Грейс не дали второго имени. Всем сестрам дали (Эвелин, Роуз и Энн соответственно), а ей – нет.

– Не знаю, солнышко, как так вышло. – Мама словно оправдывалась. – Наверно, у нас идеи иссякли.

А Грейс-то воображала: это неспроста, это с мистикой связано. Надеялась услышать обоснованное объяснение, даже признание, что-то вроде: «Тебе второе имя не нужно, Грейси. Едва ты появилась на свет, едва мы с папой на тебя взглянули, как сразу поняли – ты особенная, не то что твои сестры». Конечно, мама ее родила в зрелом возрасте; конечно, у мамы с папой уже было целых три дочери. Но неужели так трудно придумать ребенку второе имя?

– Пусть бы меня звали как тебя, мама, – сказала Грейс.

По социологии задали начертить генограмму своей семьи. Грейс, запасшись клеем и разноцветными маркерами, устроилась в кухне, смотрела на мать поверх маркерной доски.

Мама сортировала помидоры – сама вырастила, только-только собрала. Предложение Грейс заставило ее отвлечься.

– Нет, это не вариант, Грейси.

И впрямь трудно было не согласиться, что «Грейс Мэрилин» звучит далеко не так волшебно, как «Вайолет Роуз».

– Ну а твое второе имя, мама?

Мэрилин фыркнула. Помидоры, какие получше, она сложила в дуршлаг, собралась мыть.

– Вот это я бы тебе удружила так удружила! Каждый ирландец почему-то своим долгом считает осчастливить дочь этим «Маргарет», а заодно и «Франсес». Нет, милая, лучше меньше, да лучше.

Грейс произнесла про себя: «Мэрилин Маргарет Франсес Коннолли». Определенно, мама знает, что говорит. И все-таки ее, Грейс, будто обокрали. Вот она чертит генограмму – вписывает двойные имена гелевой ручкой льдисто-голубого цвета. А самой себе и написать нечего. Ужасная несправедливость.

– Мама, как звали твоего доктора?

– Что? – Голос Мэрилин почему-то дрогнул.

– Понимаешь, один мальчик у нас в классе рассказывал: он умер бы, когда только-только родился, если б не доктор. Вот мама и назвала его Томпсоном – в честь этого доктора.

– Очень романтично, – с неожиданным ядом процедила Мэрилин.

– Мама!

Мэрилин держала дуршлаг с помидорами под струей воды, причем напор был максимальный.

– Что?

– Как твоего доктора звали?

Мэрилин помолчала. Выключила воду. Отчеканила:

– Джиллиан.

Нет, ритмический рисунок, конечно, не блеск, а вот аллитерация отличная[156]. Грейс вывела свое имя, перед фамилией оставила прилично места. Завтра в школе она впишет в этот промежуток фальшивое «Джиллиан».

Родители прозвали ее нежданчиком. Еще папа иногда говорил о ней «наша Эпиложка», это было несколько лучше. Эпиложка – производное от «эпилога», а эпилоги пишутся намеренно, порой даже раньше, чем весь роман; значит, и смысл имеют особый. С другой стороны, в этой ласкательной «Эпиложке» явная издевка. Та, кого так называют, будет вечной опоздавшей. Все уже случилось, появляется Эпиложка – другим ни холодно ни жарко. Грейс пугала собственная память. Ей отчетливо помнились события, присутствовать при которых она не могла в силу возраста. Порой, расхрабрившись на семейном ужине, Грейс вымучивала фразу вроде: «А помните, как мы поехали в зоопарк, папа стал парковаться, а чужая тетенька с ним скандалила – мое место, кричала, для моей машины?» В таких случаях хоть одна из сестер да фыркала, причем с фирменным подвыванием. Это у них общая черта. Венди, Вайолет и Лиза и по сию пору выражают недоверие одинаково – жутковатым гундосым всхрюком. У Грейс неизменно возникали ассоциации со стадом трубящих слонов.

Если первой реагировала Венди, ее ответ звучал так:

– Я-то помню – я там была. В отличие от тебя.

Вайолет и Лиза отвечали чуть мягче, но интонацией тоже намекали, что с Грейс – скучно.

– Тебе два года было, Грейси, как ты можешь помнить?

Или вгоняли Грейс в краску фразой:

– Ты тогда еще и на свет не родилась.

Но Грейс-то все помнила! В деталях, в цвете. Когнитивное искажение, честное слово! Будто наяву, Грейс видела, как папа заруливает на свободное местечко, втискивает седан между двумя автомобилями. Вот он выходит – и тут появляется какая-то тетка в пуловере с изображением Марии фон Трапп[157], обзывает папу аферистом и требует освободить место для ее автомобиля. И однако, стоило Грейс поднять тему, как сестры, уцепившись за ее воспоминания, ее же и предавали – принимались хихикать за столом, наперебой пересказывать дальнейшее: папа смутился, хотел убрать машину, но вмешалась мама. Уставшая от зоопарка (даром что они даже еще под аркой не прошли, не миновали знаменитого стража-льва), Мэрилин открыла дверь и выдала: «Ищите себе другое парковочное место. Без вас тошно с самого утра». И так – постоянно. Родители и сестры ускользали – эпизоды их жизней до рождения Грейс были словно накатанные рельсы. Это сбивало с толку, тем более что среди эпизодов попадались и куда менее скандальные. Грейс располагала целой коллекцией пугающих воспоминаний (в том смысле, что затруднялась определить их происхождение и/или достоверность). Да и пугающими они были только на общем фоне ее детства, только по контрасту с ласковой маминой улыбкой, крепкими папиными объятиями, звенящим смехом сестер. К примеру, однажды Лиза, оставленная караулить Грейс, показала ей большую звезду у себя на шее сзади, под волосами. В другой раз Грейс вышла на заднее крыльцо, а там мама, а в руке у мамы сигарета. Грейс тогда спросила: «Кто тебе это дал?» – «Одна нехорошая девочка, – был ответ. Мама поспешно затушила сигарету и добавила: – Посиди со мной, горошинка».

– Я сказала, у нас идеи иссякли, так ты не бери в голову. – Мэрилин оставила помидоры, подошла к Грейс, чмокнула ее в темечко. – Идей у нас было достаточно. Просто папе нравилось, как твое имя звучит само по себе.

Понятно. Ни второго имени, ни собственных воспоминаний – вот каково быть Эпиложкой. Втиснули тебя между мякишем романа и корочкой обложки – там и сиди, гадай, про что, собственно, роман.

Отношения Вайолет с будущим мужем предопределили беседы – не единичные, нет. Целые серии бесконечных разговоров – вот с чего у них началось. Шесть недель все вечера подряд, еще даже не поцеловавшись, Вайолет и Мэтт говорили. В темах недостатка не наблюдалось. Оба происходили из семей, в которых сомнительное прошлое наскоро заштукатуривалось. Оба имели политические убеждения, непоколебимость которых так и хотелось преувеличить, и соседей по комнате в университетской общаге, о которых так и подмывало позлословить. На двоих у Вайолет с Мэттом было четыре десятилетия умных книжек, которые требовали немедленного обсуждения, и без счету стыдных тайн, которые не желали и далее оставаться тайнами. Да, в то время Вайолет могла говорить с Мэттом в круглосуточном режиме. Вайолет только-только поступила на юрфак, Мэтт был уже на третьем курсе. Вайолет бросилась в учебу, как в омут, – с рвением одержимой, с отчаянностью не имеющей друзей, но Мэтт непостижимым образом сумел пробиться сквозь ее вечное «Мне надо заниматься». Они познакомились на лекции Стадса Теркела[158], несколько вечеров провели в патио одного ресторанчика, прямо в университетском кампусе. Пили как не в себя и без конца обсуждали свои наиболее интригующие бзики. А потом Мэтт вдруг взял да и поцеловал Вайолет у Фонтана Времени[159], и такое на нее снизошло блаженство – с самой беременности ничего подобного не было. Да что там – с самой беременности не было вообще ничего хорошего.

Правда, нормальность Мэтта ее пугала. Сама Вайолет, даром что с десяти лет работала над аналогичным имиджем, никогда себя абсолютно нормальной не чувствовала и на вероятность встречи с безупречным мужчиной не надеялась. Потому что где фантазии – а где статистика? Судьба послала ей Мэтта через семнадцать месяцев после родов. Мэтт оценил чувство юмора Вайолет – остротам ее смеялся, но умел быть и серьезным. «Объясни, пожалуйста»; «Что ты думаешь по этому поводу?»; «Приведи свои аргументы» – вот как он говорил.

Однажды вечером Мэтт, вооружившись ручкой, читал в постели журнал «Экономист». Вайолет угнездилась рядом с ним. Что бы Мэтт ни делал, занятие захватывало его полностью и все мысли отражались на его подвижном лице. Еще Мэтт вертел колпачок шариковой ручки – это у него был второй признак сосредоточенности.

– Мэтт, – позвала Вайолет, похрустывая костяшками пальцев.

– Мм… – отреагировал он и, не поднимая взгляда, на ощупь нашел ее руку.

– Не хочу ходить вокруг да около. Для тебя есть… информация.

Мэтт оторвался от журнала:

– В чем дело?

Их отношения были еще новы, хрупки. О чем сейчас подумал, что заподозрил Мэтт, прикидывала Вайолет, на какое признание настраивается? «Я сменила пол»? «Я встречаюсь с твоим однокашником»? Чем сочтет ее поступок – предательством или девчачьей глупостью? Вайолет подняла взгляд. Мэтта она любит; да, уже это ясно. Вот почему она должна открыться, вот почему Мэтту необходимо быть в курсе насчет самой болезненной ее раны. Родители Вайолет – они ведь друг от друга секретов не имеют. Раскрывшись, Вайолет усилит степень доверия к себе Мэтта, разве не так?

– В общем, я…

Слова не шли с языка.

– Ты спишь с профессором Милменом? – предположил Мэтт.

Тогда Вайолет не осознала своего везения – что не каждый парень способен шутить в подобной ситуации.

– У меня есть ребенок, – отчеканила Вайолет, не сводя глаз с пятнышка на синем пододеяльнике. Казалось, признание повисло в воздухе как вонь, что остается за мусоровозом. – Я родила сына полтора года назад. Меня парень бросил на последнем курсе, я узнала, что беременна. Я отдала ребенка в приемную семью.

Мэтт молчал, не выпуская ладони Вайолет. И Вайолет поняла: главное, самое чудесное в их отношениях, несомненно, эта вот преданность, это вот умение внушить – ты не одна, я с тобой. Всегда. При любом раскладе.

– Не знаю, что и сказать, – наконец выдал Мэтт. Получилось без осуждения.

И Вайолет заговорила сама. Выложила всю свою историю. Уэслианский колледж; Роб – студент биофака, тот еще чистоплюй; его шашни с лаборанткой. О вечере накануне свадьбы Венди (и за месяц до выпускного) – ни гугу. Ни словечка ни об автопарковке, ни о синеглазом парне и его акробатических этюдах в тесноте «Вольво», которые разбили в прах все далекоидущие планы Вайолет. А парень… Дурацкое дело нехитрое, и больше они не встречались, не пересекались даже.

Вайолет рассказала о переезде к Венди, о поисках незапятнанного агентства по усыновлению. О том, что из страха даже не взглянула на ребенка, – получается, собственного сына ни разу не видела. О чувстве опустошенности, с каким вернулась в отведенную ей комнату в доме старшей сестры.

– Вау, – отреагировал Мэтт, когда Вайолет замолчала. – В голове не укладывается.

– Конечно – ты же мужчина.

– Слушай, а почему ты не сделала… – Мэтт осекся. – Ладно, проехали.

Вот что он решит, а? Вайолет пыталась понять, опираясь на его атрибуты: ночной столик, который больше под стать пятидесятилетнему обитателю пригорода, отцу семейства; на столике – очки, гигиеническая помада бренда «Carmex», зачитанный, в бумажной обложке, томик «Приключений Оги Марча»[160], пузырек мультивитаминов, стакан с водой и беруши (защита от соседей снизу). С десяти лет у Мэтта все распланировано, вся жизнь: Дартмутский колледж[161], юрфак, любительский баскетбол по выходным. Ужас охватил Вайолет – впервые с их знакомства. С чего она взяла, будто Мэтт проникнется ее ситуацией? Он же мистер Безупречность: в принципе не косячит, а если вдруг случится – готов «парашют», гарантирована мягкая посадка. Мотивы Вайолет, ее решение – то ли спонтанное, то ли выстраданное – вряд ли его тронут.

– Что не сделала?

– Я хотел сказать… звучит жестоко, только другого-то слова нет. Короче, почему ты не сделала аборт?

Действительно, почему? Полного ответа Вайолет даже самой себе не давала. Максимум, на что она могла от своего подсознания рассчитывать, – это набор фрагментов, скрепленных между собой на живую нитку и имеющих к результату весьма опосредованное отношение.

У Венди окно спальни приходилось как раз над крышей террасы. Эта самая крыша – отличное место для обсуждения будущего. Вылезешь туда вместе со старшей сестрой, уляжешься – и понеслось. Так было в старших классах. А детьми Вайолет и Венди по многу часов играли в MASH[162]. В потенциальных мужьях фигурировали Деннис Куэйд[163] и Деннис Родман[164], в потенциальных жилищах – особняк в Сакраменто и квартира в Куинсе. Выбор профессий также был весьма широк – от работницы общепита до специалиста по международным отношениям. Венди неизменно ерничала – невозможно было предсказать, какая дичь появится у нее на листке бумаги. Вайолет, наоборот, не выходила за рамки. По итогам Венди оказывалась бездомной многодетной матерью с Пи-Ви Германом[165] в качестве мужа, а Вайолет всегда имела в остатке нечто куда как приемлемое – стабильную зарплату, роскошный автомобиль (но только не спорткар, вот уж нет!), просторный дом в пригороде и управляемое количество детей, рожденных от Боно. Если речь о выборе, «логичный» далеко не всегда означает «правильный». Для Мэтта дела обстоят иначе. Было время, дела иначе обстояли и для Вайолет. А потом она расхрабрилась. Не учла, что прилагательное «храбрая» в ее адрес отродясь никто не употреблял, тем более при Венди.

– Вайолет, я вовсе не намекаю, что…

– Я знаю. – Вайолет взяла с ночного столика гигиеническую помаду, стала снимать и вновь надевать миниатюрный пластиковый колпачок. – Просто на определенном этапе аборт перестал быть для меня вариантом. Более толково объяснить не могу. Все дело в Венди. Да, пожалуй, это и есть ответ: Венди, моя сестра.

– Ты о ней почти не рассказывала.

– Все сложно. – Вайолет подтянула колени к груди.

– То есть Венди единственная, кто знает о ребенке?

– Вроде того.

– Не могу представить себя в подобной ситуации. Наверно, меня бы это… сломило. Не верится, что ты… В общем, ужас, Вайолет.

– Да, ужас.

– Послушай, я…

Проще простого было бы Мэтту разрушить все разом, процедить что-нибудь обидное, довести до сведения Вайолет: ты дрянь и еще поплатишься за содеянное; счастье, довольство, даже нормальность тебе заказаны, так и знай.

– Жаль, что тогда меня не было рядом, Вайолет.

Сказал – и бремя словно полегче стало. Уж конечно, будь Мэтт рядом, все разрешилось бы по-другому. Не так гадко.

– Ты достоин полной откровенности, потому я тебе и рассказала про это.

Мысленное судорожное «Прости» в адрес ребенка, который никакое не «это», а живой человек. Она же, Вайолет, только что вторично захлопнула перед ним дверь в свою жизнь. Нет, даже не так. Дверь она захлопнула, когда взглянуть на сына отказалась, а теперь еще и засов задвинула.

– Но больше, Мэтт, я эту тему поднимать не желаю. Что случилось – то случилось. Точка.

Вот насчет точки Мэтт как раз поймет; только Мэтт и поймет. Потому что он уверен: ему под силу побороть начинающуюся простуду одним отрицанием ее наличия. Потому что выдрессировал себя просыпаться каждое утро в пять сорок пять без будильника.

– Если, Мэтт, для тебя мой поступок что-то меняет – я не обижусь.

– Ничего он не меняет.

– А вдруг впоследствии ты станешь воспринимать ситуацию иначе?

– Это ты сейчас пытаешься со мной развязаться, Вайолет?

– Нет, я хочу, чтобы ты ясно представлял, на что подписываешься.

Мэтт приложился губами к губам Вайолет и заверил:

– Я и представляю – ясней некуда.