Впервые ситуация была в руках Грейс. Впервые ей довелось опекать самой, вместо того чтобы находиться под опекой. Вот она, взрослая и независимая, с жилплощадью, кредиткой и диваном, на котором может перекантоваться страждущий транзитник. Причем супертетушку Грейс «включила» сразу, буквально через пару минут после того, как Джона шагнул через порог, – даром что была застукана без бюстгальтера, в унынии и за просмотром документального фильма про убийцу.

– Наконец-то познакомимся, – выдала она. – Погоди, откуда у тебя мои координаты?

– Папа твой дал, чтоб я в мобильник их забил. Не только на тебя, а на всю семью.

Реакция была – разрыдаться. Но как же роль старшей, независимой и тому подобное? Короче, Грейс проглотила близкие слезы.

– Как папа? Почему мне никто не сообщил, что ты прие…

И тут она заметила: у Джоны лицо с прозеленью – признак недосыпа, ногти до мяса обгрызены и в глазах опасение, что его сейчас прочь прогонят.

– Садись давай, – велела Грейс. Получилось покровительственно, совсем как у старших сестер по отношению к ней. – Пить хочешь? Сейчас воды налью.

На самом деле при появлении Джоны она выдохнула с величайшим облегчением. Пусть они не знакомы, но Джона – родной человек и именно он был с папой тогда… ну, в момент катастрофы. Вглядываясь в его лицо, Грейс отметила: не очень похож на Вайолет; меньше, чем она ожидала. Глаза снова наполнились слезами, и Грейс поспешно отвернулась, сосредоточив внимание на ящике кухонного стола, где болталась единственная вилка.

– Ты, наверно, голодный, Джона?

Задала вопрос – и тотчас сообразила: в доме из съестного только лавашные чипсы, и те прогоркли. Украдкой, через личный кабинет в смартфоне, проверила баланс своей банковской карты. Деньги предназначались на покупку продуктов в следующие две недели, но сама мысль о поездке в супермаркет автобусом нагоняла смертную тоску.

В итоге они с Джоной отправились в бар «Возвращайся». Бармен-ирландец улыбнулся лично Грейс, помахал рукой. Грейс покраснела.

– Кто это? – заинтересовался Джона.

Грейс почувствовала, как щеки делаются свекольного оттенка. Быть на дружеской ноге с обслуживающим персоналом подобных заведений – определенно не в плюс многообещающей личности.

– Никто, – ответила она.

– Хочешь – за барной стойкой устроимся.

Грейс прищурилась:

– Тебе всего пятнадцать лет – или я ошибаюсь?

Роль старшей сестры, этакой опекунши, отлично удавалась Грейс – было кому подражать.

– Шестнадцать, – поправил Джона. Улыбку при этом подавил – так Грейс показалось.

Грейс взглянула на него критически. Что правда, то правда – выглядит он посолиднее обычного старшеклассника. Ну а эти его огромные, как коробки, кеды; эта россыпь прыщиков на лбу – они же с головой выдают!

– Сядем в отдельной кабинке, – решила Грейс. – Нам есть о чем поговорить.

Джона не возражал, и они заняли кабинку, за высокие стенки которой обычный барный гул не проникал.

– Значит, ты был с моим отцом – ну, когда это случилось?

Джона заерзал и ответил не прежде, чем разорвал упаковку соломинки для коктейля:

– Типа, да.

– Венди сказала, ты вызвал скорую. Спасибо тебе.

– Спасибо? За что? Господи, на моем месте любой нормальный человек так бы поступил.

Грейс даже отпрянула:

– Я же только…

– Извини. Вызвал и вызвал. Никакого тут нет геройства.

– Можешь рассказать, как папа… как он… в общем, что конкретно случилось?

– Ну, он… он, типа, стал странно себя вести. Потом – бац. Упал. С дерева. Вот только что был – и шмяк об землю.

Грейс передернуло. Не могла она такого вообразить: чтобы ее рослый, поджарый отец упал, словно тряпичная кукла. Это было за гранью понимания.

– Прости, – смутился Джона. – Я сказал – шмяк, но это не типа – плюх, а типа…

– Сделай одолжение, выбирай другие слова.

– А тебе твои больше ничего не сообщали?

Ничего-то он толком не знал. Еще в квартире Грейс сказала: состояние папы стабильное. Да, он в искусственной коме, но главное – ухудшений нет. У Джоны лицо посветлело и целый миг казалось совсем детским.

– Я звонила сестрам, Джона. Ни одна не берет трубку. В моей ситуации остается только предполагать, что отсутствие новостей уже само по себе хорошая новость.

Принесли заказ. Джона впился зубами в гамбургер, будто с марта голодал. Грейс ела без аппетита, задавалась вопросом: она привела Джону именно сюда, потому что здесь дешево, или в тайной надежде, что Бен нарисуется? На мысль о Бене живот отозвался спазмой. Вторая спазма стала реакцией на сам факт нахождения Грейс в баре всего через двое суток после того, как ее отца настиг сердечный приступ. Она потянулась к водке с содовой (заказанной на двоих – с подтекстом: «Видишь, какая я клевая! Угощайся»), подвинула стаканы на середину стола.

– Мой отец в больнице, вся семья с ним, а я притащилась в тот самый бар, где с парнем порвала, и собираюсь надраться сама и споить несовершеннолетнего. – Грейс закрыла глаза, прижалась лбом к столешнице, к незакругленному ее краю.

– Я просто не представлял, куда еще податься, – сказал Джона. – И я…

– Расслабься. – Грейс вытянула руку, коснулась запястья Джоны. Усвоила за эти два часа, что с младшими подобные нежности вполне допустимы. – Я очень рада, что ты здесь. Хоть ты и не говоришь, зачем приехал, и почему именно на папиной машине, и знают ли наши, где ты находишься.

– Так ты с парнем порвала, Грейс?

Она вздохнула. Джона в очередной раз перевел стрелки – а Грейс все равно: коктейль действует.

– Не то чтобы порвала. Мы и парой-то не были.

И Грейс, осовелая от недосыпа и водки, все рассказала.

– Слюнтяй твой Бен и трус в придачу, – подытожил Джона.

– Он пытался быть со мной честным. – Никогда Грейс не понимала этой мужской тенденции – хаять друг друга. – Какой же он трус?

– Ну извини. А с этим у тебя что? – Джона кивнул на бармена.

Бармен болтал с клиентом средних лет, заказавшим что-то крепкое и дорогущее, однако ошибиться было невозможно: взгляд бармена то и дело устремлялся к их кабинке.

– Ничего, – ответила Грейс и подвинула к Джоне стакан. Третий – или уже четвертый? Этого она не помнила. Время как-то странно себя вело: казалось, насчет отца мама звонила давным-давно.

– Как, ты сказала, его звать?

Грейс опять бросило в краску.

– Разве я сказала? Вроде бы Люк. А что?

Джона с хрустом разгрыз кубик льда:

– Ничего. Я так просто.

– Может, поговорим о том, что случилось? Мой отец в больнице…

Голос сорвался, к ужасу Грейс. И похоже, к ужасу Джоны – потому что он вдруг сел ровно.

– Я не виноват.

– Тебя никто и не обвиняет.

– То есть не совсем.

Грейс замерла, потому что по шее к затылку побежали мурашки.

– В каком смысле «не совсем»? Ты разве…

– Нельзя было его на дерево пускать – это во-первых. Я молодой, он старый. Куда ему лазать?

– Папа, сколько я себя помню, лазал на крышу – то подремонтировать, то гирлянду повесить. Как бы ты, интересно, запретил ему?

Грейс уставилась Джоне в лицо. Вот что, оказывается, чувствуют старшие сестры – то есть вот он, побочный эффект новой ее роли, – жалость. Бедный мальчик, запутался вконец, рос без близких и сейчас от семьи оторван. Да еще и угодил по милости Грейс в самую пучину ее личных неурядиц.

– Послушай, Джона. Мой папа… ему нравилось работать с тобой. Ему так хотелось. Потому что ему по душе… – Грейс осеклась, чуть не сказав «были», но все-таки пропустила этот глагол прошедшего времени. – Потому что папе по душе от силы шесть видов деятельности, и один из них – это общение с нами. – Тут Грейс прорвало. – Мои родители от тебя без ума. Папа просил тебя о помощи с пилением сучьев по той же причине, по какой когда-то просил меня сгребать граблями листья с дорожки. И причина эта – желание побыть вместе.

Небесно-синие глаза Джоны наполнились слезами.

– Да, я понимаю. Это… это все из-за собаки! Он вырвался, лабрадорище паршивый, а мне стремно стало, вот я лестницу и отпустил. А должен был держать.

Подозрение, воплощенное в мурашках, сменилось глубокой грустью.

– Джона, это не твоя вина. Это стечение обстоятельств. Даже если бы ты и держал лестницу, это не помогло бы. Не мог же ты ему под дерево подушек натаскать. И не забывай про сердечный приступ.

– Да нет же! Говорю, нельзя было пускать его на дерево! Совсем! Я бы и сам справился.

– Джона, я… Скажи, как он выглядел? – На предпоследнем слоге голос дрогнул. – Только без всяких…

– Плохо. Реально жуть.

Джона потупился, плечи ссутулил, руки втянул в рукава, и снова Грейс поймала себя на мысли, что имеет дело с маленьким мальчиком.

«Реально жуть» – это как? Лицо посиневшее, кровь хлещет? Вскрикнул папа или нет – и если вскрикнул, что это был за звук? Нет, невозможно. Чтобы папа, который с нею, с новорожденной Грейс, сидел подле измученной мамы; чтобы папа, который всегда мчался по первому зову, – чтобы он… Грейс закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов-выдохов.

– Почему моим плевать, что я здесь одна торчу? Хоть бы кто-нибудь позвонил, поинтересовался: как я, что со мной? Почему вместо Венди или Вайолет ты сюда примчался? Только не обижайся – ты славный, но ты же несовершеннолетний! Они там что, не понимают – я папу больше всех на свете люблю, я к нему хочу!

– Мне очень жаль, – выдавил Джона.

– На самом деле я тебе рада, – сказала Грейс, чуть успокоившись. – Приятно, когда кто-то, кроме тебя самой, похож на твоих родных. Я тут совсем закисла в одиночестве.

– Считаешь, я лицом в вашу породу?

Грейс склонила голову набок – хотела чуть-чуть, но голова, тяжеленная от спиртного, практически легла ей на плечо.

– Ага. В смысле, ты не такой, как Уотт с Эли. На этих посмотришь – сразу видно, что Соренсоны. Но и в тебе есть что-то неоспоримо наше.

Прежде чем задать следующий вопрос, Джона долго сверлил взглядом столешницу:

– Тебе что-нибудь известно про моего отца?

И Грейс будто впервые поняла, насколько по-разному у них с Джоной работает восприятие. Одно дело – не знать, что сталось с твоим отцом, другое – вовсе не знать своего отца. Теперь вот Джона у нее спрашивает – нашел у кого, притом в такой период! Он действительно еще сосунок, а вот ей крупно повезло – в глобальном смысле.

– Был у Вайолет парень, – заговорила Грейс, и Джона невольно выпрямился, весь напрягся. – Не помню, как его звали. Одно время он казался мне милым, а потом вышло – урод моральный, да и только.

Джона сник. Какая же Грейс бестактная! Хоть бы учитывала, с кем говорит! Спроси ее кто-нибудь о Дэвиде – она бы несколько часов кряду рта не закрывала, не упустила бы ни единой папиной привычки, ни единой присказки, перечислила бы все его занятия, припомнила бы каждую шутку, каждое проявление заботливости. Как папа укладывал ее, маленькую, в постельку, подтыкал одеяльце; как он помогал ей, первокурснице, с обустройством – тащил дешевую икейскую кровать, приговаривал: «У меня этот пункт в отцовском контракте прописан».

– Ты, Джона, особо на мои данные не полагайся. Я была тогда во втором классе – что я могу помнить? И вообще, если у человека отец никчемный, это еще не значит, что сам человек…

– Плюс ты уж точно не спец по никчемным отцам.

– Ты прав.

Джона покосился на пустой бокал Грейс, перевел глаза на ее лицо:

– Слушай, ты ж вроде на юрфаке учишься?

Грейс промолчала.

– Если так, почему ты тогда живешь… ну… типа… в сарае?

Снова навернулись слезы, на сей раз – от стыда.

– Ты не обижайся, Грейс. Просто это как-то странно. Не мне судить, но…

– На самом деле нет никакого юрфака.

Сколько раз Грейс могла – и должна была – признаться! Теперь, огорошив Джону – единственного в семье, кто еще моложе и еще беспомощнее, чем она, – Грейс подсознательно оценила комизм ситуации. Сделала глубокий вдох и раскололась – жалкая, на грани срыва от тревоги, впервые за много месяцев в компании носителя тех же генов, что и у нее, – выпалила скороговоркой:

– Ни один универ меня не принял. Я всем врала – родителям, сестрам. Моя квартира и впрямь настоящий сарай. Я запуталась.

Джона смутился:

– Ни фига себе! Слушай, а как твои родители тобой гордятся! Только о тебе и говорят.

Грейс завязала соломинку в узел:

– Серьезно? Только обо мне и говорят – а сами вообще забыли, что я на свете живу?

– Да не кипятись ты. Они из твоей спальни сделали это, как его… святилище. Правда, постер «ТВ на Радио»[166] самую малость круче, чем постер «Кохид и Кэмбрия»[167].

Грейс покраснела:

– Мне было пятнадцать. – И, спохватившись, вспомнив про свою новую роль, добавила: – Напрягись, поройся в анналах памяти – может, вспомнишь, каково оно.

– Если серьезно, Грейс, твои считают тебя малявкой. Будто только и ждут: вот ты вернешься и Тамагочи воскресишь.

– В этом-то и проблема, по крайней мере отчасти. Меня не воспринимают как взрослого человека. Хуже того: отрицается сама вероятность, что когда-нибудь я вырасту. Результат – бардак в жизни.

– А я думаю, они тебя и твоих сестер очень любят и жалеют, что вы больше с ними вместе не живете, – сказал Джона. – По-моему, это супер.

Тут-то Грейс и разрыдалась. Джона, выждав секунд пятнадцать, пересел к ней поближе. Не сказать, чтобы ему легко давались утешения, но он старался – гладил Грейс по плечу, в свободной руке держа бесполезные салфетки. Наконец – не потому, что все слезы выплакала, а не желая усугублять огорчение Джона, – Грейс вытерла глаза и шмыгнула носом.

– Ты реально славный, Джона.

– Мне реально надо отлить, – отреагировал он извиняющимся тоном и вышел.

Грейс попыталась взять себя в руки. Проверила смартфон на предмет сообщений. Ни одного. Ни от кого. Набрала текст: «Новости есть? Я же волнуюсь!» – и отправила его Венди, Вайолет и Лизе.

– Слушай, Грейс. – Племянник возник за ее спиной. – Бармен к тебе неровно дышит.

– Что?

– Он меня спросил, кто я – брат твой младший, что ли?

– Понятно. Классика жанра. Девушка предположительно растает, если проявить интерес к ее братику или сестричке.

– Да? Ну не знаю. По-моему, он ничего. Иди поболтай с ним.

– Ладно тебе, Казанова, – фыркнула Грейс.

– Я здорово устал. Вернусь в твою квартиру. Обещаю тебя впустить, когда объявишься.

– Нет, каков хитрюга! Будто я уже согласилась!

На этих словах Грейс подняла глаза. Ирландец Люк, оказывается, наблюдал за ней. Удерживая ее взгляд, он чуть повел подбородком, и Грейс вспомнила, как они с Беном расстались, толком не сойдясь, и как предупредителен, как мил был с нею бармен. И она ему улыбнулась.

– Утром увидимся. – Джона выхватил ключи прямо у Грейс из ладони и скрылся прежде, чем она успела опомниться.

Тут же звякнул сообщением смартфон – Венди, причем в своем репертуаре: «Все нормально. Ложись в постель».

После таких слов смартфон отправился в карман, а Грейс – к барной стойке.

* * *

Надо бы позвонить кому-нибудь. Лучше всего Венди. Новости узнать. Да, но если новости плохие, придется же рассказывать Грейс. А это выше его сил.

Он не виноват. Или виноват? Грейс выразилась странно. «Не мог же ты подушек под дерево натаскать» – вот ее слова. Да что вообще случилось? Может такое быть, чтобы Джона мертвого от живого не отличил? Откуда ему знать, как бы выглядел мертвый Дэвид? Ох, Дэвид. Такой нелепый с этими своими псевдоотцовскими шуточками, такой зацикленный на дочерях. Похоже, он и впрямь получал удовольствие от компании Джоны. Как они вместе чинили душ в цокольном этаже! Как смотрели «Черных ястребов»! Дэвид его в жизни не простит. Ну то есть, если он умер, тут вообще без вариантов. Ну а если выживет – тем более. Ему ведь расскажут про похождения Джоны – угнал машину, домчал аж до Портленда, сговорил его младшенькую с барменом-ирландцем. Очуметь!

От стука в дверь он подскочил чуть ли не на целый фут[168]. Время – почти полночь, для Грейс рановато. С другой стороны, копы стучат куда решительнее. Джона, не выпуская из пальцев сырную нить, открыл дверь. На пороге стоял парень лет двадцати пяти. На нем была рубашка с символикой «Pearl Jam».

– Ну? – сказал Джона.

Словно не был в бегах, а совсем наоборот – с полным на то правом приехал в чужой город, обосновался в чужой квартире и вот – доедает чужой сыр.

– Я… я, наверно, адресом ошибся… – пробормотал пришелец. В следующий миг он скользнул взглядом поверх Джониного плеча. Оценил и фотографии на стене, и шторки, и свечки – короче, всю дребедень, посредством которой Грейс пыталась сгладить сходство своей квартиры с психбольницей. И спросил уже конкретно: – А где Грейс?

– Нету ее.

– Ты кто?

– А ты?

В этом аспекте Джона скучал по Лэтроп-хаусу: там можно было давать выход эмоциям, заявляя свои права на определенную кровать или на выбор программы по телику. Лэтроповские пацаны с ним считались. Тренер по крав-мага тоже оценил это Джонино свойство, демонстрацией власти назвал.

– А Грейс… она… Она в порядке?

– Мы родственники, – бросил Джона. Потому что парень явно нервничал, не хватало, чтобы копов вызвал.

– Родственники? Ты и Грейс? – Парень вдруг догадался. – Ты Джона, что ли?

Он чуть не растаял. Подумать – про него слыхали в Орегоне, младшая из его тетушек рассказывала о нем – и незнакомый парень запомнил его имя.

– Меня зовут Бен.

Он протянул руку, Джона ее пожал.

– Мы с Грейс друзья. Она… она где-то поблизости?

– Нет. – Джона выпустил руку Бена.

– Ты у нее живешь?

– Временно.

– Она не отвечает на мои звонки.

Внезапно до Джоны дошло: да это же тот самый парень, о нем-то Грейс и рассказывала в баре. Он ее бросил.

– Она до утра едва ли вернется, – брякнул Джона.

У Бена глаза сначала расширились, рот приоткрылся будто для уточнения, а потом парень сник лицом. На это ушла целая минута.

– Вот как? Но я… Ты не знаешь, где она вообще? В смысле… Ладно. Забудь. Рад знакомству.

– Я тоже.

У Бена плечи опустились. Жалко его стало, и Джона пообещал ссутуленной спине:

– Как появится, я передам, что ты приходил.

Бен не обернулся. Только руку поднял – бывай, дескать.

Джоне стало чуточку стыдно: снова он напортачил. Тогда, с Райаном, он почему насчет шашней Лизы проболтался? Потому что в доверие к Райану влезал, дружбы какой-то хотел. Сейчас, с Беном, вздумал гнать картину, будто Грейс, ну, типа, под его опекой. Результат – уже вторая тетушка получит по его милости проблемы в личной жизни.

А ведь сегодня ему шестнадцать стукнуло. Джона не сказал Грейс о дне рождения – еще решит, что она перед ним в долгу, обязана подарок дарить и все такое. Это первая причина. А вторая – Джону достало разочаровываться. Каждый день рождения в его поствиадуковой жизни был отмечен этим чувством. В этом году Джона, как дурак, ждал седьмого января. По-настоящему ждал, предвкушал: они с Дэвидом и Мэрилин сядут за стол, саундтреком к ужину пойдут композиции группы Stones (тот альбом – как же он называется? – Мэрилин его особенно любит). Курицу Мэрилин малость передержит в духовке, ну да это ерунда. Обсуждать будут турнир по крав-мага. Потом явится шоколадный торт с надписью «ДЖОНА». В общем, тихий вечер с дедом и бабушкой – людьми, которые, похоже, и впрямь любят Джону, и задувание свечей под их аплодисменты, и загадывание желания на предстоящий год…

Вдруг ему как в лоб стукнуло: он ведь прихватил с Дэвидова стола конверт, уже двое суток в заднем кармане таскает. Джона достал конверт – мятый, естественно, и засаленный. Все буквы в его имени – заглавные, кроме первой, «J»; эта – строчная, просто большая, с нарочито длинным, крученым хвостом. В кухонном ящике нашелся нож, сначала выпала стодолларовая купюра, потом записка.

Дорогой Джона, тебе сегодня исполняется шестнадцать. С днем рождения! Уверен – у тебя большое будущее. Мы с Мэрилин очень рады, что ты с нами.

Твой дедушка Дэвид.

P. S. Купи себе что-нибудь, чего давно хотелось. И не говори Мэрилин, она считает это пошлостью – дарить деньги.

Каково это было бы – вскрыть конверт за столом, при дедушке с бабушкой? Каково было бы часть потратить на новое баскетбольное кольцо, и пусть бы Дэвид вечерами учил Джону отрабатывать двухочковые. Что чувствуешь, когда задуваешь свечи? Размечтался! Джона снова один, снова сам по себе, а все, кого он знает, либо не в курсе насчет дня рождения, либо отрезаны от Джоны его же собственным поступком. Вот что бывает, когда расслабляешься. Когда тебе слишком хорошо. Слишком? А как же Вайолет? Ведь она-то от Джоны отвернулась, причем уже дважды. С ней-то как раз связи никакой не получилось. И вдобавок: если в целом этом заподлянском мире кто и должен помнить про его день рождения, так это она – Вайолет. Раньше Джона не позволял себе прислушиваться к собственной боли, измерять ее интенсивность; теперь позволил. Измерил. Блин. Лучше б Вайолет не трахалась с этим его таинственным биологическим отцом. Не зачинала и не рожала Джону. Тому, кто никогда не жил, не больно, так ведь? Пара слезинок скатилась по щекам – Джона смахнул их яростным жестом. Дед, бабушка, тетки его любят – велика ли важность? Он отвергнут родной матерью, Вайолет никогда его не примет, и невозможно выработать в себе безразличие к данному факту. Ладно, у Джоны есть фонд на случай чрезвычайных ситуаций, плюс сотня баксов от Дэвида, плюс две двадцатки (их он возьмет – уже взял) из сберегательной банки Грейс, которую она держит на своем мини-холодильнике. С таким капиталом можно бросить джип прямо здесь, можно смыться и убедить себя, что этого дурацкого года в его жизни просто не было.

Мэрилин прикорнула у больничной койки. Сквозь зыбкий сон слышала, как входят и выходят медсестры; сквозь полусомкнутые ресницы видела, как светится зеленым датчик кровяного давления. Ныла шея – не иначе защемление нерва, – и Мэрилин пестовала эту боль, словно комнатное растение. Удобряла негативом. Боль усиливалась, но чувство было, что это к лучшему.

Скачок кривой на датчике сердечного ритма заставил Мэрилин вздрогнуть. Она резко повернулась к мужу. Дернула шеей, вскрикнула от боли. Увидела: Дэвид моргает! Два дня она едва узнавала его лицо, и вот – первые признаки возвращения к жизни. Мэрилин вскочила, взяла мужа за руку. Нет, рука оставалась вялой, мало похожей на ту, на которую Мэрилин привыкла полагаться еще в двадцать лет. Но и в запястье, и в пальцах что-то пульсировало, обещало: будущее – есть.

– Любимый!

Мэрилин склонилась над мужем, поцеловала в лоб. Лишь заметив в его волосах крошечную каплю, поняла, что плачет.

– Тебе лучше! Ты снова со мной!

Дэвид еще находился под действием бета-блокаторов. Но, прежде чем снова закрыть глаза, он сжал руку Мэрилин – пусть еле-еле, но зато три раза, как у них было заведено.

От Люка Грейс ехала домой на такси. Возвращалась победительницей – по крайней мере такое у нее было ощущение (может, и неуместное). Промежность саднило, но и этот дискомфорт радовал. Невинность наконец-то потеряна, причем отдана вроде приличному парню. Отныне Грейс будет с полным правом участвовать в дискуссиях «между нами, девочками» (которые самим Временем освящены). Будет обсуждать пенисы и ужасы беременности (даром что Люк использовал презерватив, надел сразу, избавил Грейс от унизительных объяснений – почему она не на контрацептивах, как положено любой нормальной двадцатитрехлетней девушке).

Что квартира пуста, Грейс поняла сразу. Сумку бросила, позвала Джону – и тут взгляд замер на кухонном столе. Три винные бутылки стоят кружком, будто подношение языческому божеству, будто стол – не стол, а жертвенник. В следующую секунду Грейс поняла: вино дорогое, тех марок, что пьют Вайолет и Венди. Не какой-нибудь «Ходнаппс Харвест». И постеры рядом приклеены, тоже три штуки. Почерк – неровный, подростковый. У Грейс волосы зашевелились. Чуть успокоилась она, только когда прочла:

«извини если что испортил хотел помочь»

«взял деньги из банки. обяз. верну»

«спасибо за ужин. бен вроде парень ничего – дж»

Нет, нет, нет. Грейс опять окликнула Джону – не иначе это розыгрыш.

«бен вроде парень ничего»

– Какого черта! – вырвалось у Грейс.

Разве мало она страдает? Где у Вселенной снисхождение?

Грейс влезла в старый папин свитер – «трофейный», один из тех, за которые у них с сестрами даже ссоры случались. Уселась на полу возле холодильника. Хмель еще не совсем выветрился.

Экранчик мобильника высветил три часа ночи. Значит, в Чикаго сейчас пять. Ну и пусть.

– Гусенок? – Голос Венди прозвучал с нехарактерной тревогой.

– При… – докончить двусложное слово «привет» Грейс не смогла – помешала дрожь в горле. – Джона приезжал. Только уже снова исчез. Я вернулась – никого. Я за папу волнуюсь. И я только что перепихнулась с одним ирландцем. Такое чувство, будто все… будто все к чертям летит. Я запуталась. И я ужас как далеко…

Ни стимула, ни сил сдерживать слезы больше не было – вот из глаз и хлынуло. Грейс заревела в голос, по интенсивности рыдания больше походили на рвоту.

– Грейси, блин! Что ты там сказала про Джону?

Грейс шумно втянула сопли:

– Джона… Он… заскочил ко мне.

– В Портленд?!

– А у меня что – в каждом штате недвижимость? В Портленд, конечно, куда же еще!

– Господи! Мы тут с ума сходим, а его в Орегон понесло! Он даже курсы вождения не окончил! И Лизину машину в хлам разбил – ты, наверно, знаешь.

– Нет, Венди, я впервые слышу про Лизину машину. Потому что никто не удосужился мне сообщить. Мне вообще никто ничего не сообщает. А Джону я не приглашала. Я его вообще до сегодняшнего дня в глаза не видела.

– Он в порядке?

– Ну… Он… он уже не у меня.

– Ничего не понимаю. Так он приезжал или как?

– Приезжал. А потом я домой возвращаюсь – его нет. Только вино осталось – три бутылки. И записка с извинениями.

– Он извиняется? За что?

– За то, что взял у меня наличные. И наверно, все испортил, и еще…

– В голове не укладывается. Ты что, позвонить не могла, когда он появился?

– А почему МНЕ никто из вас не позвонил? Вы там все вместе, а я торчу одна в такой дали! Вам плевать, что я волнуюсь за папу! Вы даже на мои эсэмэски не отвечаете! И всегда вы так. Всегда от меня дистанцируетесь. Вечно у вас «между нами, девочками». А я, блин, тоже – де-воч-ка!

– Грейси…

– Я с папой хочу поговорить, но не могу. Маме звонить боюсь – вдруг она скажет, что папа умер? Джона тоже за папу переживает, не меньше меня. Я переспала с парнем, которого едва знаю. А Джона другому парню, с которым у меня не сложилось, про это сказал – то есть я думаю, что сказал… – Грейс всхлипнула на вдохе. – Короче, все летит к чертям.

– Окей, Грейси. Все окей.

– Ничего не окей.

– Значит, будет окей.

Голос Венди зазвучал устало, интонации сделались почти как у мамы, – словом, Грейс склонялась к тому, чтобы поверить в грядущее благополучие.

– Слушай, Гусенок, а кто этот парень – ну, с которым у тебя было?

«У всех людей по одной матери и по одному отцу, а у нашей Грейс к отцу прилагается сразу четыре матери», – говаривал папа. В этой шутке была доля правды. С рождения за Грейс присматривали четыре особы женского пола – понукали, нянчили, забавляли, ласкали, обижали сверхопекой, подавляли «знанием жизни». А вот чтобы посвятить в свои женские тайны – этого не было. И про секс ей толком никто не рассказывал (правда, однажды мама вымучила что-то на тему «Заниматься сексом можно только с тем, кого очень сильно любишь»; католическая догма, полный отстой; Мэрилин говорила – сама себе не верила). Да еще Венди как-то обронила словечко «оргазмический». Грейс к ней пристала – объясни да объясни – и получила неудовлетворительный ответ: это, мол, «супер какой хороший». Теперь Грейс было неловко перед сестрой. Признаться в сексе со случайным партнером – вот стыд! Грейс считалась кем-то вроде хранительницы мира и согласия в семье. Вроде связующего звена для всех Соренсонов: живая визитная карточка, пухлощекий дипломатик, который прикидывается, будто не замечает семейной рождественской грызни. Не человек, а символ юности, невинности и неопытности, если и запятнанных горечью взрослости, то не фатально, а самую чуточку. По крайней мере, так было еще два часа назад. Ну или восемь месяцев назад – до тех пор, пока Грейс не сочинила, будто принята на юрфак. До тех пор, пока стилем ее жизни не сделалась ложь.

– Погоди. Ты что же… В смысле, кто этот парень? – допытывалась Венди. – Он с тобой порвал сразу после того, как…

В разговоре с любым другим человеком сестра употребила бы глагол «трахнул».

– Нет. Это два разных парня.

– Что там, черт возьми, происходит – на северо-западе тихоокеанского побережья?!

Грейс прыснула и поняла: вот, собственно, почему из трех сестер она выбрала для признания самую старшую.

– Ты… ты не пострадала, Грейси? В смысле, секс был… по обоюдному согласию? Господи… Тебя ведь не изнаси…

– Да, по обоюдному. Только, Венди, я теперь себя чувствую ужасно грязной. Видишь ли, я была… не совсем адекватна. Столько всего навалилось, я плохо соображала, потому что, когда долго живешь совсем одна, крыша едет. Границы стираются – что нормально, а что нет. Понимаешь, о чем я?

– Отлично понимаю, – мягко сказала сестра.

– Я вообще-то с кем попало ночи не провожу. В смысле, я не такая.

Венди молчала, и Грейс догадалась: она сейчас обидела сестру. Противопоставила ей себя, якобы чистенькую.

– То есть, Венди, я имела в виду… Прости.

– Оставь, Грейси. Расскажи-ка мне все по порядку.

Венди намеренно спустила Грейс с крючка, и Грейс этим, конечно, воспользовалась.

– Это был мой первый раз, – выдохнула она.

– Солнышко! – Венди говорила с нехарактерными для себя материнскими интонациями. – Теперь ясно, почему ты в растрепанных чувствах. – Раздался скрежет. – Не отключайся, слышишь? Я себе вина плесну. А то на трезвую голову трудновато. Я тебе сочувствую, правда. – Скрежетнуло еще раз, с шорохом скользнула вбок дверь-купе, щелкнула зажигалка. Наконец Венди заговорила. Голос был хрипловатый – наверно, от табачного дыма. – Опиши этого парня, Грейси. Тут важна каждая подробность. Чтобы я понимала масштаб проблемы.

Грейс описала, как умела, и услышала вопрос:

– Так как оно было?

– Что – оно?

– Да секс же. Видишь ли, не верится, что ты уже взрослая. А поверить надо. И принять как данность. Короче, рассказывай. Это важно. Ну, какие у тебя впечатления?

– Чувство неловкости преобладает. Еще? Не знаю. Больно было.

– Да, на боль многие жалуются.

– Многие? А ты разве боли не чувствовала?

– Господи, нет. Мне было по приколу.

– Серьезно?

Вот еще почему Грейс позвонила именно Венди. Знала: только самой старшей из ее сестер достанет такта скатиться будто на санках с горы вранья, сфокусироваться на последнем по времени анекдотическом случае – потому что все остальное покрывает мрак.

– Знаешь, а оно символично, что мы с тобой именно сейчас это обсуждаем. Я тут видела кое-кого. Аарона Баргаву не помнишь? Хотя где тебе помнить! Так вот, Аарон Баргава – это мой первый парень. В смысле, первый, с кем вышло по-серьезному. Какой он клевый был – закачаешься! Да он и сейчас клевый. Мы встретились на больничной парковке.

– Да ну!

– Прямо путешествие в прошлое, Гусенок. Притом полная случайность. Аарон в теннис играл, и он…

– Слушай, Венди, а ничего, что мы о таких вещах говорим, когда папа… Мне кажется, это эгоистично.

– Гусенок! Да папа нас поубивал бы, если бы скорбящими по себе застукал! Как думаешь, будь он сейчас с нами – что бы делал?

Грейс чуть не разрыдалась от такой перспективы, но взяла себя в руки:

– В Чикаго пять утра. Наверно, папа напялил бы эту свою кошмарную футболку – ну, которая у него с университетских времен – и на пробежку отправился бы.

– Нет, ты представь, что сейчас вечер, спать пора. И папа – рядом. Ну-ка, что бы он тебе сказал?

– Не знаю. Думаю, держаться посоветовал бы.

– Правильно. И шуточку отпустил бы какую-нибудь дурацкую, а потом обнял бы тебя. Помнишь, как папа обнимает? Неловко так, будто стесняется, а только лучше этого ничего на свете нет.

Грейс кивнула и шмыгнула носом, отлично, впрочем, сознавая, что сестра ее кивка по телефону не видит.

– Ну так что, хочешь знать, как моя невинность была – кстати, весьма церемонно – отнята одним офигеть каким классным теннисистом пятнадцати лет от роду?

– Хочу, – прошептала Грейс.

Она все расскажет Венди – устала от вранья во-первых, а во-вторых, уже так и так призналась Джоне, и запираться дальше смысла нет. Только пусть ей будет награда, причем авансом, – признание самой Венди. Грейс привалилась спиной к холодильнику, втянула кисти рук в длинные рукава папиного свитера, телефон прижала к уху плечом. С неподражаемой легкостью Венди перевела разговор на себя – Грейс знала, что так и будет, этого и хотела. Потому что иногда всего-то и нужно – слышать чей-нибудь голос. Чей угодно, лишь бы не свой собственный.