– У него ведь гипс. Он опасается инфекции.

Неубедительно вышло. Лиза спросила, где папа, и не сумела скрыть разочарования, поняв, что папа остался дома. Тридцатью минутами ранее Мэрилин металась из комнаты в комнату, хватала все, что чисто теоретически могло пригодиться в больнице, – колоду карт, гигиеническую помаду, фонарик (он-то для чего?). Вдруг резко остановилась, вперила взгляд в мужа:

– Ведешь себя как дитя.

– Просто не хочу отвлекать внимание на себя.

– Массаж для своего эго ты не заслужил, – отчеканила Мэрилин. – Сам знаешь, что отмазка никуда не годная.

Понятно: Дэвид только так говорит, а на самом деле причины другие. Мэрилин они неизвестны, но они, без сомнения, существуют и, уж наверное, давят на ее мужа всей тяжестью, раз он так упирается. Впрочем, сейчас не до раскопок.

– Езжай одна, Мэрилин.

– Ты нужен Лизе.

– С Лизой будешь ты.

– Ты нужен мне.

– Вот если бы твой отец притащился к тебе в родильную палату, ты бы взбеленилась.

– Мой отец для меня почти ничего не значил. У тебя с нашими девочками принципиально иные отношения.

Кольнула старая обида пополам с тоской. Нахлынуло сострадание к Лизе.

– Наша дочь рожает, Дэвид. Одна, без мужа. Мы ей необходимы оба.

Сдвинуть Дэвида с места так и не удалось. И вот Мэрилин в такси с Лизой, и водитель явно восхищен Лизиным самообладанием. Лиза притихла и намертво вцепилась в поручень, а других признаков страха нет как нет.

– Все будет хорошо, родная, – прошептала Мэрилин.

Кольнуло запоздалое сочувствие к Дэвиду – четыре раза он находился при ней, рожавшей, совершенно бессильный перед ее болью. Вероятно, Лиза готова убить Мэрилин. Знакомое и понятное желание – Мэрилин и сама его чувствовала, только объектом бешеного раздражения был муж.

– Мама, ты могла бы меня и предупредить. Насчет вот этого вот всего, – произнесла Лиза. Ее малость отпустило, пальцы на поручне разжались.

Мэрилин погладила дочь по плечу. Надо мужаться.

– Что ты, милая! К чему портить сюрприз?

Резкий запах талька и антисептиков нанес удар, едва Мэрилин и Лиза вошли в родильную палату. Мэрилин больших усилий стоило устоять, не рухнуть на колени. Подавление ассоциаций ни при чем; все дело в муже. Так ли далеко то время, когда запах был Мэрилин в новинку, когда еще не сделался неотделимым от Дэвида, а значит, и от их супружеской связи? Они к нему привыкали, как пресловутые лягушки привыкают к кипятку[173]. Следующие несколько часов Мэрилин с Лизой просто не знали, как скоротать. Время тянулось в пустопорожних разговорах – например, в обсуждениях, которая из медсестер милее. Лиза дергалась и стонала – схватки становились все мучительнее.

– Может, приляжешь, доченька? – предложила Мэрилин.

Лиза отрицательно качнула головой, подошла к окну. Мэрилин потрясло, что дочь кажется одновременно огромной и по-детски маленькой, хрупкой и грозной.

Скрипа открываемой двери она не расслышала.

– Ну, как у нас дело продвигается?

Зато узнала голос – не память сработала, а некие глубинные механизмы. «И Дэвид тоже не мой пациент, он мой друг». Мэрилин обернулась – но не сразу, а будто в замедленном кино. С удовлетворением отметила, что седых волос у Джиллиан здорово прибавилось с их последней встречи, и ощутила укол совести за это удовлетворение.

Сколько же лет прошло? Минимум десять. Нет, почти двадцать. Эта женщина давно существует сама по себе, вне контекста. Иногда снится Мэрилин. Временами, когда Мэрилин досадует на Дэвида, Джиллиан напоминает о себе наяву – в моей, дескать, воле было развалить созданное тобой. Ну да, Джиллиан помогла родиться Грейс и не растерялась перед неожиданным осложнением. Но статус первоклассного гинеколога и спасительницы жизни был нивелирован дальнейшими событиями. Однажды вечером Дэвид сообщил, что Джиллиан уходит из больницы, частную практику открывает. Мэрилин удалось скрыть эмоции, но той же ночью, ближе к рассвету, она поимела Дэвида – едва за окном стало брезжить, сунула руку ему в трусы и, как ликующая валькирия, утверждала с нехарактерной яростью свои права на этого мужчину.

И вот она, извольте радоваться. Мэрилин воззрилась на дочь – мол, я жду объяснений. Лизино лицо было непроницаемым: Лиза словно глядела внутрь себя, сосредоточившись на единственно важном в данный момент деле. Эта безучастность ко всему внешнему была отлично знакома Мэрилин: и для нее в свое время (целых четыре раза) мир тускнел, делался похожим на выцветший театральный задник.

– Мэрилин! – Лицо Джиллиан выражало одну только доброжелательность. Руки уже распростерлись для объятия.

Мэрилин позволила совершиться этому объятию. Процедила:

– Джиллиан.

– А я как раз думала: пересечемся мы с вами или нет? Очень надеялась, что пересечемся.

Лиза, по-прежнему стоявшая у окна, вдруг с каким-то отстраненным удивлением провыла:

– Вот дья-а-а-вол!

Порывом Мэрилин было – броситься к дочери, обнять, перетащить на себя как можно больше физических страданий… Но все ее предыдущие аналогичные попытки Лиза отвергала взмахом руки.

– Что вы здесь…

«Что вы здесь делаете?» – определенно идиотский вопрос. «А Дэвид в курсе, что вы здесь?» – прямое выражение враждебности. Неизвестно, сколько часов Мэрилин проведет в обществе Джиллиан. Лиза застонала – с надрывным переливом, по-лошадиному, – и внимание обеих женщин мигом поменяло вектор.

– Солнышко, ты…

– Нет, – с досадой бросила Лиза.

– Вот мы и в исходной точке, – мягко произнесла Джиллиан, коснувшись локтя Мэрилин.

А Мэрилин раздирали надвое шок от столкновения со старой подругой Дэвида и ужас при виде мучений дочери. Как бы распятая между этими эмоциями, она не могла толком ни ревновать, ни сострадать.

– У Лизы все как по учебнику, – сказала Джиллиан – будто за руку Мэрилин взяла, заставила шагнуть на ту ментальную территорию, что отвечала за благополучный исход Лизиных родов. До сих пор отчеты о состоянии Лизы исходили только от медсестер.

– Лизе стойкости не занимать.

– Это у нее наследственное. – Джиллиан стиснула руку Мэрилин пониже локтя. Раньше она такой липучкой не была. – Лиза, как вы?

Третья дочь Мэрилин, возвращенная в бренный мир передышкой между схватками, выгнула спину, качнула головой и опустилась на кровать.

– Что за нелепица – жизнь человеческая, верно, солнышко? – выдала Мэрилин.

– Вы совершенно правы, – отреагировала Джиллиан, даром что обращалась Мэрилин вовсе не к ней. – Дэвид, я полагаю, скоро приедет?

Мэрилин похолодела. Что, если Джиллиан до сих пор любит ее мужа? Ну или больше не любит, но любовь оставила неизгладимый след в ее душе? И надо же было им снова столкнуться, надо же было Джиллиан вторгнуться в семью Мэрилин – пусть и по Лизиной просьбе.

– Дэвид недавно перенес инфаркт. Он пока не может… присутствовать при столь волнительном событии, – отчеканила Мэрилин.

– Пожалуйста, доктор Ливин, осмотрите меня. Хочу знать, когда все закончится, – произнесла Лиза прежде, чем Джиллиан отреагировала на новость о Дэвиде.

Мэрилин взглянула на дочь с благодарностью. Глаза ей заволокло слезами, эмоциональный всплеск заслонил нынешнее положение вещей. Она держала Лизину руку, между тем как судьба семьи в очередной раз находилась в руках Джиллиан.

Поразительно, как тянется время, если роды не у тебя самой. Четыре раза на памяти Мэрилин часы удлинялись до бесконечности и сжимались, словно все происходило в другом измерении. Хорошего мало; но едва ли не хуже – теперешний застой, когда таращишься на закатное солнце (заклинило его, что ли, над горизонтом?), когда отмечаешь, как по доле миллиметра садится батарейка в мобильнике, когда во рту кисло, в животе урчит, а глаза режет от недосыпа. Вдобавок Лиза раздражается все больше и больше: «Мам! Ну что ты стоишь над душой?» После этой фразы Мэрилин выскользнула в коридор. В любом случае надо позвонить Дэвиду, ведь пока она отделывалась краткими, строго по делу, текстовыми сообщениями, все откладывала разговор как таковой. Чуть раньше и она, и Дэвид получили эсэмэски от Венди: Джона нашелся.

– Привет, милая, – послышалось в трубке. – Ну как там дела?

Жизнь у них бурная – если не шквал невзгод, то лавина блаженства. Сейчас, похоже, они с Дэвидом как раз выплыли, все налаживается: один внук на подходе, другой, пропавший, обнаружен невредимым. А Мэрилин трясет, и на маскировку гнева нет сил.

– Расширение семь сантиметров, – процедила она.

– Вот как! Это очень хорошо…

– Джиллиан демонстрирует повышенное внимание. Как это ей свойственно, – выпалила Мэрилин.

Повисла пауза.

– Боже! – выдохнул Дэвид, и Мэрилин показалось, она слышит, как работают шестеренки в его мозгу. – Мэрилин, я… мне очень неловко… Совсем из головы вылетело…

– Значит, ты был в курсе. Ты знал, а от меня скрыл.

– Нет, родная, что ты! Я просто… я собирался тебе сказать, но тут как навалилось – Джона, потом Райан. Всего ведь не упомнишь. Лиза – она хотела наблюдаться у доктора, который… которому больше известно о нашей семье. Чтобы понимал – как бы это выразиться? – что порой встречаются… гм… подводные камни.

– Мы же не «Семья Мэнсона»![174] Страшных тайн не храним, и…

– Я хотел помочь Лизе, дорогая. Мне казалось, ты обидишься, я все выбирал подходящее время, но проблемы… они ведь просто сыпались на нас, а потом и вообще…

Дэвид осекся, но заминка сама по себе напомнила Мэрилин о недавнем шторме – мощном, мощнейшем из всех, что им выпали. Дэвид в этой самой больнице, тремя этажами ниже, в отделении интенсивной терапии. Мэрилин потерла переносицу:

– Я сердита не столько на Лизу, сколько на тебя. Ты от меня скрыл насчет Джиллиан и к тому же выдумал этот параноидальный бред про микробов в гипсе. По твоей милости я оказалась застигнута врасплох.

– Я восстановился далеко не на сто процентов, – начал Дэвид полушепотом (деталь, что уже сама по себе свидетельствует об унынии). – Куда мне сейчас находиться при роженице? Процесс затянется бог знает насколько! И толку от меня ни малейшего. Повторяю: я не прежний и прежним вряд ли стану. (Можно только догадываться, чего стоило Дэвиду такое признание; остается восхищаться его мужеством). На Лизину долю уже и так достаточно бед выпало. Незачем ей омрачать счастливое событие беспокойством о немощном отце.

– Любимый! – вырвалось у Мэрилин. В следующий миг она подняла глаза: по коридору прямо к ней шла Джиллиан.

– Прости, что не сказал тебе. (О забывчивый ее, рассеянный муж!). Хочешь – верь, не хочешь – не верь, а только у меня и правда из головы вылетело.

– Ты прощен, – сказала Мэрилин. – Степень твоего маразма обсудим позже, когда я приеду домой.

– Поцелуй за меня Лизу. Передай ей, что я ее люблю.

– Хорошо.

– И себе передай то же самое.

Мэрилин улыбнулась. Между ней и Джиллиан оставалось не больше фута.

– И ты так же сделай.

– Извините, если помешала, – произнесла Джиллиан, когда Мэрилин завершила разговор.

– Не помешали.

– Я вам кофе приготовила. Впереди долгая ночь.

– Кофе? Спасибо. – Мэрилин взяла чашку, отхлебнула и поморщилась – кофе был сладкий.

– Вы без сахара пьете? Я не знала. Старая привычка. В подобных ситуациях я уже давно полагаюсь на кофеин и сахар. Это у вас первый?

– Кто первый?

Джиллиан улыбнулась:

– Да внук же!

– Нет. У меня… В смысле, у Вайолет двое мальчиков. Точнее, трое. – Мэрилин замялась. – Эли с Уоттом еще малыши. А Джоне… Джоне на днях стукнуло шестнадцать.

– Да когда же вы успели обзавестись шестнадцатилетним внуком?

– Это долгая история. В нашей семье сейчас… все несколько сумбурно.

– Я очень сочувствую Дэвиду. Я не знала; правда не знала. В каком он состоянии?

– Идет на поправку. Только медленно. С точки зрения физиологии – стабилен. Он дома. Передвигается самостоятельно. Но, по-моему… по-моему, он еще не отошел от шока. Боже! Сам факт, что мы смертны, ужас наводит, не так ли? – Горло перехватило – к этому Мэрилин готова не была.

– А я, знаете ли, внушаю себе, будто для человека главное – родиться. Правда, самой возможностью такого внушения я обязана своей специализации. Вот когда оценишь ее плюсы. Хотя, призна́юсь, с каждым годом верится все слабее; старость на подходе.

– Помню, вы казались мне на диво молоденькой.

– То есть с этого момента вокруг да около не ходим? – рассмеялась Джиллиан.

– Что вы! Я и не думала язвить. Просто раньше я воспринимала вас почти как ровесницу моим старшим девочкам. А ведь вы… в смысле, мы с вами принадлежим к одному поколению. Разница лишь в том, как сладывались наши судьбы. Кстати – что у вас вообще? В жизни?

– Все отлично. Я здорова. Я при деле. У меня две буйные немецкие овчарки. Что до радости, ее не через край, но и тотального дефицита не ощущается.

Мэрилин была потрясена. Не откровение, а медицинский отчет. И в то же время ее кольнула зависть. Как четко, без лукавства перед слушательницей и собой Джиллиан умеет разложить по полочкам составляющие своего довольства. Никаких «разве что», «вот только» и «мне бы еще» – этих сносок в контракте с судьбой, напечатанных мелким шрифтом.

– А я вас с Дэвидом время от времени вспоминаю, – продолжала Джиллиан. – И девочек ваших тоже. Я совершенно уверена: мои требования к отношениям столь недостижимо завышены потому, что я насмотрелась на вашу семью.

Мэрилин качнула головой:

– Вот как? Только на самом деле мы вовсе…

– Ваша Лиза просто удивительная. Что за характер! – Джиллиан тактично сменила тему.

И тут же раздался Лизин голос:

– Доктор Ливин!

Джиллиан оставила чашку на каталке. Мэрилин последовала ее примеру.

– Вы правильно сделали, что сахару в кофе положили, – пробормотала она, спеша за Джиллиан в родильную палату.

Ничего себе – загнула про завышенные требования; тут впору снова напрячься. Но сама Джиллиан, судя по всему, уже не помнит о своем откровении, как не слышит она и благодарности за сладкий кофе, ибо переключилась на новую задачу.