Подчеркнуть, даже выпятить свое положение – первую беременность – стало для Венди основной задачей. Шопинг в помощь; отныне пусть каждая вещь кричит на весь свет о бесценном плоде чрева ее и о предстоящих ей крестных муках. Плюс что-то принципиально новое – любовь к собственному телу. Неужели это Венди в недалеком прошлом голодовками чуть не вогнала себя в гроб? Неужели это она сейчас упивается своей округлостью, восторженно изумляется репродуктивным возможностям своего организма? Каждый вечер она включала малышу записи Брамса и Дэвида Боуи. Она изобретала безопасные позы для секса и примкнула к сообществу «Пешком в материнство», чтобы по четвергам, вразвалку преодолев смехотворно короткий отрезок Пятьдесят седьмой улицы, зависнуть в кафешке и под декофеинизированный макиато на цельном молоке обсуждать методики быстрого засыпания.

Вайолет от Венди отдалилась – факт объяснимый. Попереживала после родов, а потом хоп – и скорбь как рукой сняло, и Вайолет, одержимая первокурсница, снова вся в учебе. Не слишком полезны для здоровья такие крайности, по мнению Венди. Чуть позже нарисовался бойфренд – некто Мэтт, затворник и зубрила, под стать самой Вайолет. Короче, сестра стала в точности такой, как до беременности: целеустремленной, энергичной, упрямой, без намека на нежную ранимость, которую демонстрировала у них с Майлзом в доме. Словно и не было того года. Впрочем, сама Венди в ликовании, в предвкушении скорого счастья почти не скучала по сестре.

А потом случилось. На сроке ровно тридцать недель (ребенок размером с тыкву-баттернат) Венди проснулась не от активных брыканий дочери (на тот момент они знали, что это девочка, Айви Эйзенберг). О нет, Венди разбудила непривычная, полная стагнация в животе. Она всполошилась, ощупала живот, растолкала Майлза, позвонила врачу, на грани истерики повторяла: «Не знаю, откуда я это знаю, а только что-то не так». Майлз вызвал такси, повез Венди в клинику «Прентайс», где ей было сказано, что сердцебиение плода не прослушивается. Дальнейшее осталось подернутым мутной дымкой – Венди силилась все забыть. Но эти потуги, конечно, не дают гарантий, память удерживает эпизоды один другого гаже будто нарочно – чтобы Венди в самые темные времена извлекала их из анналов. Ибо как еще почтить память деточки? Только упившись собственной болью.

Было решено спровоцировать схватки. Венди подключили к целому набору мониторов, отображающих что угодно, кроме сердцебиения плода. Тогда-то шок потеснился и до Венди стало доходить: у Айви нет пульса, следовательно, сердечко ее не работает, потому что девочка умерла – да, прямо во чреве, внутри самой Венди. Осознание было подобно агонии. Венди вывернуло какой-то желчью прямо на одеяло, и тут же ей что-то вкололи, и начались схватки – пошли на штурм разом, без предупреждения, бешеными волнами. И Венди стало не до скорби и не до слез – все ее силы, моральные и физические, уходили на выталкивание, на исторжение.

Майлз повторял: «Давай я позвоню Дэвиду и Мэрилин». Венди сказала: «Сначала позвони Вайолет». Смутно сквозь боль она слышала обрывки голосового сообщения Майлза на телефон сестры: «Было бы очень хорошо, если бы ты приехала», «Не уверен, что…», «Палата № 249, там над дверью знак…»

Волна агонии откатилась, дала возможность откинуться на подушку.

– Что еще за знак на двери? – спросила Венди.

Майлз присел рядом, взглянул ей прямо в глаза, взял за руку:

– Это чтобы… чтобы посетителям сразу, еще в коридоре, было ясно: в этой палате происходит… словом, здесь пациент… в особом состоянии. Боже, что я несу! Я хотел сказать… Венди, родная!

И он заплакал, ее муж, заплакал при ней впервые. Он не прятался от ужаса искусственных родов. Он осиротел, как и Венди, – Айви была и его дочерью тоже. Он, готовый ради Венди на все, в данной ситуации был бессилен.

– Господи, вот кошмар! Венди, я… Я не знаю, как ты это выдерживаешь. Прости, что не разделяю с тобой физические страдания.

Несколькими часами позже (схватки все продолжались, врач и медсестры неоднократно предлагали обезболивающее, Венди отказывалась наотрез – она должна быть в сознании, боль – ее союзник) Майлз стал настаивать: давай все же позвоним твоим родителям. Венди согласилась с условием: ладно, пусть они будут в курсе, но чтоб не вздумали приезжать в больницу. Нечего им тут делать, пока не закончилось вот это вот. При Венди, кроме Майлза, должна находиться одна только Вайолет; только ее присутствие мало сказать желательно – жизненно необходимо. Но Вайолет до сих пор даже не перезвонила, хотя Майлз наговорил ей кучу голосовых сообщений.

Венди – на четвереньках, колени широко раздвинуты. Давление на шейку матки резко усилилось, там, внутри, что-то твердое, крупное, круглое. Детская головка. Вопль, схожий с лошадиным ржанием, вырывается из груди; он, гортанный, без пауз, неподвластен ни разуму, ни голосовым связкам.

– Где она, Майлз? Где?

Майлз как раз вошел – он из коридора звонил Дэвиду и Мэрилин. Приблизился, стал массировать Венди спину. Она оттолкнула его.

– Твои родители просили передать, что любят тебя и приедут, как только ты позволишь. Вайолет готовится к экзамену по юриспруденции. В книжках закопалась. Твоя мама пытается до нее дозвониться.

На этом слове и Вайолет, и связанные с ней надежды были вытеснены всепоглощающей физиологической потребностью.

– Майлз, кажется, мне надо… Скажи врачу, что я… Блин!

Что схватки как таковые – еще не самое кошмарное, Венди поняла на следующем этапе. Тужась, она прикидывала (конечно, когда вообще могла осознавать что-нибудь, помимо адского пламени в промежности), как вели бы себя врач и медсестры, если бы она выпихивала из чрева живого младенца – доношенного, без патологий? Такого, как у Вайолет? Врач, который принимал роды у ее сестры, знал, что ребенка отдадут в приемную семью, – а все-таки был ласков и дружелюбен, неумелыми своими шутками пытался вытащить Вайолет из тисков агонии, подбадривал фразочками типа: «Вы почти-почти справились» и «Последнее усилие – и ваш красавчик появится на свет». Будто спортивный азарт пробуждался в сердце Вайолет – даром что с самого начала и «спортсменке», и «зрительнице» было ясно: после кратковременного пребывания в родильной палате «приз» из их судеб исчезнет. А гинекологиня, которая пользовала Венди, была мрачнее тучи, ни словом, ни жестом не намекнула, что в родовом канале находится человеческое существо. Для этой твари маленькая Айви была объектом, куском плоти, а не чудесной девочкой, которой просто не повезло, которую вытолкали в широкий мир без единого шанса в этом мире укрепиться. Несправедливо, господи, как несправедливо – отнять все разом, наказать ни за что ни про что. Венди старалась, береглась, правильно себя вела – а толку?

Когда тельце Айви было наконец исторгнуто, Венди ждала: вот сейчас ее деточка закричит. Даже воспрянула. Наверно, это на инстинктивном уровне заложено в людях – ждать крика новорожденного. Венди казалось, напряглись, оживились все присутствующие. Младенческий крик стал бы доказательством: ужасы целого дня позади, это была проверка для Венди – готова ли она к материнству? И Венди ведь справилась, разве нет? Прошла тест с блеском – мужественно отказывалась от ледышек на область крестца, от мятных пастилок, от дополнительных подушек, от анаболиков и даже от моральной поддержки собственных отца с матерью. «Я готова к твоему появлению, – мысленно обращалась она к маленькой Айви. – Посмотри – я готова на все сто».

– Майлз, она… Не может быть. Подождем еще.

– Я тебя люблю, – прошептал Майлз, приникнув к виску Венди.

– Но как же… но ведь я… Господи! О господи!

Зубы стали выбивать дробь, паника нарастала. Гинекологиня тем временем взяла младенца на руки и, удерживая нарочно низко, чтобы Венди не было видно, произнесла:

– Майлз, хотите разрезать пуповину?

– Родная, ты согласна? – спросил Майлз.

Венди не ответила. Почувствовала, как Майлз встает с места.

Потом несколько часов кряду они с Майлзом по очереди баюкали свою мертворожденную дочь. Особый знак на двери явно был заменен – в палату заглядывали все, кому не лень, порой без стука. Венди изумлялась: до чего легонькая ее Айви и как при столь ничтожном весе дитя может быть столь совершенным. Вполовину меньше сына Вайолет, Айви оформилась полностью – тончайшие веки, прозрачные ушки, коленочки, миниатюрнее которых Венди наблюдать не доводилось.

– Любовь моя, нам скоро надо будет… Ты готова?

– К чему? – Венди спросила – и вздрогнула от собственного голоса.

Майлз обнял ее:

– К тому… к тому, чтобы… проститься с ней, родная.

– Меня сейчас вырвет, – пробормотала Венди, словно это был самый логичный ответ.

Майлз дернулся, подвинул урну. Венди выворачивало долго и жестоко едкой пенистой желчью – матка была уже опростана, внутри вообще ничего не осталось.

Помнить дальнейшее Венди себе запретила. Врач в дверном проеме, медсестра, берущая ее за локоть, – все расплылось, остались только животный вой и потрясение: впервые объятия Майлза не утешают. Когда и как Айви у нее забрали, в какой момент она рявкнула на гинекологиню, предложившую сделать фото дочери, в каких выражениях попрощалась с Айви – эти эпизоды восстановлению не подлежали.

Потом Венди уснула. Когда проснулась, Майлза рядом не было, зато возле кровати, держа ее руку, сидела Мэрилин.

– Здравствуй, доченька, – произнесла она.

– Привет, – эхом отозвалась Венди. Уловила страх в собственном голосе.

– Майлз домой поехал, родная. За твоими вещами, – сообщила Мэрилин.

Венди не сразу поняла: какие вещи? Зачем? Ей вообще больше никогда ничего не понадобится. Что там Майлзу вздумалось тащить в больницу?

– Я тебя люблю, родная, – прошептала Мэрилин. Вытянула руку, отвела волосы у Венди со лба.

– А папа тоже здесь? – спросила Венди.

Мать вздрогнула:

– Да. Он никак припарковаться не может по-нормальному. Скоро придет. Как ты себя чувствуешь? Майлз сказал, тебе вкололи морфин. Может, попросить новую дозу?

Венди покачала головой. Майлз дал согласие на морфин – да как он мог? Почему решил за Венди? Отныне боль станет ей подругой – посредством боли Венди будет чтить крошечного человечка, которого не сумела ввести в этот мир. Айви уже нет во чреве, но на ее месте не пустота, а литейная печь, и гасить пульсирующий огонь – кощунство.

– Я бы с радостью все это у тебя забрала, – без лишнего пафоса сказала Мэрилин.

Странная фраза, мрачно-поэтичная. Чуть изменить модуляцию – проклятие получится вместо провозглашения жертвенной материнской любви.

– А почему Вайолет не пришла? – спросила Венди.

Мэрилин поправила на ней одеяло:

– У Вайолет через несколько месяцев экзамен. На нее нашел учебный бзик; ну ты знаешь, какова она тогда. Я пыталась дозвониться, но пока не преуспела.

Экзамен, да еще через несколько месяцев! Учебный бзик! Хорошенькая отмазка! Будто речь идет о пустяке, о пропуске воскресного обеда на Фэйр-Окс, к примеру. Венди ждала Вайолет, ее одну хотела видеть рядом. Пусть бы Вайолет была с ней в такси – вместо Майлза. Пусть бы заступилась за нее перед гинекологиней, прошипела бы этой стерве: «А нельзя ли поуважительнее с пациенткой?» – потому что ведь Вайолет без пяти минут юрист и сечет в таких вещах. Пусть бы она баюкала Айви.

Венди рассчитывала на сестру с самого начала, но к десяти вечера, когда Вайолет наконец-то нарисовалась в дверях – запыхавшаяся, раскрасневшаяся, со страдальческой миной, – Венди перегорела. Ни говорить с сестрой о чем бы то ни было, ни даже смотреть на нее не могла. Думала: ишь, соизволила явиться. Ворвалась – будет сейчас нездешним светом, черствой своей жизнерадостностью озарять это прибежище тоски, эту палату, самое оснащение которой, самый факт, что она – персональная, намекает на садистские наклонности судьбы.

– Привет, – протянула Вайолет с готовым слезливым сочувствием. – Венди, мне очень, очень жаль! – Вайолет подвинула стул, села, исполненным нежности жестом заправила Венди за ухо прядь волос. – Извини, что я так поздно. Я раньше не могла.

– Пустяки, – бросила Венди. – Вообще необязательно было напрягаться.

Такую она выбрала стратегию, ухватилась за нее с отчаянностью: отрицать кошмар произошедшего. Потому что другого ничего не остается.

– Что ты, Венди! Разве я бы тебя не навестила?

Вайолет принялась гладить ей запястье. Венди внутренне содрогалась от отвращения. Расселась тут – хоть бы плащ сняла! Ерзает – уж конечно, за больничными стенами ее ждет кое-что поинтереснее хлопот с сестрой.

– Я сейчас Майлза видела в коридоре.

Вот зачем она это сказала? Глупо же.

– Майлз вышел покурить, – пояснила Венди. – Сейчас вернется. – Она легла на другой бок, лицом к окну, чтобы не смотреть на Вайолет, и добавила: – За сигарету я готова капеллана грохнуть, честное слово.

Вайолет покосилась на дверь:

– Погоди, сейчас организуем. Идти сможешь? Если что – на меня обопрись. Плащ мой накинь.

Руки Вайолет были сложены на груди, и Венди вдруг увидела: на левом безымянном пальце поблескивает колечко. Вайолет перехватила ее взгляд и сунула руки в карманы. Значит, пока Венди страдала, по миллиметру продвигаясь к завершению едва ли не худшего дня в своей жизни, Вайолет обручилась!

– Не получится выйти. Мне нельзя.

Выходить из палаты Венди никто не запрещал. Дело было в другом. Больничная койка – единственное место в предметном мире, которое Венди хоть и недолго, но делила со своей деточкой. Встать, покинуть это гнездо так скоро после… нет, ни за что! Второй момент: Венди не представляла, куда, в какое больничное крыло унесли Айви; куда уносят таких, как ее дочь.

– Господи, Вайолет, думаешь, это так вот просто? Тут же больница!

– Ой, прости. До чего же я невнимательная! Я просто пыталась… И правда, дурацкое предложение.

Ничего подобного. Предложение было замечательное, и притом от души. Венди даже подумала, не пойти ли на попятную, не сказать ли «Окей, давай плащ» (который, скорее всего, оказался бы ей мал), не шмыгнуть ли в коридор, а оттуда – на пожарную лестницу и не выкурить ли сигаретку с милой своей, заботливой, идеальной сестрой. Венди досада взяла – сестра так легко повелась, даже азарт пропал. Уму непостижимо: Вайолет, упрямая и на редкость волевая, при Венди делается податливой, как воск. Гм, почему тогда Венди злится? Она же близка к цели! Ибо от начала времен главная цель каждой женщины, у которой есть сестра, – эту самую сестру подчинить своей воле.

Ну да, Венди известно, как надо себя вести. Но фишка-то в том, что всего важнее триумф над сестрой. Главная составляющая сестринских взаимоотношений – победа. Дела Венди на данный момент из рук вон плохи – почему бы не воспользоваться единственным козырем, тем более что это труда не составляет?

– Иди домой, Вайолет. Незачем тебе здесь торчать.

Вайолет сникла.

– Ты серьезно? – Она прикусила щеку. – Венди, я примчалась, как только смогла. Мы с Мэттом вместе… – Вайолет осеклась. – В общем, я домой вернулась, автоответчик прослушала – и скорей к тебе. Если бы я раньше узнала, Венди. Мне очень жаль, что я не узнала раньше.

– Да нормально все. Иди уже.

«Проваливай, да поскорей. А то я сейчас разревусь».

Вайолет побледнела:

– Как скажешь. Но я и остаться могу, если тебе так лучше. Если ты не против.

– Это лишнее. Со мной – Майлз.

– Ну если так… – Вид у Вайолет будто ей влепили пощечину. – А я-то хотела с тобой побыть, Венди.

Нет уж, пострадавшей стороной Вайолет не станет – Венди этого не допустит.

– Спасибо, что заглянула. Но, знаешь, я только что исторгла мертвого ребенка, и мне как-то не до общения.

Глаза Вайолет были полны слез, но все же она склонилась над Венди, обняла ее. Венди будто окаменела, на объятие не ответила.

– Ты звони, Венди, обязательно звони. Я ждать буду, из дома – ни ногой, слышишь? Может, нужно что-нибудь?

– Ничего мне не нужно в этом гребаном мире – вообще ни единая хрень.

Вайолет стала завязывать пояс плаща. Справилась, шагнула к двери:

– Я тебя люблю, Венди.

«Убирайся! Катись отсюда».

На пороге Вайолет снова обернулась и выдала:

– Ничего хуже и быть не могло. Я тебе очень сочувствую.

Венди дождалась, пока закроется дверь; разрыдалась не прежде, чем услышала легкий щелчок.

В больницу еле тащились – центр Чикаго задыхался в пробках. При каждой вынужденной остановке Дэвид стискивал руку Мэрилин, она же, глядя не на него, а в окно, то втягивала щеки, а то принималась бессознательно тереть мужнину ладонь.

Как Мэрилин радовалась все эти месяцы! Дэвид, конечно, и сам радовался, но Мэрилин дождаться не могла рождения внучки. Иных женщин от одного слова «бабушка» коробит – но только не его жену. В свои пятьдесят Мэрилин заранее млела от перспективы снова менять подгузники. собенно же ее вдохновляло то обстоятельство, что носительницу подгузников по вечерам будут забирать усталые родители. Мысль о младенце приводила ее в восторг. Младенцы не хлопают дверьми, не сторонятся старших (как с недавних пор поступает Грейси, незаметно шагнувшая в отрочество, словно в ванну, полную мутной, отравленной гормонами воды).

– Только представь, Дэвид: мы будем просто играть с маленьким! – сказала Мэрилин вскоре после того, как Венди объявила о своей беременности.

Дело было вечером, они уже легли. В голове Дэвида крутилась одна мысль: «Вот я и состарился». Еще бы: старшенькая сама готовится стать матерью. Мэрилин положила руку ему на грудь, промурлыкала:

– У тебя удивительно получалось пеленать и баюкать, милый.

Напряжение исчезло, и они вместе посмеялись, вспоминая, что Венди с первых дней жизни могла засыпать исключительно на руках у отца. Нарочно себя заводила – этакая кроха! – возилась, хныкала, пускала пузыри. Мэрилин качала ее до онемения рук, но Венди, вроде задремав, резко вскрикивала – канитель продолжалась до возвращения Дэвида. Он принимал Венди у Мэрилин, и она, уткнувшись ему в грудь, мигом отключалась. Мэрилин плакала, и не раз, – от усталости, раздражения, обиды. Кому приятно быть отвергнутым родителем, особенно если неприязнь разборчивого младенца ничем не обоснована? Однако в тот вечер, в постели, сцены из прошлого, казалось, ничуть не огорчали Мэрилин. Наоборот – она словно бы сквозь годы пронесла образ мужа с новорожденной дочерью, словно бы лелеяла в памяти мистическую его способность убаюкать дитя, просто взяв его на руки. Дэвид обнял жену, прижался губами к ее волосам.

– Только представь: нас с тобой снова ждут все радости возни с малышом! – Мэрилин продолжала мурлыкать ему куда-то в шею. – Все повторится, кроме одного – бессонных ночей.

Для Мэрилин дети были всем. Тянули из нее энергию, маленькие вампирчики, и энергией делились. Неудивительно, что Мэрилин была в таком восторге и в таком трепете от предстоящего материнства старшей дочери.

Поездок на машине в центр Чикаго Дэвид терпеть не мог, свой пригород покидал только в крайних случаях. Его в равной степени бесили и магистраль Кеннеди, где ни на секунду не расслабишься, и вялое движение в районе Голд-Кост – этой трясине роскоши. Остановившись на светофоре, он повернулся к жене, вгляделся ей в лицо. Мэрилин причесывалась сегодня наскоро, заколола волосы кое-как – несколько белокурых, уже седеющих прядей успели выбиться.

– Помнишь день, когда родилась Венди? – спросил Дэвид. – Помнишь, какая была пробища, когда я тебя в больницу вез?

В тот день на Чикаго обрушился шторм, дождь быстро трансформировался в мокрый снег, спровоцировал гололедицу, результатом которой стала серьезная авария. Пробка растянулась на несколько кварталов, и Дэвид всерьез боялся, во-первых, что дочь родится прямо в их подержанном белом «Корвейре», а во-вторых, что жена прямо там же его и убьет.

Они ехали на восток по Сьюпериор-стрит. Мэрилин взяла руку Дэвида, прижала к щеке, а потом устроила у себя на коленях, поглаживая обоими большими пальцами, словно имела дело с ценной антропологической находкой. Вот нормально это или нет – вспоминать о радости, с которой связано появление первенца, когда едешь к мертворожденной внучке?

– Хороший был день, – произнесла Мэрилин.

В больнице Дэвид оставил Мэрилин возле лифта. Сказал, что хочет кое с кем поговорить. Мэрилин вцепилась ему в рукав:

– А конкретнее? Откуда у тебя здесь знакомые?

От подозрительных интонаций Дэвид покраснел. Мэрилин все не отпускала его.

– В чем дело? Куда ты собрался?

– К врачу Венди есть вопросы.

– Нет, Дэвид, не ходи.

– Я на пару минут. Просто хочу выяснить, что и почему случилось.

(Потому что Майлз выпалил в телефон что-то yвразумительное.)

– Вот у Венди и спросим. Конечно, когда она достаточно оправится. Сам подумай – как быть с врачебной тайной?

– Речь идет о нашей дочери!

Мэрилин смутилась.

– Иди. Я догоню. – Дэвид клюнул ее в щеку и вызвал лифт. – Скажи Венди, что я ее люблю. Что на парковке задержался.

Приехал лифт. Мэрилин вошла в кабину. Успела помахать Дэвиду, прежде чем закрылись двери.

А Дэвид отловил доктора в коридоре, добился приватной беседы в больничном кафетерии и допросил с пристрастием обо всем. Брали у Венди кровь на анализ? Будет ли вскрытие? Как вообще случилось, что молодая здоровая женщина родила мертвого ребенка?

Доктор терпеливо слушала Дэвида, глядела с грустью.

– Вскрытие запретила ваша дочь, – мягко заговорила она. – И вы не хуже меня знаете: нет никаких гарантий, что вскрытие позволит сделать исчерпывающие выводы о причинах смерти. Кровяное давление у Венди было в норме. Отеков у… у вашей внучки не наблюдалось. Поверьте, я и рада бы сообщить что-нибудь более утешительное, да не могу. – Доктор качнула головой. – Примите мои соболезнования. Сама Венди в порядке. Она может снова попытаться.

Если и может, то не станет, подумал Дэвид. Повторные попытки – это не про его старшенькую. До сих пор все, что не ладилось у Венди сразу (шла ли речь о кручении обруча, делении в столбик или стандартизированных тестах для приема в колледж), вызывало злые слезы, театральные вздохи и сквернословие. Плюс занятие получало эпитет «идиотское» или «отстойное». Иными словами, Венди за старое никогда не бралась. Она бралась за новое и в случае быстрого успеха носилась с этим новым, вкладывала все силы – это помогало забыть о прежних провалах. Последним таким увлечением стал Майлз. Венди сбежала от неудач, вытравила из памяти неуклюжее свое отрочество, нелепую юность, бросилась в его объятия – и вот к чему это привело.

– Спасибо, что уделили мне время, – сказал Дэвид.

Доктор похлопала его по плечу:

– Мысленно я с вами и с вашей семьей, доктор Соренсон.

– Спасибо, – пробормотал Дэвид. Обмяк на стуле и принялся вертеть обручальное кольцо.

Все пошло не по плану. Мэрилин сейчас следовало возиться в саду, Венди – отдыхать дома, с любящим мужем. Вместо этого обе его девочки здесь, в пафосной больнице престижнейшего чикагского района, оплакивают существо, которое даже не успели узнать.

Легонькое, будто птичье, тельце у нее на груди; некрепкий сон с подергиванием конечностей. Неожиданно тугой ротик, сомкнутый вокруг материнского соска. Ладошки – словно два кусочка карамболы, два полупрозрачных среза; ритмичное, в такт сосательным усилиям, сжимание их в кулачки. Великая тайна – личность, ради формирования которой растет мозг в младенческой мягкой головке. Их с Дэвидом старшая дочь, дитя, посланное свыше им – не готовым к родительству, не преодолевшим собственную инфантильность, не изжившим мрак прошлого. Венди Эвелин Соренсон, которая появилась на свет четырнадцатого декабря в 00:26, с весом девять фунтов девять унций[169].

Эти сцены и факты замелькали, едва Мэрилин переступила порог больничной палаты. Села у кровати, взяла Венди за руку, стала молиться вместе с ней. Венди не противилась – возможно, из-за действия лекарств. И даже – о чудо! – заговорила первой.

– Мама.

Мэрилин, несмотря на трагизм ситуации, расцвела сердцем. Насколько ей помнилось, в последний раз Венди сама шла на контакт в раннем детстве.

– Мама, представляешь, у нее личико было.

Разумеется, у плода на тридцатой неделе лицо уже сформировано – глупо этому удивляться. Другое дело – интонация. Мэрилин сразу поняла: Венди страдает всерьез. И у нее защемило сердце.

– Мне показалось, она на папу немножко похожа. Личико застывшее, а что выражает – непонятно. Я глядела, глядела…

Вот он, один из подводных камней материнства – всегда есть риск, что дочь уродится вся в тебя. Как с такой дочерью разговаривать? Что отвечать на фразу с посылом: «Я пыталась прочесть эмоции мертворожденного младенца, но меня подвела интуиция»?

– Родная, твое дитя не мучилось – оно пребывало в мире и покое. – Нетвердая в католической вере, Мэрилин иногда извлекала из нее существенную пользу. – Сама подумай, разве могло быть иначе? Ты ведь так любила Айви, ты столько для нее сделала.

Венди приняла эту спорную теорию. Заплакала прямо при Мэрилин, не отстранилась, даже не напряглась, когда Мэрилин пересела к ней на кровать, когда обняла ее.

Плохие новости ассоциировались у Грейс с запахом горелого хлеба. Началось все, вероятно, с просветительской беседы на тему «Откуда берутся дети». Мама везла Грейс домой после прогулки в центре Чикаго, они проезжали по Рузвельт-роуд, и как раз на словах «после занятия любовью» за окном возник хлебозавод «Турано» и в машине, где уже орудовали стыд и отчаянное внутреннее отрицание, запахло булочками для сэндвичей, самую малость передержанными в печи. С тех пор этот запах сопровождал каждую плохую новость. Информацию будто разбавляли водой специально для Грейс, но желаемого эффекта такая дипломатия не давала – смягченные версии событий лишь сильнее озадачивали.

Папа стал первым, от кого Грейс получила информацию в чистом виде. Правда, Грейс уже несколько дней и сама чувствовала: что-то неладно, что-то произошло; но что конкретно?

– Мы едем к Венди в больницу, – сказал папа, выруливая на скоростную трассу.

Грейс в первый миг не поняла, потом напряглась. Папа, наверно, это уловил, потому что, удерживая руль одной рукой, другой потрепал Грейс по волосам:

– Ты ведь знаешь, Гусенок, что наша Венди ждала малыша?

– Ага.

Собственно, из-за этого Грейс и просветили насчет секса – до беременности Венди ей и в голову не приходило, что любая из ее сестер может стать матерью.

– Так вот, Гусенок, иногда беременность… не получается. То есть не имеет… не доводится до конца.

Папа выражался очень туманно. Грейс совсем запуталась. Отметила: папа буквально цепляется за руль, что совсем на него не похоже.

– Дочка нашей Венди умерла, Гусенок. Это очень печально, но ничего не поделаешь. Иногда умирают совсем маленькие детки – которые даже не родились.

Грейс хотела крикнуть: «Я не понимаю!» Или «Не бывает такого!» Или «А куда теперь девать капкейки? Зря мы с мамой, что ли, целую гору их заказали для бейби-шауэр?» Но она молчала. Не хватало еще, чтобы папа пустился в подробности. Чего доброго, пойдет снова объяснять про секс. И с мамой было неловко, а уж с папой впору со стыда провалиться.

– Это очень грустно, милая, – продолжал папа. – Венди и Майлз страшно переживают. И мы с мамой тоже. Венди поправится, за нее не волнуйся. Но в нашу семью пришло горе.

Грейс и не снилось, что младенцы тоже умирают. Она знала про взрослых людей, а младенцы-то ведь не совсем люди, разве не так?

«Получается, я не стану тетушкой?»

«А имена таким малышам дают – ну, которые умерли у мамы в животе?»

Вопросы остались незаданными. Грейс заплакала. Не столько даже по племяннице (хотя ужас как было жалко малышку), сколько по своему детству. В первый раз папа ей сказал, что ему грустно. С этого, похоже, взрослость и начинается – когда в двенадцать лет вдруг понимаешь: родители тоже грустят, переживают, боятся.

Папа об ее эгоистичных мыслях не догадался. Просто сжал ей коленку. Они ехали в больницу по автомагистрали имени Эйзенхауэра (где эта автомагистраль, а где хлебозавод «Турано»!), однако из окна потянуло запахом горелого хлеба. Грейс прижалась щекой к стеклу, вдохнула поглубже. Потом еще раз, и еще, и еще.