не дочь? По крайней мере, на это она уповала. Различие существенное, есть шансы, что сестра не примерит ситуацию на себя. Что не переживет свое горе заново.

– Конечно, – произнесла Венди после изрядной заминки. – Да, хочу.

Вайолет передала Уотта мужу. Проследила, как Мэтт поднялся, шагнул к Венди, принялся устраивать у нее на руках маленький сверток. Венди взяла его, поерзала, приноравливаясь. Под взглядом Вайолет на ее лице появилось нечто близкое к нежности.

– Привет, – прошептала Венди. – А кто это у нас такой?

Мэтт уселся подле Вайолет, взял ее за руку. Наверно, по напряжению этой руки прочел эмоции прежде, чем они были осознаны самой Вайолет, которая, попытавшись ответить мужу благодарным пожатием, вдруг поняла: она и так уже стиснула Мэтту ладонь, она в нее буквально вцепилась.

– Носик у него, как у нашей мамы, – не отрывая взгляда от младенческой мордашки, прокомментировала Венди.

Ее муж – Вайолет знала – как раз проходил химиотерапию. Удары судьбы на нее обрушивались самые тяжелые из возможных, потери были чудовищны, моральная поддержка от Вайолет равна нулю в прошлом и без шансов стать ощутимой в будущем. И все-таки Венди собралась, сконцентрировалась, наскребла великодушия на данный конкретный случай.

– Да? А я не заметила, – произнесла Вайолет.

Благодарность переполняла ее. Может, им удастся не омрачить этот миг? Может, не все в их отношениях было сокрушено предшествующими событиями? Мэтт принялся массировать ей спину большим пальцем. Отец ее ребенка, с ним Вайолет теперь связана неразрывно (в чем и раньше сомнений не было). Человек, который сделал ей предложение в тот день, когда родилась Айви. Тем вечером впервые за долгое-долгое время Вайолет позволила себе упиться счастьем. Действительно, редкая удача: она полюбила, и ее любят в ответ. Наверно, Вселенная простила ее, новый шанс дала. Как бы не так! Не прошло и получаса, как счастье омрачилось событием, едва ли не печальнейшим из возможных. Мэтт стоял тогда за спиной Вайолет; они оба, хмельные от эмоций и от шампанского, трезвели под автоответчик. С каждым следующим сообщением голос Майлза звучал глуше, безнадежнее: «Вайолет, кроме тебя, ей сейчас никто не нужен»; «Пожалуйста, приезжай, все почти закончилось». И – Мэтт, вцементированный отныне в ее судьбу, готовый утешать. Отвратительное совпадение: в один и тот же день Мэтт обретен, а сестра потеряна; в обоих случаях уместно слово «навсегда». Но вот же они четверо – Вайолет, Мэтт, Венди и младенец – пребывают в мире.

А потом Мэтт резко вскочил – потому что Венди вдруг подалась вперед, странно сведя плечи.

– Меня сейчас вывернет, – пробормотала она, сунула ребенка Мэтту и выскочила за дверь.

Через несколько минут приехали Дэвид и Мэрилин, и возобновилось вращение Земли, и Вайолет продолжила убеждать себя в собственной невиновности.

На часах почти девять. Спать ложиться рано. Грейс отодвинула последний номер «Тин Вог»[179] и пошла в гостиную. На нижней ступеньке остановилась в нерешительности. Родители были видны ей сверху: папа растянулся на диване, мама с книгой сидела у него в ногах. Жужжал телевизор.

– Конечно, его признают виновным, – произнесла мама, на секунду отвлекшись от книги, взглянув на экран.

Лумис свернулся рядом с ней на полу.

– В идеальном мире – может быть, – возразил папа. – А вообще тот, на кого сразу думаешь, в итоге оказывается…

– Циник – вот ты кто.

– Должен же хоть один из нас двоих трезво смотреть на вещи!

Папа улыбнулся и слегка лягнул маму. Она пихнула его локтем. Грейс вдруг подумала: если бы их семейный сюжет развивался по нормальной траектории, безо всяких там Эпиложек, родители жили бы сейчас вдвоем. И сразу испугалась. Потому что вдруг им тоже это в голову приходит? Вдруг они досадуют: не будь Грейс, смотрели бы в свое удовольствие скучные передачи по телику, читали бы скучные книжки – без риска, что со второго этажа спустится девчонка-подросток? Тут мама подняла взгляд и заговорила с Грейс без намека на недовольство или раздражение:

– Что с тобой, милая?

Не иначе вид у Грейс чудной. Конечно: стоит на лестнице, таращится. Она поспешно шагнула с последней ступеньки, вошла в гостиную, присела возле Лумиса на корточки (всего в паре футов от матери) и стала гладить его по брюху, где слегка курчавилась тонкая шерсть. Лумис вздрогнул, но, поняв, что это всего лишь Грейс, закрыл глаза и снова сонно засопел.

– Ничего.

– Мы с папой смотрим «Закон и порядок». Присоединишься?

Грейс пожала плечами. Села на пол.

– Нет, я понимаю, – начал папа. – Мы всего-навсего парочка отстойных предков…

– Но нам будет приятно, если ты побудешь с нами. – Мама потрепала Грейс по волосам. – Надо ловить момент, пока наш последышек из гнездышка не упорхнул.

– Пока ты с нами, Грейси, мы тоже вроде молодые, энергичные, – подхватил папа.

Кажется, ситуация из тех, подумала Грейс, когда родители, вроде обращаясь к тебе, на самом деле разговаривают между собой; вымученно шутят, тщатся рассмешить друг друга.

– Ладно, я с вами посмотрю, только прекратите.

Длинной своей ногой в носке папа дотянулся-таки до ее волос. Грейс вскочила:

– Пап, ты совсем, да? Пнуть меня хотел – типа, брысь?

– Ничего подобного, солнышко, папа не хочет, – заворковала мама. – Иди ко мне, садись рядышком. Ты у нас, конечно, вся из себя взрослая, да еще и водительские права скоро получишь, а только дай я тебя по головке поглажу, пока эта головка целым миром рулить не начала.

– Да-да, – поддержал папа. – Побалуй нас своим присутствием, Гусенок, – в доме престарелых его будет очень не хватать.

– Оставь пессимизм, Дэвид! – Мама подвинула папины ноги. – Давай-ка потеснись, а то ишь развалился. Освободи место для Гусенка.

В целом мире только эти двое безоговорочно, абсолютно счастливы находиться в обществе Грейс. Но нельзя ведь дружить с собственными родителями! Грейс поднялась с пола, устроилась на диване, притянула к груди колени.

Мама обвила рукой ее талию:

– Сердечко мое! Единственная из дочерей, что до сих пор прощает мне телячьи нежности заодно с сериалами о преступлениях сексуального характера.

– Спасательный круг, брошенный нам заранее, – добавил папа. – Малышке пока невдомек, что ее родители благополучно достигли дна.

Грейс сморщила нос. Не хватало, чтобы родители догадались, как ей с ними чудесно.

– Может, будем уже «Закон и порядок» смотреть, а?

Папа слегка толкнул ее локтем:

– Дипломатик ты наш. Ни минуты я не пожалел, что мы умыкнули тебя у биологических родителей.

Венди видела мужа рыдающим, бредящим, выпачканным собственными фекалиями. Ей решимости не хватало, а то бы она спросила у матери: это нормально вообще – любить с такой силой? Возможно ли, чтобы брезгливость к телесному смраду отодвигалась на второй и на третий план, чтобы нервные срывы моментально изглаживались из памяти? Нет, конечно, Венди чувствовала вонь и подавляла позывы на рвоту. Но, купая Майлза, или помогая ему усесться на унитаз, или перетаскивая в инвалидное кресло, она буквально захлебывалась от нежности. Ей казалось, она и на свет появилась с единственной целью – скрашивать его последние дни, перемещать в пространстве его почти невесомую телесную оболочку. Ребенка судьба ей не дала, зато муж – на сто процентов ее человек.

И – о чудо! – через год с лишним Майлзу заметно полегчало. Должно быть, лекарства действовали, некое волшебное противоядие освоилось-таки в его венах – Майлз снова шутил с Венди, немного поправился, уже мог в сознании досидеть до конца очередной серии «Клана Сопрано». Даже просил иногда выкатить его на террасу – в такие вечера они вместе нежились под бризом с озера Мичиган.

И неправда, что тот период – сплошной кошмар, хуже не придумаешь. В нем, в периоде, были даже поцелуи. Венди целовала Майлза в лоб – так поступала Мэрилин в их с Вайолет раннем детстве. Пробовала касаться губ, но они имели гадкий привкус – будто к трупу прикладываешься. Короче, сухие ее поцелуи (чтобы Майлз, туго соображающий от лекарств и процедур, не решил, будто его собака лижет) покрывали пространство над его веками, над сонными карими глазами.

Вот так, вот так, вот так. Лицо застывшее? Пусть. Пусть. Венди знает – он будет, внезапный трепет век; и будет их поднятие, и будет проблеск жизни в глазах. И тогда в ее груди, у сердца, прорвет плотину, захлестнет осознанием: Майлз пока здесь, с Венди, им дано еще немного времени. Его пальцы отыщут идеальное местечко – в сгибе локтя – или лягут Венди на крошечную, девичью грудь… А однажды… однажды они по старой памяти даже нашли ту самую точку, и Венди завелась с пол-оборота. Подумала: нет, не может быть, это он машинально, во сне, он сейчас руку отнимет; а может, у нее фантазия разыгралась.

– Милый, – позвала она. – Майлз! Родной мой!

Венди замерла. Майлз продолжал ее трогать, рука не обмякла. Майлз всегда умел привести ее в трепет.

– Мы с тобой? – пролепетала Венди. Фраза производила впечатление законченной как логически, так и силлабически.

– Понял. Презерватив надо надеть.

Венди отступила на шаг. Интонация – этакий пережиток асексуального периода, когда оба возвращались к жизни после Айви, когда в ходу были фразы вроде: «У тебя овуляция?», «Неподходящее время, да?», «Может, через пару дней?».

– Зачатие маловероятно, Майлз.

– Это из-за химиотерапии.

– А если оно произойдет – думаешь, я против?

– Все же лучше не рисковать. – Майлз как-то по-детски кивнул на ее живот. – Наверняка моя «химия» повлияет негативно. Поди знай, чем все обернется.

– Чем бы ни обернулось.

– И все-таки – ради будущего, – едва слышно сказал Майлз. Добил Венди этим «будущим».

Оказывается, в Майлзе сильна надежда, которую сама Венди давно оставила. Майлз рассчитывает выздороветь и стать отцом.

Ее ладонь легла ему на лоб.

– Предусмотрительный ты мой.

– Так есть или нет?

Целых два, если он о презервативах, подумала Венди, лежат в бумажнике, меж купюр и кредиток. Еще с тех времен сохранились, когда Венди не знала Майлза. А вот если он о будущем…

Вслух она произнесла:

– Еще бы.