Мэрилин думала, уж ей-то о страхе известно все. Страх преследовал ее с ранних лет. Непрочная связь матери с реальностью, умение отца закрывать на это глаза; наконец, весь мир – огромный, не прощающий ошибок – вот что пугало Мэрилин в детстве. Взрослая Мэрилин подозревала (хотя вслух не призналась бы), что и Дэвида выбрала отчасти потому, что с ним ей было спокойно.

Страх вернулся уже в период первой беременности. Мэрилин трепетала абсолютно перед всеми случайностями, угрожающими неродившемуся ребенку. Когда вслед за Венди появились Вайолет, Лиза и Грейс, разум Мэрилин уже буквально штамповал и выдавал готовенькие, с пылу с жару, опасности. Мэрилин беспрестанно воображала углы столов и комодов, электрические розетки, к которым так и тянутся маленькие пальчики, жестоких девочек в садике (таких обычно зовут Эшли, Хизер или как-нибудь в этом роде). Ей мерещились автомобили, что едут с недозволенной скоростью, а также равнодушные учителя. Мэрилин трясло от мысли, что дочери попробуют спиртное уже в тринадцать-четырнадцать лет. А если наркотиками начнут баловаться? А если передозировка? Этот страх воплотился в реальность, передозировка действительно постигла Венди. Наконец, Мэрилин боялась потерять своих девочек. Она их и потеряла, правда естественным, практически нетравмирующим образом – дочери просто выросли. Обычное дело – упорхнули из родительского дома, но ведь приезжают по большим праздникам.

Совсем не то с потерей Дэвида. Эта перспектива была куда вероятнее прочих – потому и пугала особенно. У Мэрилин запястья свело, когда Джона позвонил ей. Был вторник, четыре часа сорок шесть минут. Подобных ощущений она раньше не испытывала.

«Ну конечно, – мелькнуло в сознании, на диво ясном, даже умиротворенном. – Именно это и должно было случиться».

Каждый раз, когда за окном мелькал очередной дорожный щит с указанием километража, Джона думал: вот сейчас, сейчас меня остановят. Может, Венди не получила его эсэмэску. Или, наоборот, получила – и все равно стукнула копам насчет Дэвидовой машины. И насчет самого Дэвида (Боже, сделай так, чтобы он выжил!). Плана особого Джона не имел. Просто свалил в этаком порыве, потому что… потому что произошедшее – чем бы оно ни обернулось – было много хуже тупого инцидента с Лизиной машиной. В прошлом семестре Джона получил права, а Дэвид – помня про смятый Джоной столб с почтовым ящиком – сам учил его вождению на улицах Ок-Парка.

Один из санитаров употребил словечко «код»[147], а Джону не проведешь, не зря ведь он смотрит сериалы из больничной жизни: «код» – это все равно что «труп», сколько бы санитары ни пытались реанимировать Дэвида посредством электрических разрядов.

– Давай-ка, парень, сгоняй за отцовским бумажником, – сказал Джоне санитар. – И не дрейфь – все будет хорошо.

И Джона, даром что из личного опыта знал: когда тебе говорят про «хорошо» – добра не жди, – Джона поспешил в дом, а Лумис – за ним, но уже без дурацких догонялок, уже поняв, что виноват, тычась большущей башкой в Джонины лодыжки. Джона начал с кабинета. Обшарил стол. Санитар, значит, думает, что Дэвид ему отец. Бумажника не было, зато был конверт с надписью «ДЖОНА» – буквы угловатые, наверно, Дэвид и рецепты этак вот размашисто выписывал. Замешательство длилось секунду, не больше. Потом Джона сунул конверт в задний карман и пошел, сопровождаемый Лумисом, продолжать поиски на кухне.

Бумажник обнаружился на кухонном столе. Джона вышел из дому. Дэвида уже переместили на носилки, напялили на него кислородную маску. В локтевой ямке торчала игла, свитер был разрезан, виднелась бледная волосатая грудь. Джона замер, где стоял, – оказалось, мешает санитарам. Один шагнул к нему, по плечу похлопал:

– Мы его стабилизировали. В больницу отвезем. Поедешь с нами?

Джона протянул бумажник и отрицательно качнул головой. Взгляд его был прикован к Дэвиду.

– Я здесь останусь.

Почему отказался – поди знай.

Носилки подняли, погрузили в скорую. Мелькнули подошвы Дэвидовых ботинок – и двери закрылись, и скорая вырулила с подъездной аллеи. Включилась сирена, заработала мигалка – красно-синие огни, ложась на кирпичную стену, мелькая, сливались, давали на выходе лиловый цвет.

Облажался он, что и говорить. По-крупному и сразу по нескольким пунктам. Струсил, и перед кем? Перед собакой. Позволил страху вытеснить главное – что дедушка нуждается в помощи. И с санитарами не поехал, потому что вдруг бы Дэвид умер прямо в скорой? Вдруг санитар просто утешал Джону, а Дэвид на самом деле УЖЕ МЕРТВ? Все эти вероятности Джона прокрутил в уме, представил перспективу – он рядом с мертвым дедом и бежать некуда. Нормальные парни разве боятся покойников? То-то, что нет. Должно быть, лимит храбрости Джона исчерпал на Уоттовом утреннике. Перед мысленным взором встала Вайолет, как она хлопает дверью детской, шипит: «Ты за каким дьяволом язык распустил?! Что – обязательно было детство изгаживать моим сыновьям?»

Вот он и бросился к себе в спальню, сгреб пару свитеров, трусы, носки, затолкал в сумку. Взглядом напоролся на винные бутылки, украденные у Вайолет еще летом. Прихватил и их тоже – сколь ни сильна была его паника, а все-таки он успел сообразить, что вино – это вещдок, козырная карта в руках Вайолет. Он позвонил Мэрилин и написал эсэмэску Венди, наполнил Лумису миску сухим кормом, снял с крючка ключи от Дэвидовой машины, вывел джип из гаража, сориентировался на местности и вырулил на трассу 290, потому что Венди еще раньше ему говорила: поедешь на восток – упрешься в озеро Мичиган.

И вот Джона мчится на запад: с происшествия минуло несколько часов, темень – хоть глаз коли, виден только участок шоссе, освещаемый его же фарами. Остается надеяться, что на трассу не выскочит ни олень, ни йети, ни кто-нибудь другой. Радио включено на полную мощность, все окна открыты, и грохота басов заодно со свистом ветра почти достаточно, чтобы отвлечь мысли от дедушки. Наверно, он уже мертв. Возможно, выжил бы, придержи Джона лестницу, а Джона ее придержал бы, не устремись к нему этот проклятый пес, этот Куджо[148], чтоб его. Басам и ветру не по силам вовсе вытравить эту картину: Дэвид на земле, под деревом, глаза закрыты, плечо вывернуто под прямым углом, будто ерш для чистки труб; под головой, слева, натекла темная лужица. В Небраске Джона даже выходил из машины – его рвало. «Остановка сердца», – констатировал санитар. Что рука сломана, Джона и сам догадался. Откуда кровь течет – не знал.

Избавиться от смартфона было нельзя из-за интерактивной карты. Джона включил режим «Не беспокоить» – но проверить, звонил кто или нет, боялся. Лишь на минуту задержалось это приятное чувство: ему таки могут позвонить. Вот именно: могут. Во множественном числе. Его местонахождением интересуются сразу несколько человек – пусть лишь потому, что он, Джона, убил их отца и мужа. И дедушку. Он подумал об Уотте и Эли, этих везунчиках, отродясь ведь плохого не видели. Он по ним скучать будет, не то чтоб сильно, но все же. Они, пожалуй, через пару месяцев про Джону и не вспомнят. Что возьмешь с малышни?

Мысли, чтоб их, так и ползли вспять, память подсовывала картинки с озвучкой. Вот бензопила выпадает из рук Дэвида. Вот он – сам как неодушевленный предмет вроде чертовой пилы – грохается оземь, только звук в тысячу раз тошнотворнее. А псина-то! Даром что с хорошего жеребенка – совсем безобидная. Знать бы заранее, не улепетывать бы от лабрадора, а лестницу держать, да покрепче. Когда Дэвид рухнул (господи, забудет Джона этот звук или нет?), паршивцу Лумису стало не до игры в догонялки. Пес помчался к телу хозяина – беду почуял.

Пожалуй, страшнее всего было вспоминать голос Мэрилин в телефоне. Он дребезжал от страха, он никак не соотносился с живой Мэрилин, был вроде сам по себе. И не содержал ни намека на подозрения в адрес Джоны.

– Что? Мальчик мой… – Повисла пауза, будто Мэрилин пыталась разобрать текст на чужом языке. – А ты сам как? Ты не ранен? Тебе страшно, милый? Слава богу, ты цел… – Последовал глубокий вдох, но без ожидаемого всхлипа. – Мне срочно надо в больницу. Ох, да ведь я без машины – меня сегодня Дэвид сам подвез.

– За вами Венди может заехать.

– Да, конечно. Спасибо. – На этот раз Мэрилин точно всхлипнула, но, когда снова заговорила, голос был почти спокойный. – Дождись меня, хорошо? Либо у Вайолет – я сейчас ей позвоню, она тебя заберет; а не хочешь к ней – дома оставайся. Погоди-ка. Лиза, наверно, не откажется с тобой побыть…

– Я сам позвоню Лизе.

Мэрилин не отвечала.

– Вы меня слышите? Я говорю, Лизе сам могу позво…

– Дэвид не жаловался на боль в груди? Руку ему не сводило? Ничего такого не было?

– Н-нет.

– А глаза – глаза у него точно не были открыты? Ни вот на столечко?

– Нет. Вроде нет. Трудно сказать. Может, чуть-чуть.

И вот Джона едет, судя по знакам, строго на запад – и усиленно ищет причины, почему именно туда. А потому что куда еще-то? Близких у Джоны – раз-два и обчелся, но память услужливо подсовывает название – «Орегон». Там, в этом штате, живет представительница семейства Соренсон – единственная, с кем Джона пока не знаком. Решено: он оставит Дэвидов джип у Грейс. Может, Грейс ему денег одолжит. А там Джона разберется. Дальше отправится. И – будь что будет.

На больничной койке, на зеленоватом постельном белье, Дэвид казался как бы усохшим. Правда, он вообще не был склонен к полноте, ее муж. Но раньше, худощавый, поджарый, брал тугими мускулами, здоровой, привлекательной смуглотой – мускулы и смуглота облекали его тело подобно утепленному комбинезону. Теперь Дэвид выглядел истощенным, изможденным. Тем более странно, что Мэрилин видела мужа не далее как утром: он подбросил ее на работу, она, прежде чем вылезти из машины, его поцеловала. О том, что случилось в ее отсутствие, сообщил врач: сердечный приступ, падение с приличной высоты, первая помощь прямо на месте, доставка в больницу. Мистер Соренсон, сказал врач, пережил клиническую смерть, а вот сколько минут она длилась, неизвестно. В голове не укладывалось, как Мэрилин не почуяла неладное. Как могла спокойно делать опись товаров, мурлыкать «Ты для меня больше, чем просто женщина»[149], когда ее муж, по сути, уже пребывал в другом измерении? Его ввели в искусственную кому, снизили температуру тела, чтобы упало кровяное давление.

– Матерь Божья! – против воли вырвалось у Мэрилин.

Она шагнула к мужу, коснулась его щеки, отпрянула – так холодна была кожа. Словно Дэвид уже умер. Словно клиническая смерть перешла в смерть обыкновенную. Венди медлила в дверях. Присутствие старшей дочери двояко действовало на Мэрилин: с одной стороны, она была благодарна Венди, что та с ней поехала, с другой – досадовала. От мужа пахло антисептиком. Мэрилин поцеловала его почти ледяную щеку, оглядела мониторы по обеим сторонам койки, повязку на голове, кровоподтек на правом плече, таком беззащитном, оголенном, открытом чужим взглядам, и гипс на плече левом.

– Господи! – выдохнула Венди у нее за спиной.

Всегда именно Мэрилин утешала дочерей. Но сейчас казалось, что материнский инстинкт атрофировался у нее несколько световых лет тому назад – Мэрилин просто не могла вымучить фразу, близкую по смыслу к «Все будет хорошо». Утешать требовалось ее саму, а единственный человек, которому это удавалось, лежал под зеленым негреющим больничным одеялом, с катетером в вене. Сердечный приступ настиг его, когда он пытался обиходить гинкго, будь оно неладно; и каждодневние утренние пробежки, которые якобы укрепляют сердце. И он свалился с дерева и заработал переломы двух ребер и предплечья. Не исключается вдобавок сотрясение мозга – вон какая ссадина над левой бровью. В вопросах здоровья Мэрилин привыкла полагаться на мужа, и вот муж – вне пределов ментальной досягаемости. И это само по себе прескверный прогноз.

– Мама, – сказала Венди.

Мэрилин не отозвалась – не смогла. По дороге в больницу Венди обзвонила остальных девочек, их дрожащие голоса по очереди врывались в салон автомобиля (была включена громкая связь). Мэрилин толком не помнила, что говорили дочери; потрясла ее только реакция Грейси – запала в душу, не отпускала. Когда Венди с максимальной осторожностью изложила сестре все, что им с Мэрилин было на тот момент известно: у папы сердечный приступ, папа упал и сильно расшибся, папа лежит в больнице, – Грейси выдала – как отрезала: «Не может быть». Без намека на инфантильное отрицание реальности, а так, словно сказанное Венди априори и полностью противоречило фактам. «НЕ. МОЖЕТ. БЫТЬ».

Грейси. Надо купить ей авиабилет. Позвонить, сообщить данные по кредитной карте. Бедная девочка; как ей сейчас страшно, совсем одной, на другом конце страны. Вспомнился день вскоре после рождения Грейси. Мэрилин очнулась после операции, и медсестры не замедлили ей сообщить: ваш муж, дескать, все это время прекрасно обихаживал малютку. Мэрилин их «парочкой» прозвала – мужа и младшую дочь. В больнице она тогда застряла надолго, и Дэвид каждый день приносил Грейси к ней в палату. Наверно, поэтому Мэрилин однажды посоветовала Лизе: «Найди мужчину, которому нравится возиться с младенцами, это признак покладистости».

Лишь обнаружив, что плечи у нее трясутся, Мэрилин поняла: она плачет. Казалось, ее расщепили натрое: одна сущность (телесная) находится в больничной палате, вторая (эмоциональная) тщится воссоединиться с первой, третья же сущность, точнее разум, не может вырваться из начала девяностых. Само пространство вокруг Мэрилин утратило цельность – Мэрилин видела что-то вроде раскадровки. А если у нее предынфарктное состояние? Мэрилин испугалась, но страшнее, чем эта догадка, было следующее соображение: вот и хорошо – по крайней мере, она будет рядом с Дэвидом, где бы он сейчас ни находился.

Дэвид. Как наяву, Мэрилин увидела спальню айовского дома. Еще даже Венди не родилась; раннее утро, практически ночь. Дэвид собирается на работу. Обнаженный, шарит в темноте, одевается на ощупь. Не включает свет, чтобы не разбудить Мэрилин. Или вот: семья возвращается от дедушки, девочки заснули на заднем сиденье, погода слякотная, грязью заляпано все ветровое стекло, а Дэвид в дурашливом настроении, ему охота мурлыкать Мэрилин какую-то чушь. Или: ночь, дождь стеной, через парк айовского района Колледж-Грин Дэвид ведет Мэрилин в больницу, где появится на свет Венди…

Вдруг она вспомнила о Джоне: откуда он звонил? Надо позвонить ему, он, похоже, сильно испугался. Однако проявил такт – соврал насчет глаз Дэвида, мол, они приоткрыты были, когда скорая приехала. А еще добавил: «Дэвид просил вам передать…»

Мэрилин собралась с духом: не разрыдаться. Ни в коем случае. Дэвид наверняка думал, что на этом свете им уже не свидеться, и Мэрилин приготовилась к мелодраматической фразе вроде: «Я тебя люблю. Если упадет давление в водонагревательном котле, просто шарахни по нему кулаком – с левого боку, смотри не перепутай. Не поможет – повторишь».

– Погоди, Джона, – сказала Мэрилин. – Кажется, я…

– Дэвид просил передать, что вы… – Джона медлил, смущенный. – Вы – самое суперское, что с ним случилось.

Тогда Мэрилин не сдержала смеха – слишком неожиданной была фраза. Теперь – зарыдала в голос.

На спину ей опустилась ладонь. Мэрилин вздрогнула.

– Мама, – прошептала Венди, заключая Мэрилин в объятия, – мама, все будет хорошо.