Выжить в доме свекра и свекрови удалось, но лишь потому, что Вайолет с Мэттом задействовали все свои скромные актерские способности, вовремя переключали внимание Лоуэллов-старших на детей, а также делали все, чтобы пересекаться как можно реже. Может, родители Мэтта и заметили охлаждение – но, по крайней мере, не подняли эту тему. Из-за тумана обратный рейс в Чикаго был задержан почти до полуночи. Утром после возвращения Вайолет ощущала столь необоримую потребность в одиночестве, что купила мальчикам завтрак в «Мак-Авто». И плевать ей, что подавляющее большинство мамочек из «Тенистых Дубов» ее осудили бы, – по их мнению, такое позволяют себе только лентяйки да женщины, занятые на работе с девяти до пяти.

Не успела Вайолет открыть парадную дверь, как зазвонил телефон.

– Утомленные странники уже вернулись? – спросила в трубку Мэрилин.

– Я только порог переступила.

С матерью Вайолет брала тон крайне занятого человека – а пусть не думает, что раз у Вайолет вдвое меньше детей, то и стресса меньше тоже.

– Ну что ж, с прошедшим тебя, – чуть суховато отозвалась Мэрилин.

– Все в порядке?

– Как бы да. В смысле – да. Только… послушай, Вайолет, не спеши все сваливать на Джону. Он бы не раскололся, это я надавила. Короче: мне известно, что произошло, когда Джона пришел к вам ужинать.

– Что именно он тебе сказал? – с максимальной осторожностью осведомилась Вайолет.

– Ничего такого… Впрочем… Вайолет, Джона передал разговор с Уоттом насчет Санта-Клауса. Он также сообщил, что ты очень рассердилась и, по сути, выставила его вон.

– Извини, мама. Мне просто интересно: как тебе удалось выудить у него данные конкретные сведения?

– Когда он вернулся, на нем лица не было. Я пристала с расспросами, вот он и не выдержал. И не надо говорить со мной таким тоном, Вайолет: это у него вышло случайно.

– Никаким таким тоном я и не говорю. И едва ли речь идет о случайности, потому что ему ничего не стоило переключить внимание Уотта с темы существования Санты.

Мэрилин не отвечала.

– Мам, в чем дело?

– Ни в чем. Просто я еще надеялась, что Джона… что он преувеличивал насчет твоей ярости, Вайолет.

– Ты специально позвонила, да? Отчитать меня хотела? Я не имею права сердиться на Джону за то, что он испоганил Рождество моему сыну?

– Джона тебе тоже родной сын, Вайолет.

Воистину позавидуешь способности Мэрилин называть вещи своими именами! Но только в другой раз, а прямо сейчас Вайолет, блин, просто нужны несколько минут, чтобы прийти в себя после адского Рождества с оцепенелым мужем и гиперактивными детьми.

– Бог мой! Мама, да как ты можешь… Ты не имеешь права… – Вайолет осеклась. Безусловно, она раздражена потому, что поймана с поличным. Мало того: страшится следующей реплики Мэрилин – едва ли не самой бесконфликтной, самой снисходительной из матерей. – Господи Иисусе, вот только этого мне в жизни и недоставало!

– Под словом «это» ты, вероятно, разумеешь Джону.

Мать сердилась, но ее гнев только встряхнул Вайолет.

– Ну не дается твоей дочери предмет под названием «Политика гостеприимства и всеобъемлющей любви»; извини, мама. Извини, что не все твои дети с похвальной лояльностью относятся к вторжениям в их частную жизнь, после которых эта самая жизнь превращается в хаос.

– Если ты не заметила – именно благодаря моей политике гостеприимства и всеобъемлющей любви известный тебе мальчик больше не мается в приюте. За что, кстати, я так и не дождалась от тебя элементарной благодарности. Ты вообще приняла мой жест как должное. Вся семья заботится о твоем сыне, Вайолет, и вот у меня вполне резонный вопрос: а где ты, родная мать, была последние восемь месяцев?

– Мам, тебе что, больше волноваться не о ком? Венди чуть ли не с пеленок над пропастью балансирует, того гляди вниз бросится. Лиза беременна от инфантильного бездельника, и никакой надежды, что он возьмется за ум. Давай переключись уже с меня. Твое внимание востребовано и другими твоими дочерьми.

– Я нажму «отбой», пока не наговорила тебе вещей, которые впоследствии будут вызывать у меня сожаление, – отчеканила Мэрилин. – Захочешь обсудить проблему – звони, я в твоем распоряжении. – Тут голос дрогнул, и связь прервалась.

Вайолет никогда еще не ссорилась с матерью. От того факта, что любящая, терпеливая, покладистая Мэрилин всерьез на нее сердится, Вайолет стало физически плохо. Устраиваясь в кресле – подбирая ноги, набрасывая на плечи плед, не отрывая взгляда от окна, откуда виднелась часть двора, чувствуя, как из глаз и носа начинаются выделения, – Вайолет вдруг осознала: так одиноко ей было всего два раза в жизни, в первые недели после рождения Джоны и в первые недели после рождения Уотта. Только теперь она не может поговорить ни с Венди, ни с Мэттом. В последнее время ее хватает максимум на пару замечаний, касающихся быта. И вот она отлучена еще и от матери – чего уж хуже? Вайолет хотелось перезвонить («Мамочка, прости меня, я виновата, я растеряна, я жуть как напортачила», – зачастила бы она в телефон), но этот самый телефон остался в кухне, а на Вайолет навалилась вселенская усталость. Ей не шевельнуться, вот она и скорчилась под пледом и плачет – слезы сдерживала много месяцев, но всему есть предел, теперь у Вайолет вообще ничего не осталось, значит, можно дать им волю. Она и дала, и слезы сделали свое дело – опустошили Вайолет, подготовили к тому, чтобы впасть в сон, черный, как обморок.

Джона пошел к Уотту на выступление отчасти с целью досадить Вайолет, но главным образом потому, что поставил себя на место малыша, которому обещание дали – и внезапно выполнили. И Джоне на этом месте понравилось. Личного опыта выполненных взрослыми обещаний у него не было, вот только сейчас начинает накапливаться. Потому что Дэвид приезжает забирать его с крав-мага минута в минуту, никогда не опаздывает; потому что Мэрилин крепко помнит, что Джона не выносит спаржу, но спокойно ест брокколи. Короче, он свалил сразу после первой пары, запрыгнул в электричку на зеленой ветке, пересел на красную, затем на фиолетовую, пробежал рысью тринадцать кварталов (карту района заранее распечатал) и уже в восемь минут одиннадцатого стоял, озябший и потный, перед зданием с табличкой «Академия “Тенистые Дубы”». Ни с Мэттом, ни с Вайолет он не говорил после того вечера, когда с его попущения был дискредитирован Санта. Теперь задумался: вдруг Вайолет предупредила о нем охрану, вдруг его сейчас под локти – да и прочь из детского учреждения? Вряд ли. Вайолет – она же скандала как огня боится. Скорее уж наплетет, будто Джона в подворотнях травкой торговал, а она, Вайолет, из чистого милосердия пригласила его поглядеть, как выступает ее сын. От мысли, что сейчас он снова увидит Вайолет, Джону покоробило.

Секретарша, услыхав, что он пришел к Уотту, выдохнула с облегчением:

– Слава богу! Бедный малыш! С ним истерика. А вы… ты кто? Что-то я не вижу тебя в списке. Наверно, ты из агентства приходящих нянь?

Не успел Джона рот раскрыть, как к нему метнулось что-то вроде синей молнии. В следующее мгновение Уотт повис на нем, вцепившись сразу и ручонками, и ножонками, точно коала.

– Я его брат, – еле выговорил Джона. (Уотт плакал – по-взрослому, без воя, тихо ронял слезы.) – Ну что ты! Ну не надо! – Джона погладил его по спинке и добавил, чтобы секретарша копов не вызвала (потому что официальный список – это серьезно): – В смысле, наполовину брат. – Повернул голову к Уотту, сказал: – Все хорошо, малыш. Все в порядке.

– Что здесь происходит?

У стола возникла женщина в строгом костюме, за ней маячила другая: прикид – словно только что из фитнес-клуба, волосы взбиты, лицо искажено ужасом.

– Это… это брат Уотта, – объяснила секретарша.

– Не знала, что у мальчика есть старший брат, – процедила директриса.

Противные тетки, причем обе, сразу решил для себя Джона.

– Вайолет – моя мама.

Джона впервые произнес эти два слова в одном предложении; меньше всего ожидал от себя, что выдаст именно эту фразу. Будь здесь Вайолет – как бы отреагировала? Точно взбеленилась бы – Джона буквально видел, как биологическая мать сатанеет оттого только, что Джона раскрыл истинное положение вещей.

– А что случилось? Чего он плачет?

– Мистер Лоуэлл на деловой встрече, – сказала директриса. – А миссис Соренсон-Лоуэлл… полагаю, она… приедет позднее.

Секретарша проявила больше такта:

– Просто Уотт побаивается выступать, но это не беда. – Она погладила мальчика по спинке. – Ну а теперь, когда пришел твой братик, ты нам споешь, не так ли, малыш?

– Я, конечно, извиняюсь. – Тетка в облегающем спортивном костюме выставила бедро и оглядела Джону с ног до головы. Такие взгляды ему от Вайолет доставались – будто от него разит дурными намерениями и токсинами, вредными для окружающей среды. – Все-таки хотелось бы знать, кто этот… персонаж? Как он вообще сюда попал? Если охрана спит на посту, не пора ли нам…

Джона сверкнул на нее глазами – небось, сразу спеси поубавилось – и пошел в наступление:

– Я, конечно, тоже извиняюсь – а вы-то сами кто такая?

– Я миссис Морли, вице-президент Ассоциации родителей, – отчеканила фитнес-леди. (Боже, сколько пафоса! Хотя и любопытства тоже много, и вот оно-то, кажется, пересилило.) – Я правильно поняла: ты доводишься Вайолет сыном?

– Назовите ваше имя, юноша, – потребовала директриса, тоже неслабо заинтригованная. – Удостоверение личности, надеюсь, при вас?

Точно как тот коп, который Джону взял после аварии. У богатеньких вообще на удостоверениях личности бзик.

– Мне пятнадцать лет, – сказал Джона. Шестнадцать стукнет через два дня, тогда-то ему и дадут удостоверение личности. – Мое имя – Джона Бендт. Можете позвонить Мэтту, он подтвердит. Только мне все равно непонятно, почему… Уотт, братишка, что случилось-то?

Уотт отлип мордашкой от Джониной груди, заглянул ему в глаза:

– Где мама?

Типа, Джона в курсе. Он сам не ожидал, что Вайолет не будет. Напрягся, потому что забывчивость – это точно не про Вайолет, тем более когда речь о садовских делах. Спрашивается, где она, что с ней стряслось?

– Мама… она… в пробке застряла, – сказал Джона, а Уотт не сводил с него встревоженных глаз. – Ну да, в пробке. Там авария случилась. Мама ехала, ехала, глядь – на шоссе пробища. Поезд с рельсов сошел, машин помял немерено, а потом как полыхнет…

Директриса издала многозначительное «кхе-кхе».

– Я говорю, поезд загорелся. Но все живы, не бойся. Вайолет – мама твоя – она еще издали увидела, за несколько кварталов. Да не сделаешь ведь ничего. Другие машины стоят – и ей, значит, никак не проехать. Тогда она мне позвонила, сказала: передай Уотту, что я приеду, как только смогу, а если опоздаю к выступлению… – Джона взглянул на секретаршу (чувствовал, что она в большей степени на его стороне, чем директриса) и спросил: – Как вас зовут?

– Мисс Руфь, – отвечала секретарша, будто это нормальное имя для взрослой женщины.

– Так вот, если мама из пробки не выберется, мисс Руфь все выступление снимет на мой телефон, и вечером вы вместе – ты, мама, папа – его посмотрите. Неплохо, правда?

Уотт прошептал что-то неразборчивое и снова ткнулся Джоне в рубашку.

– В чем дело, малыш?

– Я один не могу, – выдохнул Уотт.

– Как это – один? – Джона говорил бодро, хотя и чуял, к чему дело идет. – Я буду за тебя кулаки держать. И все ребята в группе тоже. И… и мисс Руфь.

Мисс Руфь расцвела улыбкой.

– Я не могу петь без мамы. Мама сказала, если я забоюсь, она со мной споет.

– Погоди, погоди. – Джона откашлялся. – А помнишь, что я тебе говорил? Я петь вообще не умею. Это ты у нас певец.

– Ничего я не певец. Всегда мама поет, а я только подпеваю, потому что по одной музыке никто песню не узнает.

Уотт покачал головой. Его, бедняжку, колотила дрожь. Подумаешь, какой стеснительный.

– Тише, успокойся. – Джона шептал ему в темечко, как Вайолет делала. – Все будет хорошо, малыш. Так и быть – спою с тобой.

Когда все закончилось, Джону взяли в кольцо мамаши. От смешения парфюмов кружилась голова, глазам было больно от радуги блестящих латексных костюмов (все эти тетки примчались, что ли, на утренник прямо из фитнес-клуба?).

– Вы двое так трогательно смотрелись вместе. Я понятия не имела, что у Уотта есть старший брат. Ты приемный, да? – прощебетала одна мамаша.

Как Джона выжил на выступлении? Абстрагировался от зрителей, все внимание – Уотту, младшему братику с этой его почти игрушечной гитаркой. Вначале на Джону чуть не накатило – это когда он вспомнил, что песню уже слышал, она частенько крутилась в папиной машине; речь о настоящем папе, о том самом, которого убил виадук. Но Джона задвинул мысль, ухватился за эпизод недельной давности. Они с дедушкой чинили душ в цокольном этаже, и Дэвид лицом посветлел, сказал: «Мэрилин обожает “Криденс Клируотер”». И уже к концу первого куплета Джона освоился, отбивал ритм на учительском столе, подпевал Уотту и не заморачивался насчет своих сомнительных вокальных данных – подумаешь, второй куплет вышел малость скомканным! А каков Уотт! Просто молодчина. Никогда Джона не чувствовал гордости за другого. Уотт, впервые оставленный родителями, не раскис, а взял себя в руки и – пожалуйста – выступает перед целой садовской группой.

– У тебя очень приятный голос, – подхватила вторая мамаша. – Он тебе от Вайолет достался или от твоего отца?

– А кстати, где Вайолет? – встряла третья, и взгляд густо накрашенных глаз, затененных козырьком бейсболки, сделался испуганным. – В последнее время она избегает нашего общества, но не явиться на звезду недели – это слишком. Это невообразимо!

По большей части Джоне удавалось не вникать в болтовню – он отвлекался на Уотта, наблюдал, как малыш резвится с другими детьми, прикидывал: похоже, он в группе популярен. Но мысль о Вайолет продолжала точить его. Эта, с козырьком, права: не в характере Вайолет пропустить мероприятие вроде сегодняшнего, даром что Джона вообще-то очень смутно представляет себе характер биологической матери. Пожалуй, она и сама себя не знает толком. Одно ясно: у Вайолет зависимость от общественного мнения, и, раз она не примчалась отражать выпады этих стильных стервятниц, которые вот-вот раскроют ее самую страшную тайну – догадаются насчет него, Джоны, – значит, причина серьезная.

Нет, он не питает симпатии к Вайолет, но ее смерть – это уже слишком.

– На самом деле Вайолет мне не мать, – сказал он, зная, что Уотт далеко и не услышит.

Ну а как иначе? Он теперь член большой семьи, а в семье друг дружку прикрывают, когда надо, – этому Джона выучился у деда с бабушкой. Потому что семья – она вроде команды.

– Вайолет и ее… и Мэтт – они волонтеры в приюте, ну, где я живу. Однажды пригласили меня на ланч, познакомили с Уоттом и Эли, ну и мы… мы поладили. Подружились.

– Ты живешь в приюте? – опешила одна из женщин.

– Ну, это не совсем приют. В смысле, не приютский приют, а скорее групповой дом. Называется Лэтроп-хаус.

Будь Джона выскочкой из диснеевского кино, он бы ухватился за такой случай, замолвил бы словечко за своих недавних менее везучих товарищей. Сообщил бы этим теткам, что в Лэтроп-хаусы не по своей воле попадают и что ребятам не помешали бы новые iPad для компьютерного класса, что книжки современных авторов тоже были бы приняты на ура. Но в тот момент Джоне больше всего хотелось смыться, пока не сболтнул лишнего, пока вице-президентша не вызвала копов или пока не стало известно, что Вайолет погибла – врубилась на машине в столб с дорожным знаком. В конце концов, Джона ведь напророчил городу Чикаго крупную аварию. Додумался, как успокоить Уотта! И вообще мисс Руфь говорила, что Мэтт уже едет.

– Слышь, братишка. – Джона отвел Уотта в сторонку, присел перед ним на колени. – Мне на уроки надо. А ты крут. Ты тут всех наповал сразил, так и знай.

Уотт заулыбался. Поверил Джоне. Вот и хорошо, такие малыши должны верить взрослым (ну или пятнадцатилетним, какая разница). Целому миру должны верить, и пускай Уотт не сомневается, даром что у самого Джоны такой веры не было, нет и, пожалуй, не будет. Джона стиснул пальцы и протянул кулак Уотту, и малыш с восторгом стукнул по нему своим кулачишкой.

Пробуждение было внезапным. Первая мысль Вайолет: ничего себе, когда успела отключиться? Теперь голова неподъемная, да еще и изжога – не иначе от слез. Вайолет поднялась со скрипом, начала потягиваться. На будущее ей урок – не спи в кресле. Что там хотела сказать мама, но сдержалась, прервала разговор, а значит, не будет теперь терзаться угрызениями совести? В глазах защипало, и тут же Вайолет уловила странный звук – приглушенное жужжание. Ну конечно: ее телефон на виброзвонке, оставлен в кухне, а сверху брошено посудное полотенце.

– Алло, – сказала Вайолет, увидев на экранчике имя «Мэтт».

– Боже! Вайол, ты… с тобой все в порядке? Господи Иисусе!

– Ну да. Я заснула и поэтому…

– Она заснула! А я… я чего только не передумал. Твою мать, Вайолет! Как ты могла забыть…

Снова это гадкое чувство, как в начале разговора с мамой.

– Ты забыла, какой сегодня день, так я понимаю?

В висках тотчас запульсировало: о нет, о нет, о нет!

– Какой?

Но взгляд уже и так уперся в календарь, самой же Вайолет пришлось привалиться к кухонному столу.

– Боже!

Бедный Уотт! Бедная ее звездочка, самая лучшая во всей Вселенной!

– Тебя ждали до упора. Звонили – ты не отвечала.

Вайолет закрыла глаза:

– Ну а ты? Ты поехал к нему? Он в итоге справился?

– У меня была деловая встреча. Я сорвался тотчас, но в центре же пробки.

– Так что там случилось?

– Джона там случился.

Вайолет оцепенела. Как неожиданно. А впрочем – к тому все и шло.

– Они пели вместе. Мисс Руфь сняла для нас видео.

Не будь они с Мэттом на грани – посмеялись бы. Ведь одна только «мисс Руфь» – уже причина прыснуть. Не говоря про ключевое событие, дебют пятилетнего Уотта с более чем «взрослой» композицией «Криденс Клируотер», с вокальной партией в исполнении его сводного, внебрачного брата. А какова аудитория! Кучка гламурных теток: Гретхен «Буффант», Эштонова мамаша, Дженнифер Голдстейн-Майер с ярким козырьком наперевес и иже с ними. Так вот, у этих теток теперь на несколько месяцев решен вопрос с темой болтовни за ланчем.

Только в том-то и дело, что мир в семье держится на волоске. И вот Вайолет молча глотает слезы, ловит неслыханное прежде раздражение в голосе Мэтта.

– А помнишь, Вайолет, я тебя предупреждал? Я говорил: обязательно случится нечто подобное. Кстати, встреча, с которой меня выдернули, была не с кем-нибудь, а с ребятами из «ДримУоркс».

– Просто я ужас как устала.

– Устала? Интересно, от какого такого утомительного занятия? От тебя всего-то и требуется, что быть адекватной матерью.

– Это ты сейчас очень жестокую вещь сказал, – процедила Вайолет.

– А не жестоко было на звонки не отвечать? Я целый час практически не сомневался, что тебя в живых нет! А ты… ты просто спала!

– Ты извинился за меня перед Уоттом?

– Я-то извинился. А ты сама – ты передо мной извиниться не хочешь? И перед Джоной, кстати, тоже. Господи, ведь именно такой ситуации я всеми силами избегал – и вот пожалуйста. Впрочем, Джона – он уже вклинился, ничего не поделаешь. Бесполезно отрицать его наличие в нашей семье. Между прочим, он тебя выгораживал. Сочинил, будто ты застряла в пробке. Он нас обоих выручил, Вайолет.

– Ну извини.

Тон у Мэтта стал размеренным, даже зловещим:

– А без «ну»? Мне твоих одолжений не надо.

Муниципалитет, как выяснилось, раньше весны дерево не спилит. Что ж ему – так и стоять еще два месяца в непристойном виде, так и ронять сухие ветки? Этого Дэвид допустить не мог. Тем более у него помощник появился, подмастерье так сказать, в лице Джоны. Парень сильный, проворный, и физические нагрузки ему нравятся. Сверху рухнула толстая ветка. Дэвид поднял ее, потащил к общей куче. Джона, сидевший на суку, выждал, когда заглохнет бензопила:

– Совсем забыл, Дэвид. Нужно подписать разрешение. На пропуск занятий.

– Это по какому же поводу? – Дэвид шагнул к лестнице, придерживал ее, пока Джона спускался.

– Тренер по крав-мага отправляет меня на региональный турнир.

Дэвид не вникал в подробности внешкольных занятий внука. Впечатление складывалось, что парню они на пользу – и для здоровья хорошо, и от глупостей отвлекают.

– Региональный, говоришь? Значит, серьезное мероприятие.

– Ну да, типа. – Джона сверкнул на деда глазами, живо отвел взгляд и не без труда подавил улыбку. – Я финалист. По результатам турнира в Иллинойсе. Буду соревноваться с ребятами, которые… которые не слабаки.

– Потому что ты сам силен, так, Джона?

Парень пожал плечами.

– Просто фантастика, сынок.

– Турнир еще не сейчас. Через два месяца, в апреле. Так вы подпишете?

– Конечно. В смысле, я согласен, но надо еще спросить Мэрилин. И, наверно, Вайолет? Да, пожалуй. Думаю, проблем не возникнет. А членам семьи разрешается присутствовать?

Плечо занемело, но Дэвид отмахнулся от этого симптома, протянул руку за пилой. Теперь Джона держал для него лестницу.

– Не знаю. Наверно, да.

Дэвид забрался на сук, не допиленный Джоной, сел, прислонился к стволу. Он запыхался, пока лез по лестнице, и отдышаться все никак не получалось.

– Спроси у тренера. Потому что я бы поглядел, что это за крав-мага такая.

– Вы хотите поехать на турнир?

Дэвид включил бензопилу на максимум оборотов. Глянул вниз – сопоставить недоверчивость в Джонином голосе с выражением его лица. Улыбнулся:

– Конечно, мы с Мэрилин с удовольствием поехали бы. Мэрилин, правда, у нас убежденная противница любых поединков. На турнир как таковой мы ее вряд ли заманим, она просто по городу погуляет. А вот посмотреть, чего ты добился…

К горлу подступила желчь. К щекам прилила кровь. Дэвид все еще хорохорился – вгрызался пилой в древесину, когда почувствовал головокружение. Выключил пилу. Дышать было трудно – легкие полнились паническим ужасом.

– Жарковато нынче.

– На улице пять градусов, не больше, – отозвался снизу Джона.

Дэвид предпринял попытку рассмеяться:

– Вот именно. О том и речь.

Легкие просигнализировали: кислород на исходе. Перед глазами все завертелось. Свитер стал влажным от пота. Двадцатилетняя Мэрилин, оседлавшая Дэвида вот под этим самым гинкго. Четыре дочери, друг за дружкой вступающие в мир. Отец, мир покидающий. Свистопляска видений длилась не больше секунды. Прошлое пройдет, и некому будет о нем помнить, кроме Дэвида. Точнее, теперь уже вовсе некому. Мэрилин на четвереньках, мучимая родовыми спазмами. «Ублюдок, твою мать». Боль за грудиной – сокрушающая, сокрушительная…

– Джона, отойди. Бросаю… пилу… Не вздумай ловить. Я, пожалуй, сейчас…

Пила выпала из рук, грохотнула о мерзлую землю. Пластиковый корпус треснул с тошнотворным звуком.

– Мне нужно…

– Дэвид?

Лужайка вела себя странно – будто была жидкая. Под левую лопатку как ножом кто пырнул. Дэвид подвинулся ближе к стволу, даже ногу спустил. «Ублюдок, твою мать. Не вздумай больше ко мне прикасаться».

– Дэвид, вы в порядке?

Собачий лай, приглушенный стенами.

– Придержи… лестницу… Я… что-то мне… нехорошо…

Пес вырвался. Носом ли, лбом ли, а может, лапами отодвинул экранную дверь.

– Мэрилин позвони… – Дэвид уже еле ворочал языком. – Только… не пугай ее…

– Фу! – Это Джона кричал лабрадору. – Отстань, говорю! Не трогай меня! Фу!

Пес зашелся лаем.

– Скажи ей…

Вот, наверно, каково быть медузой. Желеобразное состояние. И улыбка вышла расплывчатая.

– Скажи, она – самое суперское, что со мной случилось.

Боль за лопаткой стала резче. Плыло уже все, не только лужайка. Руки и ноги не слушались, а Джона – один огромный рот – вопил внизу. Хотелось успокоить его: тише, внучек, тише, ничего теперь не поделаешь. Но оказалось, что и язык не повинуется Дэвиду, что и дар речи тоже похищен болью.

– Дэвид! – звал Джона.

Пес очумел, охрип от лая.

Дэвиду кое-как удалось взглянуть вниз. Джона и лабрадор закрутились в мультяшную воронку.

Конечно, Дэвид читал, что перед концом вся жизнь проносится в голове.

В его случае – уже когда он рухнул с лестницы, когда подступила тьма – последним видением стали манящие, по-кошачьи зеленые глаза Мэрилин.