Рождественское чудо – это когда ближе к вечеру открываешь дверь, а на пороге Бен стоит, капюшон, посеребренный изморосью, на глаза надвинут. Грейс до того обрадовалась – даже забыла, что на ней трусы-боксеры с енотами и футболка со школьного выпускного с соответствующей символикой.

– Откуда ты взялся? – Грейс отступила, пропуская Бена в прихожую.

– Что это ты напялила, Соренсон?

Бен игриво дернул ее за хвост, обозрел комнату. Грейс проследила его взгляд: вот он упал на диван, только-только ею покинутый, на одеяльное гнездо, увенчанное «Призраком дома на холме». С улыбкой Бен повернулся к Грейс:

– Знаешь, я вообще-то рассчитывал, что застану тебя в костюме пастуха и на низком старте. Ты разве не собираешься петь рождественские хоралы?

– Извини, что разочаровала.

Общение с Беном в последнее время было для Грейс почти единственной отдушиной. (Среди прочих радостей – просмотр документальных фильмов про убийц и вылазки в бар в компании флейтистки по имени Кэндис. Девица с придурью эта Кэндис, подрабатывала помощницей бухгалтера.) Работа – сон – работа – сон, другого Грейси ничего не видела, оживала только при появлении Бена.

Вот надо ей проявить инициативу или не надо? Грейс не противилась, когда Бен целовал ее (всего дважды, и оба раза Бен и Грейс изрядно набрались). Удовольствие пополам со страхом: куда ей руки девать и можно ли повиснуть на плечах Бена – в смысле, не слишком ли Грейс для этого громоздкая? И не слишком ли крепко присосалась – вдруг Бен уже не прочь оторваться, а ее жадный рот не отпускает? Что подозрительно – Бен ограничился теми двумя приятными, но краткими контактами. С ума сойти, какой он терпеливый, какой… хороший. Даром что те два раза кончилились ничем, по-прежнему приглашает Грейс то в бар «Возвращайся» пива выпить, то в парк Беркли протрястись. Уж наверное, потому, что ему приятна ее компания.

А теперь вот явился прямо домой, да еще в Рождество. Осматривает ее обиталище, в частности неприглядное диванное гнездо с романом Ширли Джексон.

– Похоже, ты занята, но, если вдруг дел поубавится, я бы с радостью тебя куда-нибудь вывел.

– В смысле, чтобы убить?

Бюстгальтера на Грейс не было, она сегодня не принимала душ и даже не чистила зубы. Волосы кое-как собрала на затылке – остается надеяться, что неопрятный пучок, наскоро взбитый руками, имеет хотя бы отдаленное сходство с прической «бабетта».

– Кстати о Рождестве, Соренсон. В толк не возьму, почему ты отмечаешь этот праздник в одиночестве и трусах с енотами, имея кучу любящих родственников на другом конце страны.

У Грейс слезы так и брызнули.

– Ты ж иудей – тебе-то что до Рождества?

– Но я ведь не собираюсь вести тебя на мессу! – Бен улыбнулся. – Разве только тебе самой хочется.

– Подожди, я переоденусь, – выпалила Грейс и вдруг обвила руками Бена за шею, притянула к себе с силой, над которой не имела контроля. – Спасибо, Бен.

Грейс отпустила его столь же внезапно, сколь и обняла. Покраснела и бросилась в комнату прежде, чем Бен успел заметить ее смущение.

Вполне предсказуемо ноги привели их в бар «Возвращайся» – пустой, если не считать ирландца-бармена и пары завсегдатаев в полутемной отдельной кабинке (Бен сразу пожалел их вслух – мол, заездили обоих).

– Вот стукнет нам лет по сорок семь – и мы такие же будем, – выдала Грейс. Употребила уже несколько бокалов, язык не ворочался, тянуло хихикать. – Светит нам, одиноким, по барам время коротать. Слушай, а куда бы ты сегодня пошел, если бы меня не застал?

– Не скрою – варианты были. Футбол в реабилитационном центре или семейный ужин у тетушки с дядюшкой. Да еще приятели, одноклассники бывшие, затеяли поход по Техасу – меня тоже звали. Да еще пара человек из…

– Господи Иисусе, я поняла. Ты пользуешься огромной популярностью.

– Я вообще-то имел в виду, что всем этим удовольствиям предпочитаю общение с тобой. Это комплимент был.

Грейс подняла глаза, но, вопреки ожиданиям, иронии на лице Бена не прочла.

Они проводили вместе немало времени, однако неписаное соглашение не давало им в разговорах пересекать определенные границы. Обжиматься под тентом напротив бара – это пожалуйста, но в меру, и потом чтоб каждый топал к себе домой. Сидеть на берегу пруда в парке Беркли, ногами в воде болтать – да сколько влезет. Еще можно вышучивать Бенову одноклассницу – ту, что через сайт собирает деньги себе на богемную жизнь (запросы: 1900 баксов в месяц; рабочий материал: полимерная глина; цель: освоить технику лепки фрактальных подобий и довести оную до немыслимого совершенства). Впрочем, Грейс, не дожидаясь, пока между ними повиснет искрящее романтикой молчание, эта угроза платоническим отношениям, неизменно острила, причем самоуничижительно. Ей казалось, Бен ждет от нее именно шуток вроде следующей: «Моя конура в известном смысле тоже фрактальное подобие, ведь я в ней уподобилась улитке, а улитки живут в ракушках».

Сам Бен тоже явно смущался – и разве не оказывала Грейс ему услугу, избавляя от необходимости идти на откровенность? И с чего теперь он вздумал комплименты говорить про удовольствие общения с Грейс?

Между ними на столе зажужжал ее телефон. Бен прочел надпись на экранчике, осведомился:

– Значит, я стану свидетелем разговора с мамочкой, а, Соренсон?

Грейс в панике сбросила вызов:

– Извини.

– Боже, разве так можно? Это ведь мама твоя звонит!

– У меня установлен режим голосовой почты. – В горле запершило, Грейс откашлялась. – Потому что невежливо говорить по телефону за столом.

– Ладно, допустим, так и есть, ваше величество королева Елизавета. Но сегодня Рождество. Зря ты не ответила матери.

– Она и не ждала, что я отвечу.

Бен так и уставился на Грейс:

– Почему ты все-таки домой не улетела? Не подумай, что я тут тебе допрос устраиваю, а только, похоже, дорогущие авиабилеты – не главная причина. Ты с таким восторгом рассказывала о родителях и сестрах, а сейчас…

Грейс допила водку с содовой. Бармен отвлекся от судоку, заметил, что бокал Грейс пуст, отсалютовал ей и взялся смешивать новую порцию коктейля.

Даром что Грейс и прогуливалась с Беном подолгу, и пиво с ним пила далеко за полночь, и под кофе дискутировала о Кристофере Гэсте[133] и шотландской музыкальной группе «Камера-обскура», Бен так и оставался в неведении относительно лжи, которую Грейс возвела в стиль жизни. Да, он знал, что Грейс отвергли все университеты, что работа у нее дурацкая – нарочно не придумаешь – отвечать на нечастые звонки саксофонистов, оказавшихся в сложной ситуации. Знал, что Грейс чувствует себя одинокой, что она запуталась. Короче, Бен был в курсе основных фактов, но о том, что лжет самым дорогим людям, Грейс ему не говорила.

– Никто из моих родных не догадывается, чем я сейчас занята, – заговорила Грейс. – Никому и не снилось, что я работаю секретаршей на рецепции, что у меня квартира как больничная палата и что в рождественский вечер я торчу в Богом забытом баре с парнем, который вполне мог бы развлечься как-нибудь поинтереснее.

– Что все это значит? Ты… Что ты им про себя говорила?

– Они думают, я в Аспене. То есть в Альпах. Кстати, а что от нас ближе?

– Непохоже, чтобы ты прикалывалась.

– А я и не прикалываюсь. Только давай притворимся, что это все-таки шутка. Ты ведь не хочешь, чтобы я разревелась прямо здесь, да еще и в Рождество?

Бен пронзил Грейс взглядом, поднял бокал:

– За мой далеко не лучший вариант времяпрепровождения.

Грейс вспыхнула. Была у нее в колледже злейшая подружка, которая однажды нализалась и спросила:

– Тяжело иметь таких хорошеньких сестер?

Да, сестры у нее и впрямь одна другой краше. Это истина, данность. Только Грейс всегда тешилась предположением, что она особняком не стоит, что и ей досталась немалая доля очарования – просто в ее случае имеет место заниженная самооценка. В целом Грейс недурна – это-то ей известно! У нее прекрасные волосы. У нее чистая кожа. Зубы вообще идеальные – результат многолетнего дорогущего выравнивания. Грудь большого размера – но в пределах приличий. (И потом – разве большая грудь не привлекает мужчин? Считается же, что привлекает. На инстинктивном уровне.) Талия тонкая – в маму. Ногти, правда, обгрызены до мяса, как у мальчишки-четвероклассника, руки выше локтя не по возрасту дряблые, зато брови – как две темные стрелы. Наконец, половые губы – с ними тоже полный порядок, насколько Грейс может судить. Они нормального размера и не отвислые, ничего такого, ни единой патологии из тех, о которых Грейс узнала из одного документального фильма о вагинальной пластической хирургии (дернул же черт смотреть этот фильм, а назывался он «Психология женского самовосприятия»). Ягодицы – не хуже, чем у других людей. Те, кто судьбой проклят, уж наверное, выглядят иначе. Грейс мысленно обходила тему проклятия, потому что мысли ведь материальны, и попробуй только подумай: «Я не понравлюсь ни одному мужчине», обязательно что-то там, в горних сферах, щелкнет – будто ловушка захлопнется.

Сестры вызывают сексуальный интерес. По крайней мере, Грейс так кажется. У Вайолет склонность брать на себя ответственность и говорить без обиняков, мужчинам это по вкусу. Венди не то чтобы неразборчивая в связях, скорее рисковая, на общественное мнение плюет – а это само по себе уже талант. Лиза – лучезарно хорошая. Мужчины и женщины мимо нее не проходят, обязательно подпадают под обаяние положительных качеств, забывают, куда и зачем направлялись. В улыбках расплываются, словно Лиза – некий источник мягкого тепла и света.

А Грейс – обыкновенная. Без изюминки. Но если и впрямь разница между ней и сестрами столь очевидна, почему тогда до сих пор никто об этой разнице не упомянул? Грейс и сама догадалась бы, разве нет? Нельзя же быть хоббитом среди сирен и не знать этого, не чувствовать? Мама считает ее прехорошенькой. Иногда смотрит, смотрит на Грейс – да и прослезится, скажет: «До чего же мой Гусенок очаровательный – просто сердце щемит». Но ведь мамам положено такое говорить. Особенно в тех случаях, когда дочка лицом и фигурой не вышла. Надо же откормить похвалами родную дурнушечку, прежде чем выпускать в темный мир, где до нее никому дела не будет.

– Итак, на носу две тыщи семнадцатый, – произнес Бен – великодушный, ничуть, кажется, не покоробленный признанием Грейс. – Чего ты, Соренсон, ждешь от нового года?

– Новых страниц в жизни. Чистых листьев. В смысле, листов.

– А конкретнее?

Грейс задумалась:

– Хочу определиться с собственным предназначением. – Наверно, это на нее хмель так повлиял, иначе откуда сентиментальщина? – Развязаться с ложью. Хочу просто… быть счастливой.

– А сейчас тебе разве плохо?

– Сейчас – нет. Но это только пока я здесь, с тобой. – Грейс покраснела. – Но в целом… в широком смысле, по большей части мне… я… я бы хотела, чтобы мои дела… Короче, ты понял. Чтобы кончилось уже это подвешенное состояние.

Грейс не представляла, что делать с собственным телом. И что говорить. Рука вдруг легла Бену на бедро – этак запросто, игриво, – и Бен поднял глаза, улыбнулся.

– Чтобы кончилось подвешенное состояние. Неплохо звучит.

Грейс подняла бокал. Ощущения – как в детстве, когда к доске вызывают: стоишь будто у пропасти, надо прыгать, а страшно – чем обернется?

– Долой топтание в стойле. Пусть меня уже кто-нибудь заездит!

– Ты серьезно? – Бен рассмеялся. – Если да – я не прочь.

И вот тут-то Грейс и заклинило. Куда ей дальше, что делать и что говорить, если на языке одно вертится: «Мне это нужно на физическом и психологическом уровне, но давай ты сам, ладно? Веди меня прояви такт и душевную щедрость, потому что взять инициативу на себя я не в силах»? Стоп. А почему она решила, что Бену хочется более серьезных отношений? Может, им руководит элементарная доброта. Или жалость. Может, Бен по натуре – альтруист со способностью читать мысли. И вообще – водили же сестры маленькую Грейс в кино на «Короля воздуха» и «Шпионку Хэрриет». Сами предпочли бы «Бойцовский клуб» и «Ледяной ветер»[134], но мама попросила, причем настоятельно…

– Только не надо мне льстить, – выпалила Грейс.

Бен сник лицом:

– А когда я льстил?

«Тяжело иметь таких хорошеньких сестер?»

Проклятый вопрос. Вон как сердце заколотилось.

– Я понимаю: лакомым кусочком меня не назовешь. – Грейс вымучила улыбку и потянулась к своему бокалу.

Ответа не последовало. Выждав достаточно, Грейс подняла глаза. Мрачный Бен глядел на пивную кружку.

– Ты чего? – спросила Грейс.

– Это ты чего? Чего говоришь о себе такие вещи?

Грейс заморгала. Определенно, она не из тех девушек, которые прибедняются нарочно – комплименты таким способом вымогают. Она глотнула пива. Как еще объяснить этому парню – этому загадочному красавцу с кружкой «Ляйненкюгеля»? Как донести до него: она, Грейс, надежд не питает, она в курсе, что ее вероятные потуги перевести их отношения в категорию романтических только все испортят, а потому и пытаться не станет. Осознание – половина победы. Бену нечего опасаться, пусть он и дальше спокойно общается с Грейс. Их платоническому союзу ничто не угрожает. Грейс правил не нарушит, с поцелуями не полезет. Как объяснить, что она смирилась с ситуацией? Что хочет и дальше дружить, болтать запросто о Билле Брайсоне[135] и «Твин Пикс»[136] и делать ставки относительно Джастина Бибера[137] – когда уже его постигнет нервный срыв?

– Просто не хочу, чтоб ты думал, будто я на тебя виды имею, – вымучила Грейс. – Потому что ты-то на меня видов не имеешь, но это нормально. Я похожа на Элеонору Рузвельт. С таким лицом мне самое то – в лесу поселиться в полном одиночестве. А что? Я бы оленей приручила, питалась бы дарами природы… И вообще, выдолбленный пень в качестве жилища – моя детская мечта.

Бен все молчал, только к кружке длинно приложился.

– А почему ты решила, будто я на тебя видов не имею?

Грейс прикусила изнутри щеку. Жаль, что шутка не сбила Бена с темы, столь мучительной для Грейс.

– Ну как почему? Господи, Бен! Да потому что ты нормальный. Адекватный!

– Похоже, ты меня раскусила, – заговорил Бен через минуту, сверкая глазами. Не добавил всегдашнее свое обращение – «Соренсон», что было на него совсем не похоже. Еще поразительнее – Бен сердился. На Грейс. В первый раз. – Прежде всего, – продолжал Бен с тем же металлом в голосе, – может, слово «нормальный» сейчас и перешло в разряд оскорбительных, но я его иначе воспринимаю, по старинке. И я тебе скажу: ты нормальная до определенного предела, как и всякий человек. Не знаю, когда и почему тебе взбрело, будто это не так. Странностей у тебя нет, сходства с Элеонорой Рузвельт ни малейшего. Но зачем ты меня только что к хлыщам приравняла? Я не из тех мужчин, которые западают на красоток, кому до ума, до сердца дела нет. Зачем говоришь о себе как о неудушевленном предмете? Что еще за лакомый кусочек? Наверно, мы все же мало друг друга знаем, если вот взяли и поцапались. – Бен на мгновение перехватил взгляд Грейс. – Жаль, черт возьми! Я уже месяц с духом собираюсь, хочу тебя пригласить в приличное место, чтобы у нас было настоящее свидание, а не тереться с тобой по забегаловкам, как принято у отморозков. Навоображал себе, что между нами нечто серьезное…

Грейс опешила. Это вот все – оно вообще с ней происходит? Если да, как реагировать? В первый миг она возликовала, а потом на условном заднем сиденье очнулся от дремы вечный скептицизм; пассажир, да, – но из тех несносных, что своими советами рулить не дают. Скептицизм почему-то воображался Грейс гиперактивным судебным репортером. Так вот, в подаче этого репортера все события из жизни Грейс получались спрыснутыми порцией цинизма. Например: БЕН ХВАЛИТ ГРЕЙС, ПОТОМУ ЧТО ЖАЛЕЕТ ЕЕ, ИБО ГРЕЙС, ПО СУТИ, НЕ ПРИСПОСОБЛЕННЫЙ К ЖИЗНИ БОЛЬШОЙ РЕБЕНОК С ПРИЕМЛЕМОЙ ЗАДНИЦЕЙ И ДОСАДНО ЛОЖНЫМИ ПРЕДСТАВЛЕНИЯМИ О КРИТЕРИЯХ ПОЛОВОЙ ЗРЕЛОСТИ.

– Зачем ты это гово… – замямлила Грейс и прикусила язык, потому что Бен спрыгнул с табурета, припечатал к барной стойке пару двадцаток и уже запихивал бумажник обратно в карман. То есть оплатой ее счета поставил точку в отношениях.

– Спасибо, что с крючка меня сняла!

Оказывается, и мужчинам свойственно драматизировать – кто бы подумал? Кто бы подумал, что Бен поведет себя с таким достоинством?

– Мне пора. На такси наличка есть?

– Что? – (Наличных Грейс с собой не носила. Папа всегда ее за это ругал.) – Ничего, в банкомате сниму. – Мысленно она влепила себе пощечину – кто мешал соврать?

Бен уже тащил обратно бумажник.

– Ну что ты… Не надо…

Выражение его лица заставило Грейс замолчать. Она молча взяла деньги. Ошеломленная, смотрела Бену вслед, когда рядом снова возник бармен.

– Все в порядке?

Этот бармен – он же тут бессменно работает, Грейс его миллион раз видела, просто не всматривались. Теперь всмотрелась. Ничего такой. Типичный ирландец; красавцем не назовешь, если брать классические каноны, – верзила из тех, в ком сразу виден любитель пеших походов. Есть в нем что-то медвежье.

– Как бы помягче выразиться…

– Парень твой, да?

– Нет. – Грейс сделала глоток. Какая же она все-таки дрянь. – Просто приятель.

Вот же неуловимые, досадовала на дочерей Мэрилин, собирая в Лумисову миску остатки рождественского ужина. Сам Лумис сглатывал слюну, преданно глядя снизу вверх. Грейс – та вообще сбросила вызов. Что до Вайолет, Мэрилин отправила ей эсэмэску – длиной со средний роман, с рассказом обо всех дневных занятиях в доме на Фэйр-Окс, с прицепленной фоткой Лумиса, грызущего сыромятную вкусняшку в виде рождественской карамельной тросточки, с экскурсом в те времена, когда дедушка Ричард подарил Венди и Вайолет по скейту и девочки устроили в цокольном этаже гонки – гремели колесами по бетонному полу под исполненный драматизма саундтрек к фильму «Ледяные замки»[138], – так вот ответом было прохладно-глубокомысленное «ХО»[139]. В целом день прошел спокойно, даже тихо: утром состоялся обмен подарками с Джоной (без лишних эмоций), затем Мэрилин пекла оладьи, затем они с Дэвидом, прихватив Лумиса, прогулялись по заснеженному парку Тэтчер-Вудз, а к ужину приехали Венди и Лиза. Короче, все было буднично, потому что без детского заразительного восторга и Рождество не Рождество. Дети Мэрилин давно не малыши. С этой невеселой мыслью она наклонилась, чтобы чмокнуть Лумиса в лоб.

– Мам, что это ты делаешь?

В дверях стояла Лиза, достигшая той стадии беременности, когда женщина принимает карикатурный вид. Мэрилин снова подумала о Грейс: их с Дэвидом последышек задержался в утробе на целых десять суток; полностью сформированное дитя выжидало, всячески оттягивая появление на свет. Собственно, тем же занята и взрослая Грейс – упирается, никак в жизнь не вступит, чем и умиляет Мэрилин.

– Ничего, – ответила она Лизе. – А тебе, солнышко, вредно быть на ногах.

– Что я, инвалид, что ли? Когда каждые восемь секунд кто-нибудь говорит: «Посиди, отдохни», это страшно бесит, мама. Уж, кажется, ты должна по себе помнить. Вообще не представляю, как ты такое четыре раза выдержала.

– От переживаний по поводу телесного дискомфорта меня отвлекали заботы об уже родившихся малышках. Извини, Лиза, – и впрямь не следует контролировать каждый твой шаг. Просто мне за тебя тревожно.

– Ты Грейси звонила? Как там у нее? – Лиза все-таки уселась на стул.

– Пообщаться не удалось. Оставила голосовое сообщение. Ты ведь тоже давно с ней не говорила?

– Тыщу лет. Она в порядке?

– Честно? Не уверена. Но надеюсь. Видишь ли, для меня Грейс все еще маленькая девочка.

– Слушай, мам, а это всегда так? Для всех? Я имею в виду, любая мать своего ребенка пожизненно считает ребенком?

– Может, не на сто процентов, но в общем – да. – Мэрилин улыбнулась. Надо бы слукавить во спасение, заверить глубоко беременную и неоспоримо одинокую дочь, что вовсе не приговорена она к перманентной тревоге до конца дней своих. – Постепенно привыкаешь, Лиза. Само собой налаживается. Честное слово.

– Тебе-то, мама, легко так говорить. Только не обижайся.

– В смысле?

– В смысле, взгляни на нас, своих дочерей, – сильно ли мы похожи на тебя и папу?

Мэрилин сразу ощетинилась. Неужели девочкам неизвестно, сколько сил у нее и Дэвида ушло на сохранение семьи? Что брак вообще предполагает эмоциональную работу обоих супругов?

– Постой, я неуклюже выразилась. Просто, мама, ты даже не замечаешь, что твои отношения с папой – нечто из ряда вон выходящее. Лично я не знаю больше ни одной такой пары.

– Годится для характеристики любого союза двух любящих людей.

– А вот и нет.

– А вот и да. Каждая пара переживает взлеты, и у каждой время от времени случается кризис в отношениях.

– Бесспорно. Только далеко не в каждой паре присутствует эта вот уверенность – что никакой кризис не достигнет глубины, достаточной для разрыва.

Мэрилин не нашлась, что ответить. Как ей убедить Лизу? Выудить из ментального гроссбуха все размолвки, спровоцированные гневом, страхом, неопытностью? Девочки ее разлетелись – по разным городам, по разным штатам; иногда кажется, что и по разным планетам.

– Мы все эмоционально недоразвитые, потому что вы с папой любили друг друга больше, чем нас, – вдруг раздалось от двери.

Мэрилин и не заметила, что Венди стоит на пороге кухни. Бросила спорную фразу и вошла, села рядом с Лизой к столу – гибкая, неотразимая, абсолютно непредсказуемая старшая дочь Мэрилин, тот еще манипулятор.

– Венди, что ты такое говоришь? Или это у тебя предваряющая фраза к «Поздавляю с Рождеством, мамочка»?

– А ты станешь отрицать? – уточнила Лиза.

Понятно: они в одной команде против Мэрилин, причем критерии отбора в эту команду – не только проницательность и медовый оттенок волос.

– Разумеется, стану. Потому что я…

– Это не обязательно плохо, – продолжала Венди. – Для меня предпочтительнее быть неудачницей потому, что мои родители без ума друг от друга, чем потому, что они, к примеру, на ночь меня к велосипедной штанге приковывали или сырым овсом кормили. Одного ты не можешь отрицать: с самого начала был – и никуда не делся – градиент предпочтения.

– Венди, в любви не все так однозначно.

– Не обижайся, мам, но кто ты такая, чтобы судить о любви? – воскликнула Венди. – Какое у тебя право на подобные заявления? Неужели тот факт, что ты восемьсот лет замужем, а когда папа лужайку косит, ты, как в молодости, на его зад пялишься?

– В кого вы только такие уродились, девочки? – вздохнула Мэрилин. – Нам с папой повезло, что мы нашли друг друга. Но говорить, будто я люблю его сильнее, чем вас? Не сильнее, а по-другому. Любовь к детям очень отличается от супружеской любви.

– А я не про видовые отличия. Я про интенсивность.

– Когда ты родилась, Венди, я думала, у меня сердце от счастья разорвется. С тобой, Лиза, были те же ощущения. И с Вайолет, и с Грейс. Если же говорить об интенсивности…

– Младенцы не в счет, – возразила Венди. – Младенцев все любят.

– Я лично считаю, что мне повезло, – заговорила Лиза. – Мне счастливое детство выпало, этого нельзя не признать. Одно плохо: вы с папой так задрали гребаную планку, что нам, детям вашим выросшим, ее ни в жизнь не достичь.

Слово «гребаная» Мэрилин на сей раз пропустила мимо ушей.

– Каждая из нас жаждет такой судьбы, как у тебя, мама, – продолжала Лиза. – И каждая понимает: а фигу ей.

До сих пор Мэрилин не давала себе задерживаться мыслью на масштабах везения, которое свалилось на нее и Дэвида, – но теперь тот факт, что после сорока лет брака она по-прежнему совершенно уверена в муже, что считает его тем самым, единственным, что они оба отмечены исключительностью, – это подспудное ощущение облеклось для Мэрилин плотью слов.

Вот перед ней Лиза, третья дочь. Лизе придется в одиночку подавать своему ребенку пример силы духа и гибкости. Однажды ребенок, что сейчас находится у Лизы под сердцем, вот так же сядет напротив нее и забросает вопросами: как, каким образом, мама, ты справилась, родила меня и вырастила? Взгляд перекинулся на старшую дочь: живучую, упрямую, беспощадную Венди.

– А можно мне разыграть карту «Я же вас родила»? Ну чтобы хоть остаток праздника вы меня не третировали?

– Девочки, вы что, маме настроение портите?

Теперь в дверном проеме стоял Дэвид. Дэвид, который всегда был рядом; Дэвид, который измерял Венди давление и мурлыкал песни Брюса Спрингстина в Лизино младенческое темечко, полагая, что его жена спит. Дэвид – ее избранник; Дэвид, для которого она стала женщиной всей жизни.

– Не цапайтесь хотя бы в Рождество, ладно?

Дэвид вошел, обнял Мэрилин за талию; дочери смотрели неотрывно.

У них с Дэвидом уйма неудобных маленьких тайн от девочек – это здорово заводит. И разумеется, вот прямо сейчас Мэрилин и Дэвид подтверждают, что все обвинения Венди и Лизы имеют под собой почву. Впрочем, по словам Венди, это не обязательно плохо. Мэрилин обняла мужа и тотчас решила: если даже и плохо – ей плевать.