Венди занималась барре-фитнесом, когда зазвонил сотовый, прикрепленный к ее топу. Венди прервала упражнение и нажала «ответить».

– Венди?

От этого голоса сердце замерло, и пауза была ненормально долгой. Господи Иисусе!

Венди выскользнула из спортзала в холл:

– Где ты, черт возьми? Куда вообще пропал?

Наконец-то можно выдохнуть, фигурально выражаясь. Можно забыть о браваде, с какой внушала родным: мальчик, мол, непременно позвонит, дайте ему время. Интонацией, подбором слов показать самому мальчику, в каком кошмарном напряжении она, Венди, пребывала с тех пор, как узнала от Грейс, что Джона заглянул – и скрылся.

– Я… я тут в одной… тюрьме.

– Тебя в тюрьму посадили?

– Не посадили, а просто привезли. В смысле, это место, где я нахожусь, – да, тюрьма. Только я не заключенный.

– Не будь я так рада, что ты жив, я бы тебя придушила.

– Они говорят, кто-то должен меня забрать. Я уехал на машине Дэвида, но назад мне так нельзя.

– Как тебя угораздило влипнуть, Джона?

– Задняя фара вышла из строя, вот полицейский и стопорнул меня на трассе. Простите, Венди. Я не знал, что так получится.

– Вот интересно, на что ты рассчитывал, когда угонял джип? Как тебе еще удалось до Орегона добраться – без водительских прав? Думал, проскочишь? Все кругом лохи, не тормознут малолетку? Мысль о тюрьме тебя вообще не посещала?

– Что вы все тюрьма да тюрьма? Вам смешно, да?

– Ну еще бы! Я просто в восторге! Мой племянник умудрился чуть ли не всю страну проехать, а попался из-за дурацкой задней фары.

– Венди…

– Где эта твоя тюрьма находится?

– Как бы в Монтане.

– Что значит «как бы»? В Монтане или нет?

– Да.

– И как тебя туда занесло?

Голос Джоны сделался еле слышным:

– Я растерялся. Сначала думал в Канаду податься, а потом сообразил – я ж без документов…

– Господи, час от часу не легче. – Венди вздохнула. – Сам-то ты в порядке? До утра можешь в этой самой тюрьме… посидеть? Разрешат тебе? Я вылетаю ближайшим рейсом.

Венди слышала: на другом конце линии что-то говорят, но слов не различала. Наконец Джона прорезался:

– Тут офицер хочет сказать вам пару слов.

Венди закрыла глаза, прислонилась к стене. Жар, который по ее жилам разливается, – он как-то связан с материнской тревогой? Страх за чужую жизнь вперемешку с желанием разрыдаться от облегчения, а также с синдромом выжатого лимона – имеет ли он что-то общее с родительской любовью, неважно, к родному сыну или нет?

– Дай ему телефон, Джона. И ради всего святого, ни шагу из этой твоей монтанской тюрьмы. Я уже лечу.

Дэвид упирался, но жену не переспорил. Пока что, временно, их спальня будет в гостевой комнате на первом этаже – так решила Мэрилин.

– У меня ведь не ноги сломаны, – ворчал Дэвид.

А в первый раз указал на данное обстоятельство, когда жене взбрело усадить его в кресло-каталку, чтобы вывезти из больничных стен. Оба раза Мэрилин сделала по-своему.

И вот он сидит в мягком кресле, которое она притащила из гостиной, и глядит в окно. Преданный Лумис свернулся у ног, боль в плече трансформировалась в зуд. Теперь Дэвиду понятно, что имела в виду восьмилетняя Вайолет, жалуясь: «Ужас как чешется, папочка» (она упала со шведской стенки и сломала запястье). В груди почти не болело, но остался некий дискомфорт. Иными словами, Дэвид был сам не свой. Аппетит все не возвращался, а это значило, что энергичность – в разы ниже против прежнего. Отсюда уже вытекало безразличие к занятиям типа мытья. Результат – сальные волосы и щетина, жесткая, хоть сковородки отчищай. Одевание превратилось в пытку, и Дэвид целыми днями носил махровый халат. В таком виде он бы никому на глаза не показался. Однако ни капли жалости к себе Дэвид не чувствовал. Наоборот – злился на себя. Подумать только, мальчик (уже неделю о нем никаких вестей) стал вынужденным свидетелем его позора. За годы врачебной практики при Дэвиде ни один пациент не свалился с инфарктом. А мальчику пришлось наблюдать весь процесс, да не с посторонним человеком, а с родным дедом. Дэвид поежился, и сразу дало о себе знать плечо – отозвалось болью, но не той, которую он игнорировал несколько месяцев, а новой – от удара о землю.

– Милый!

В комнату вместе с Мэрилин ворвался запах мороза. Поднос с чашкой чая и тостиком был водружен на стол. Последовал поцелуй в макушку.

– Знаешь, Роты купили снегодув. Подержанный, марки «Замбони». Допотопный, короче. – Мэрилин уселась на подоконник. – Так вот, Дэн очистил нам подъездную аллею и основные дорожки.

Разумеется, Мэрилин не нарочно соль на рану сыпала. А все же ей следовало бы помнить, что Дэвид обожал орудовать лопатой и что теперь он этого удовольствия лишен. Она взяла с тумбочки контейнер для таблеток – большой, со множеством отделений, как у престарелых пациентов Дэвида. В каждом отделении была целая пестрая коллекция. Дневную дозу Мэрилин выложила на стол перед Дэвидом:

– Воды принести или чаем запьешь?

– Чай сойдет. – Дэвид проглотил таблетки, спохватился и сказал: – Спасибо, малыш.

Мэрилин улыбнулась, отвела волосы с его лба:

– Как насчет хорошенько помыться, а? Сегодня мороз – вот и погреешься, расслабишься.

Если абстрагироваться от инфантилизации, которую применяла к нему Мэрилин, Дэвид сильнее всего досадовал на ее постоянное присутствие. Он не сразу осознал, что жена неизменно материализуется, когда ему надо принимать лекарство, что по часам кормит его безвкусными диетическими блюдами, что бодрым голосом читает ему в постели наиболее интересные выдержки из газет.

– Тебе отпуск дали, Мэрилин? – спросил он. – И с какой формулировкой? «Реактивной жене – по уходу за одноруким мужем»?

Мэрилин ответила, избегая смотреть на Дэвида:

– Нет. Просто я назначила Дрю своим замом.

– Что?

– Так проще во всех отношениях. – Мэрилин подняла взгляд, устало улыбнулась.

– Ты закрыла магазин? – Под ложечкой засосало от дежавю. – Погоди, Мэрилин. Я не нуждаюсь… В смысле, ты не должна. Я тебе не позволю.

– Дело сделано, Дэвид. – Она чмокнула его в плечо. – Вернусь на работу, когда ты полностью поправишься. Когда снова сможешь по деревьям лазать.

С этого разговора Дэвид привык, что жена всегда при нем. Труднее было привыкнуть к ее опеке.

– Сначала душ. – Мэрилин будто озвучивала некий план на день. – А потом проветримся. Съездим в супермаркет. Или в кинотеатр. Ты как насчет фильм посмотреть?

– Настроения нет.

– Видишь ли, – заговорила Мэрилин неестественно бодрым тоном. Поднялась, стала застилать постель. – Настроение не всегда появляется откуда ни возьмись. Порой нужен стимул. Что-то вроде пинка. Вот примешь душ, разогреешься. Станешь чистенький, свеженький – тогда мы с тобой и…

– Ради Христа, Мэрилин, не сюсюкай со мной! Я тебе не дошколенок!

Она как склонилась заправить под матрац край простыни, так в этой позе и застыла.

– Прости, – сказал Дэвид, не чувствуя, впрочем, за собой серьезной вины.

– Нет, требование вполне законное. – Мэрилин откашлялась и стала разглаживать покрывало. – Просто мне нелегко говорить с тобой как со взрослым, пока ты ведешь себя словно капризное дитя. И это дитя ну никак не отождествляется у меня с моим милым мужем.

– Послушай, Мэрилин, не надо на меня обижаться. Это несправедливо.

– Я нисколько не обижаюсь. – Мэрилин произнесла эти слова с такой милой простотой, что Дэвид буквально опешил. Она встала так, чтобы глядеть ему в лицо. – Мы ведь друг для друга живем, Дэвид. Сейчас магазин для меня далеко не на первом месте. Ты во мне нуждаешься, я тебя люблю, и нет ничего важнее, чем твое выздоровление. Ты бы ради меня так же поступил, правда?

– Разумеется.

– Меня только возмущает, что ты упрямишься, не желаешь взглянуть на вещи под другим углом.

– Я мог умереть, – вырвалось у Дэвида. Впервые он озвучил эту мысль.

Мэрилин взяла его за обе руки:

– А ты выжил. От этого факта и надо плясать. Ты со мной, ты дома, и прогнозы самые благоприятные. Я просто стараюсь облегчить и ускорить процесс твоего выздоровления.

Дэвид медленно втянул носом воздух. Руки Мэрилин излучали восхитительное тепло. Кажется, никто в мире не способен увидеть плюсы в ситуации, постигшей Дэвида, – одной только Мэрилин это под силу. Процесс выздоровления как причина радоваться жизни, находить новые занятия – наслаждаться, короче.

– Спасибо, – сказал Дэвид.

Мэрилин улыбнулась, снова пригладила его волосы:

– Не благодари. Мы совершенно свободны – подумай, впервые в жизни, да еще оба разом! По-моему, принимать ситуацию как должное с нашей стороны просто преступно.

– Знаешь что? Я дозрел до поездки в супермаркет.

– Ах ты мой искатель приключений! – Мэрилин поцеловала его в губы.

– Но с одним условием: в душе будем мыться вместе.

В это мгновение раздался звонок, и Мэрилин шагнула к телефону, бросив:

– А вот это мне нужно хорошенько обдумать!

Лизиным первым словом было «Дэвид». Не «папа», как у Венди, и не «мама», как у Вайолет, а «Дэвид» – эти два четких слога ее улыбчивый ротик произнес за ужином. Родители в тот период по вечерам цапались (причина взаимного раздражения – нехватка денег и времени, кредиты и теснота), но Лиза пролепетала «Дэвид» – и ссора была забыта, напряжение последних месяцев снято. Папа и мама переглянулись и расхохотались.

Каким будет первое слово Лизиного малыша? «Отчаяние»? «Несправедливость»? «Экзистенциальная апатия»? Или «мрак» – коротко и ясно? Вот такие теперь развлечения у нее, брошенной, – сидя на террасе, дивиться огромности своего живота и своего одиночества. О том, что последнее не абсолютно, ей периодически напоминают глухие толчки. Ребенок дорос до таких размеров, когда акробатикой в материнском чреве уже не займешься.

«Я – дочка Дэвида и Мэрилин» – так Лиза иногда представлялась друзьям семьи. Ее ребенку произносить нечто подобное не светит. «Я – Соренсон-Маркс, – скажет Лизино дитя. – Только мои родители не женаты. Лиза Соренсон и Райан Маркс пытались жить вместе, да ничего у них не вышло».

Лиза хотела сесть иначе, но под грудиной будто сжался стальной кулак. Дыхание перехватило на полминуты, не меньше. Стало тепло и мокро, пошел резкий запах. Закапало на пол; определенно, жидкость сочилась из ее тела. Гадость. Лиза докатилась до животного состояния – когда? Как? И вообще, рано ведь. Еще несколько дней у нее точно в запасе. Господи, боль-то какая! Главное, взялась ниоткуда. Себя пожалеть уже нельзя, что ли?

Блин, она таки рожает.

Подступила тошнота. Вспомнился тату-мастер Дирк: мускус его подмышек, игольные тычки, четыре балла боли по десятибалльной шкале. Наивная девочка Лиза. Вот бы папа был рядом; вот бы все переиграть. Лиза дотянулась до телефона, набрала номер.

– Мама? – («Я – дочка Дэвида и Мэрилин». Далеко не всем везет так, как Лизе). – Мамочка, ты мне нужна.