Вайолет вернулась в жизнь Венди, это да, – но возвращение вышло совсем не в ее стиле. Она просто позвонила однажды и выдала – как выплюнула: «Мне жить негде. Я влипла. Никогда не влипала – и вот».

Первой, постыдной мыслью Венди была следующая: «Эге! Кое-кто не в меру безупречный таки облажался!»

Звонок застал Венди на крыше собственного дома – она принимала солнечные ванны. Совершенно обнаженная лежала в шезлонге. Услыхав новость, села прямо, ноги кренделем. Вот это дело: Вайолет вручает ей неоспоримую власть над собой, и то обстоятельство, что на Венди нет даже трусиков, придает ситуации особый вкус. Блаженство, да и только! Неполных три месяца назад, у Венди на свадьбе, сестра сидела мрачнее тучи – только-только рассталась со своим недобойфрендом. Страдалица, могла бы и выжать из себя каплю радости за Венди – счастливую невесту. А причина, оказывается, залет. Венди сгребла платье, надела через голову: разговоры вроде этого не пристало вести в голом виде.

– Придется сделать… сама понимаешь, – сказала Вайолет. – Господи, Венди, у меня через два месяца занятия на юрфаке.

Про юрфак Венди знала. В предыдущий ее приезд на Фэйр-Окс родители только и говорили, что о поступлении Вайолет в Калифорнийский университет. Тем подозрительнее, что у Вайолет первая фраза не про учебу, а про аборт. И едва ли Венди примерещилась дрожь в голосе на этом «сама понимаешь».

– Погоди, а зачем? – спросила Венди.

Судя по продолжительной паузе, Вайолет опешила. Хорошо, Венди подождет, понежится под летним ветерком, что заигрался с оборкой на ее подоле.

– Я просто… я никак не ожидала…

– А вдруг ты носишь под сердцем второго Стивена Хокинга? – ляпнула Венди. Снова ошеломленное молчание. – В смысле, пример не самый удачный. Но в тебе же папины научные гены, Вайолет, и как знать – может, скрестившись с генами этого твоего ботаника, адепта бренда «Экспресс», они дадут результат, о котором нам с Лизой и Грейси даже мечтать не приходится.

Вайолет все молчала, а Венди уже завелась.

– Роб, к твоему сведению, носит одежду другого бренда, – наконец выдавила Вайолет. – И вообще мне сейчас не до твоих острот.

– Я только имела в виду, что твое дитя уже при рождении может знать назубок таблицу Менделеева.

Не сразу до Венди дошло: Вайолет молчит, потому что плачет. И она вспомнила про контекст, про неозвученное слово «аборт» и про ставки в этой игре.

– А если серьезно, Вайолет: ты в своем решении уверена? Что-то голос у тебя не особенно довольный.

– Разве можно радоваться предстоящему аборту, Венди?

– Вот и я про то. Подумай хорошенько – вдруг есть альтернатива?

– Но ведь я… Мне никогда не было настолько… Нет, нет, это самый логичный выбор.

– «Логичный» далеко не всегда означает «правильный», – изрекла Венди, копируя свою полоумную, мудрую, всемогущую мать, ощущая и в себе соответствующие качества. С другой стороны, фраза полностью отражала мировоззрение самой Венди, кредо, если хотите: никто не обязан оправдывать ожидания посторонних. – Я говорю, тебе позволительно отклониться от курса, Вайолет. Универ не убежит, годик подождет тебя. Хочешь – переселяйся к нам. Я не в смысле – ты обязана сделать то-то и то-то. Я в смысле: может, проторенные дорожки – не для тебя.

– Знала бы ты, до чего мне страшно.

Через три дня Вайолет позвонила Венди прямо из чикагского аэропорта О’Хара – и это был третий подряд сюрприз.

– Сама не знаю, что делаю, – сказала Вайолет, устраиваясь на пассажирском сиденье Майлзовой «Ауди».

– Наверно, впервые за всю жизнь, – отреагировала Венди и в течение целой секунды, пока работник аэропорта, придурок в светоотражающем жилете, отчаянно ей семафорил – выруливайте, мол, – сверлила сестру взглядом. – Ишь как ты покруглела. А вообще тебе идет, Вайол.

– Твой муж точно не против?

Майлз проявил нездешнее понимание. Сам единственный ребенок в семье, он не уставал дивиться, сколь крепка и таинственна связь Венди с каждой из сестер.

– Даже не сомневайся, – заверила Венди.

Выехала с парковки, вырулила на магистраль Кеннеди. До самого дома во время движения и вынужденных стоянок на светофорах они с Вайолет обсуждали свои дальнейшие действия.

Соврать про Париж, осенило Венди еще раньше, и Вайолет за эту ложь ухватилась. Зря, что ли, в старших классах из второстепенных предметов выбрала французский; и не просто ведь так у нее сохранились навыки разговорной речи. Уже дома сестры вылезли на крышу, устроились – Венди в гамаке, Вайолет по-турецки в плетеном кресле. Болтали, пили лимонад, совершенно одуревшие от солнца и обстоятельств.

– Наверняка на Нэви-Пир[142] продают поддельную «Шанель», – выдала Венди. – Вот купим флакончик и маме пошлем.

– А для папы – беретик, – подхватила Вайолет, и обе они зашлись идиотским, истерическим смехом – тем, что уместен только наедине с родной сестрой.

Вот в такие моменты Венди вспоминала, до какой степени любит эту жеманницу и перфекционистку – несносную свою сестру. Потому что Вайолет единственная на свете делала первые шаги параллельно с Венди, в тех же условиях, что и Венди, если, конечно, не считать разницы в несколько месяцев. Хотя даже тогда Венди уже была с Вайолет, пусть и не явившейся пока в мир, но существовавшей ведь в материнской утробе. Теперь, глядя, как Вайолет запрокидывает голову, как содрогается от смеха ее горло, а ладонь сама собой ложится на плоский пока животик, Венди чувствовала гордость: вот какая у нее сестра – красавица просто. В то же время жест Вайолет красноречиво свидетельствовал: на самом деле ничего смешного, а наоборот, все ужасно, если вдуматься. Только разве это не ее идея – не вдумываться, цепляться за очевидное? Вайолет в кои-то веки осмелилась, Вайолет решила сделать нечто просто потому, что ей так хочется. И Венди оттолкнулась от крыши пальцами ног, и гамак стал вроде качелей. Но тут же погасло и их с Вайолет веселье.

– Как вообще мы все подадим папе с мамой? – пискнула Вайолет.

Плаксивые нотки в ее голосе покоробили Венди. Хотя вопрос был закономерный. Родители (до их дома отсюда всего-то миль пятнадцать на северо-запад) в своем великодушии, конечно, отпустят Вайолет за границу (даже и в Европу). Но они ведь будут рассчитывать на еженедельные международные звонки, на регулярные письма (написанные от руки самой Вайолет, изобилующие новостями, искрящие хорошим настроением). Наконец, в отсутствие своей любимицы родители станут претендовать на более частые визиты не столь легкой в общении дочери – то есть Венди. Ладно хоть сами в Париж не намылятся (тут никаких сомнений, у них же Лиза – школьница, и малышка Грейси, и вдобавок мама с головой ушла в управление магазином хозтоваров – едва ли выкроит время на отпуск).

– Боже, а ведь я и должна была бы поехать в Париж! – вздохнула Вайолет. – Для себя пожить, почудить, прежде чем…

– Почудить? Это типа в перерывах между зубрежкой и универом торговаться на Раш-стрит[143] с пресыщенными престарелыми хищниками в костюмах от Канали?

– Кто знает? – выдохнула Вайолет.

– Папу с мамой я беру на себя.

– Венди, я…

– Боже, да ведь тыщу раз уже повторила: ты – взрослая, ты имеешь право на решения, которые тебе представляются правильными! Я не ясновидящая, Вайолет; я не могу тебе гарантировать, что все будет хорошо.

– Я просто хотела поблагодарить тебя, Венди. За вот это вот все. Чем бы оно ни обернулось.

Венди не была избалована похвалами, вот почему ее «Пожалуйста» прозвучало с оттенком вопросительной интонации.

Поначалу выходило забавно, вроде игры в шпионов. У Майлза во Франции, в Бретани, обнаружился друг. Этому другу слали заранее написанные открытки якобы от путешествующей Вайолет, а он уже перекладывал их в новые конверты, с европейскими марками и штемпелями, и отправлял Мэрилин и Дэвиду. Вайолет поселили в комнате для гостей. По вечерам сестры гуляли по озерному берегу, выходили на рукотворный полуостров Промонтери-Пойнт, болтали обо всем и ни о чем. Венди распространялась о своей сексуальной жизни, Вайолет морщила нос в показном отвращении, но по ее осторожным вопросам было понятно: любопытство ее разгорелось. Обеих коробило, что приходится лгать родителям. Но ведь родители просто мечтают, чтобы их девочки дружили, и что сейчас между Венди и Вайолет, если не крепчайшая дружба? Вообще отношения между сестрами вернулись в привычное русло: периоды взаимного презрения перемежались всплесками нежности, пласты зависти периодически бывали сметаемы вихрем сочувствия – только теперь каждое состояние усугублялось огромностью и глубиной происходящего, причем ни Венди, ни Вайолет пока в полной мере не постигли ни огромности этой, ни глубины.

Наведываясь к родителям, Венди играла свою роль безупречно – потчевала Мэрилин байками о замке Сан-Мишель и ни разу не проболталась, ни тени сомнения не вызвала ни у мамы, ни у папы, что их обожаемый франкофильчик обретается всего лишь в пятнадцати милях от Фэйр-Окс, коротает время за просмотром «Западного крыла»[144] и дыхательной гимнастикой.

И ничего удивительного не было в том, что Вайолет превосходно справлялась с формированием новой жизни внутри себя (но не в ущерб себе). У нее всегда все ладилось, с чего бы беременности стать исключением? Венди, вернувшись домой, обыкновенно обнаруживала сестру в позе лотоса: одна рука поддерживает живот, в растрепанных волосах – озорная рыжинка, лицо лучится дивным, чуть ли не библейским светом, взгляд устремлен в книгу (это либо «Чего ждать, когда вы в ожидании», либо путеводитель по Франции, либо, в нечастые приступы учебного рвения, журнал «Юниверсити оф Чикаго Ло Ревью»). Вайолет словно попирала представления о девушках, покинутых возлюбленными: казалось, сама Вселенная опекает ее. Венди никакой внешней поддержки сроду не ощущала – скорее уж наоборот.

– Знаешь, – заговорила однажды Вайолет, растянувшись на двухместном диванчике, – мне кажется… то есть я себя чувствую… кем-то вроде помазанницы Божьей.

Вайолет похорошела от беременности. Набранный вес, округлившаяся фигура, замедленные движения – все это странным образом очень ей шло.

– Провозглашать себя святой – оно как-то не того… противоречит, короче, христианскому смирению, – выдала Венди.

– Я не то имела в виду. Боже упаси от таких заявлений. Святая! Нет, я хотела сказать, что ощущаю Господне благословение. Я как налитый до краев сосуд. Несмотря ни на что, меня переполняют жизненные силы.

– Ну так позвони маме, поделись с ней. То-то она обрадуется! Вот, подумает, не зря столько денег вбухала в религиозное воспитание.

Однако слова сестры, сама идея наполненности жизненными силами очень впечатлили Венди. Возможно, подумалось ей, через беременность и деторождение только и обретаешь гармонию с собой. Расцветаешь. Вот у нее, у Венди, и муж, и дом, и кухня со специальным винным холодильником – а гармонии нет как нет и взрослости тоже. Напялит она завтра черное платье с голой спиной от Кальвина Кляйна, отправится с Майлзом благотворить (они ведь – Платиновые Спонсоры) – и что, взрослость ей тогда гарантирована или полнота жизни? Ага, как же! Венди – это ясно – будет вести себя как девчонка, играющая во взрослую даму. Со спиртным переберет; хорошо, если лишнего не наболтает. Потом, спотыкаясь, дотопает до такси, погрузится в него и поедет домой – а дома Вайолет в трикотажных штанишках, упражнения эти свои неприличные делает для внутренних тазовых мышц. Зато – с Господним благословением и в полной гармонии с собой.

Да, неплохо, очень неплохо было бы оказаться в шкуре Вайолет.

* * *

Не то в самой Венди, не то в атмосфере вокруг Венди было нечто особенное – Вайолет ощущала себя словно под хмельком. Возможно, потому, что уже восемь месяцев спиртного в рот не брала. И все-таки однажды это состояние псевдоалкогольного опьянения улетучилось. Вайолет в тот вечер сидела по-турецки в гостиной: глаза на мокром месте, ступня затекла, икры уже являют признаки отечности. В последнее время на фоне тошноты и прочих расстройств пищеварения Вайолет чувствовала нечто вроде эйфории. Непостижимым образом ребенок неизвестного пола внушал ей непривычную уверенность в единении с миром; тем более странно, что от этого самого мира Вайолет скрывалась. И Вайолет перестала гнать мысли о недалеком будущем (до сих пор гнала усиленно) и всерьез задумалась: а как вообще она расстанется с существом, которое обеспечило ей законное место возле костра человеческой солидарности; с существом, которому Вайолет не устает удивляться, которое вообще живет только благодаря ей самой? Ну еще благодаря ее сестре.

Скучала ли Вайолет по маме? Разумеется. По ночам просыпалась – мысли скачут галопом, живот из-за тренировочных схваток будто камень, перед мысленным взором отчетливая картинка (днем от нее получалось отмахнуться, ночью – нет). Картинка, стало быть, такая – Вайолет, младенец и пара чужаков. Каково это – отдать свое дитя? Что за люди заберут его? Вайолет их в глаза не видела – и после не увидит. Господи, да во что она ввязалась? У нее чудесные папа и мама, их доброта бесконечна. Разве не придумали бы они что-нибудь, разве не позаботились бы о Вайолет, как в свое время – о напортачившей Венди? Есть же Федерация планирования семьи, в конце концов. И вообще, решись Вайолет оставить ребенка, разве родители не взяли бы их обоих под крылышко?

И разумеется, Вайолет в любой момент могла маме позвонить. Да, она заигралась. Но фразы «слишком поздно» просто не существует, когда речь идет о Мэрилин, – даже теперь, когда Вайолет на сносях, когда малыш заполнил собою ее всю. Какой он? Вайолет неизвестно, воображения не хватало представить его личико. Зато она отлично представляла разговор с мамой. Мамин шок, затем мамино раздражение, пожалуй несколько неологизмов-экспромтов и, наконец, вопросы. О, они шквалом обрушатся на Вайолет – те самые вопросы, бесчисленные «А что, если?», которых они с Венди, в стараниях удерживать на первом плане личные интересы Вайолет, избегали столь долго и столь успешно.

– Венди! – позвала Вайолет.

Знакомое ощущение – будто после ночного кошмара. В детстве Вайолет случалось очнуться вот так: в висках пульсирует кровь, сердце скачет, пальцы вцепляются в простыню как в спасательный круг – ибо все, абсолютно все утекает у Вайолет из-под контроля. Теперь за неимением простыни она вцепилась в диванный подлокотник. Другая рука прикрыла живот: защитить малыша, ведь он, возможно, унаследует ее темные глаза, или форму ее кистей, или страсть к порядку. Малыша, который на инстинктивном уровне уверен: Вайолет его не оставит. Он первый вдох сделает с этой уверенностью, у него нет причин считать иначе.

– Венди, а как мы… – (У нас же ничего не продумано!) – Венди, как по-твоему, что за люди будут эти усыновители… или удочерители?

Целую долгую минуту Венди смотрела на Вайолет. Паника под ее взглядом вроде отступила, но затаилась неподалеку. Вайолет рожать через две недели (по официальной версии). Дата зачатия выдумана, потому что на первом медицинском осмотре присутствовала Венди. Кем будет Вайолет через месяц – без этого биения жизни внутри себя? Чрево пусто, ребенок отдан, уйма энергии тратится на то, чтобы привести тело в дородовую форму, чтобы стать прежней Вайолет, которая бредит юрфаком, готовится к экзаменам со свежими силами – не зря ведь она почти год провела в Европе.

– Мой тебе совет: отдайся на волю Провидения, – изрекла Венди.

Разумеется, с самого начала куда легче было принять предложение Венди, чем сознаться родителям. Поселиться у сестры – это же авантюра, это выход. Но главное – весь замысел принадлежал Венди. Потому что родители – они родители и есть, зато старшая сестра у Вайолет уникальная. Самая смелая, самая дерзкая из всех, кого знает Вайолет. Вдобавок Венди ее насквозь видит – как никто другой в мире. И вообще Вайолет не виновата. Разве могла она принять верное решение тогда, на раннем сроке? Разве знала, что дитя, технически находясь во чреве, захватывает и разум, и сознание матери? Разве представляла, каково это – растить внутри себя живого человечка?

Все верно; но как насчет самой воспитывать ребенка? Это ведь тоже смелый выбор. Вайолет поймет, на что способна, хватит ли ей сил – физических и душевных; узнает также, верны или ошибочны были ее представления о мире.

Словно прочитав мысли Вайолет, Венди снова заговорила:

– И не вздумай с этой идеей баловаться, не то с ума спятишь.

Послышались шаги, и в гостиную из кабинета спустился Майлз.

– Кажется, я помешал, девочки.

– Мы просто разглагольствуем, – отозвалась Венди.

Вайолет, которую уже почти трясло от страха, глотнула воды. Странные у сестры отношения с мужем, никак к ним не привыкнуть.

– Вечерок выдался! – продолжал Майлз. – Тридцать восемь контрольных проверить, да еще в четверг, – это не шутка. Налью себе вина, пожалуй.

– И мне заодно, – сказала Венди. – И Вайолет тоже. Для нее – красного, с минимальным градусом. – Она обернулась к Вайолет. – Вино мышцы расслабляет. Тогда рожать легче.

До сих пор Вайолет гнала мысли о самом процессе, о неизбежной боли. Живот ее был огромен, но никаких признаков, что роды приближаются, она не ощущала.

– Как же это приятно, когда есть кому проконтролировать потребляемые мною напитки!

Страх между тем не отпускал. Каково это – выйти из больницы с младенцем на руках?

– Потом спасибо скажешь, – произнесла Венди. Тон снова стал язвительным.

Вернулся Майлз с тремя бокалами. Сначала подошел к Вайолет. С ней он обращался почтительно, словно сам был в доме гостем, а она – хозяйкой. И вот сел подле нее на диван и поднял бокал – дескать, за вас обеих, девочки.

– О чем вы говорили?

– Обсуждали богоизбранность, а также опасность гипотетического мышления, – ответила Венди с напускной беспечностью.

– Ну а ты, Вайолет, ты как вообще? – заботливо спросил Майлз.

Вайолет замялась. Вот она уже полгода живет с сестрой и зятем, но зять – на заднем плане. С Вайолет всегда только Венди: возит ее к врачу, включает для ее удовольствия записи группы Pavement, пичкает хлебцами из воздушного риса и развлекает «Словоделом». Венди же взяла на себя организацию международных звонков родителям: тут все непросто, нужна предварительная оплата, нужны помехи на линии, нужен, по мнению Венди, «парижский» шумовой фон (вот умора – скрести мастихином[145] под записи Сержа Генсбура[146]). Короче, благодаря Венди все происходящее кажется игрой.

– Я-то? По мере сил отдаюсь на волю Провидения, – наконец выдавила Вайолет.

По какому праву сестра говорит с ней в таком тоне – позволяет себе авторитарность, даже отчитывает, словно Вайолет – малявка, словно шесть месяцев назад они обе представляли, во что впутываются? Подкатила очередная волна паники, но малыш, внезапно шевельнувшись, смягчил ее, напомнил Вайолет: ты не одна, у тебя есть я; пока что есть.

Майлз улыбнулся:

– Полагаю, только это тебе и остается. Кстати, забавный случай, вот буквально сегодня произошел. Трепались мы со студентами на перемене, и одна девушка вдруг призналась, что она родом из Сеула, ее в младенчестве удочерили американцы, и она благодарна судьбе, потому что иначе где бы она теперь была?

Напряженная пауза висела, пока Венди не измыслила ответ:

– То есть эта кореянка счастлива ходить на вечерние курсы, где некий эксцентричный миллионер втолковывает кучке полудурков, что такое инфляция?

Кроме самой Вайолет, Майлз единственный не морщился от шуточек Венди.

– Я хотел сказать, Вайолет, это очень смело с твоей стороны – отдать ребенка людям, которых…

Глаза вдруг наполнились слезами. Наверно, никогда в жизни Вайолет больше не примет решения, по нелепости равноценного вот этому. Почему она не утрясла все еще в Миддлтауне? Почему позвонила Венди, дождавшись, чтобы срок для обращения к врачу стал критическим? О чем она только думала, черт возьми? Сестру копировала бессознательно? Ибо именно в стиле Венди было бы дотянуть до последнего – и свалить свою проблему на членов семьи: мол, вот она я, безбашенная ваша.

– Ради всего святого, оставь свой врачебный такт, – бросила Венди.

Вайолет качнула головой:

– Все нормально.

Разумеется, агентство по усыновлению подыщет приличных супругов – способных заботиться о ребенке лучше самой Вайолет, а главное, желающих это делать.

– Можно мне… – спросил Майлз.

Вайолет подняла глаза. Майлз кивнул на ее живот.

– Ой.

Венди ее взглядом сверлила.

– Нет, если тебе неприятно, я не буду. – Майлз пошел на попятную.

– Почему же. – (Игнорировать Венди. Таращится – и пусть.) – Потрогай. Ничего особенного, правда, не нащупаешь…

Майлз придвинулся на дюйм, вытянул руку, словно предлагая Вайолет самой ее направить. Что Вайолет и сделала. Рука, смущенно принятая ею, была устроена поверх пупка.

– Вот здесь. Ага, правильно. Это пяточка, наверно.

– Вау.

Лицо Майлза осветилось изнутри, неловкость куда-то исчезла (пусть и не вся). Вайолет начала догадываться, что́ Венди находит в этом мужчине. Глаза; глаза у него добрые. А к ней уже давно никто, кроме врача, не прикасался. Майлз перевел взгляд на Венди, и они будто просигнализировали друг другу о чем-то.

Вайолет глотнула вина. Тепловатое, оно потрясло совершенно новым вкусом (еще бы – после стольких месяцев на травяном чае!). В ушах по-прежнему шумела кровь, и напрасно Вайолет вслушивалась в разговор Венди и Майлза. Обсуждали предстоящий благотворительный вечер – это до нее дошло, а подробности ускользали. Допив вино, она пошла спать в роскошную комнату для гостей. Долго вертелась на прохладной простыне, устраивалась – подстраивалась – под малыша. Завтра она все переиграет; да, вот именно. Потому что ребенок – уже неоспоримая реальность, данность. И Вайолет буквально чувствует: он полностью полагается на нее, верит, что будет благополучно произведен на свет. Родной! Она, Вайолет, сильнее, чем сама думала. Вот разрешится – и докажет всем и силу свою, и отвагу. Как там Венди сказала о выборе? «“Логичный” далеко не всегда означает “правильный”»? У Вайолет еще целых две недели, она успеет взвесить все за и против, она по пунктам распишет свои возможности… Вайолет заснула, воображая, как признаётся родителям, прикидывая: вот бы открыться раньше, как бы тогда повернулось?

Через час у нее отошли воды.