Постучав отрывисто и коротко, исключительно в качестве предупреждения, вошла Джиллиан. Без улыбки, но и не с каменным лицом; нет, лицо было, если так можно выразиться, пластичное, обнадеживало вероятностью улыбки.

– Ну, Лиза, и как мы себя чувствуем?

Кто это «мы»? Лиза и ребенок? Лиза и Райан? Лиза и… Джиллиан?

– Хорошо, – ответила Лиза, хотя ни в одной из пар отношения нельзя было охарактеризовать этим словом.

Джиллиан положила на стол Лизину медкарту и принялась, не жалея санитайзера, обрабатывать себе руки.

– Честно говоря, ваш визит для меня неожиданность.

Еще бы! Лиза избегала Джиллиан с того катастрофического телефонного звонка. Плановые осмотры проходили у других врачей. Но, когда ушел Райан, Лиза расклеилась. Вернулись страхи, вспомнилось, чего ради она вообще настаивала на том, чтобы наблюдаться именно у Джиллиан. Эта женщина хорошо знает их семью. Эта женщина, возможно, является даже Лизиным талисманом. И – как знать? – оправданием ее поведения.

– Я хотела извиниться, – промямлила Лиза.

Джиллиан вскинула брови.

– Меня гражданский муж бросил, – неожиданно для себя сказала Лиза. – Отец ребенка.

Последовала пауза.

– Я вам сочувствую.

– Не подумайте – я не хочу подать это обстоятельство как оправдание. Просто на меня столько всего навалилось…

– Может, Лиза, вы и не хотите – а все равно подаете. Кстати, оправдание, чтоб вы знали, неубедительное, учитывая, в чем вы меня посмели обвинить.

Лиза здорово перетряслась – вдруг, думала она, Джиллиан все расскажет папе? Но шли дни, папа ничего такого не говорил, и Лизу стало потихоньку отпускать. Сейчас, наедине с Джиллиан, только что не корчась от стыда, она поняла: рано расслабилась.

– У меня, Лиза, незапятнанная репутация – понимаете ли вы это? Ко мне заранее записываются, на следующий год мест уже нет. Я прекрасно обойдусь без вас как без пациентки, так что не обольщайтесь. А теперь, прежде чем мы приступим непосредственно к осмотру, запомните следующее. Во-первых – кажется, я успела об этом заявить прежде, чем вы бросили трубку, – еще не случалось, чтобы кто-нибудь обвинил меня в том, в чем посмели обвинить вы, Лиза…

– Я только…

– Во-вторых, даром что я никогда не удостаиваю подобные обвинения ответом, в данной ситуации я чувствую себя обязанной это сделать, ибо ваш отец – замечательный человек. Вы меня поняли? Я отвечаю исключительно по этой причине, а вовсе не потому, что вы заслуживаете объяснений. Дэвид был мне другом. Причем в тяжелейший жизненный период. Возможно, он сам об этом не догадывался – о тяжести периода, я имею в виду.

Созерцая собственные коленки, Лиза выдала:

– Пожалуйста, простите меня. Я сгораю от стыда, только отчасти я так себя вела потому, что мне сейчас очень плохо. Мне светит стать матерью-одиночкой, само по себе кошмар для любой женщины. А для меня – кошмар в квадрате, ведь мои родители друг друга обожают. Их любовь крепка, они друг другу до сих пор не приелись. Об этом можно только мечтать… – Лиза качнула головой. – Я тоже мечтала, но…

– Я вас понимаю, – мягко заговорила Джиллиан. – В вашем возрасте я чувствовала примерно то же самое. Пыталась устроить свою жизнь, постоянно имея перед глазами образчик идиллических отношений.

Лиза подняла голову и встретила прямой взгляд Джиллиан. А ведь, пожалуй, эта женщина – одна из немногих не-Соренсонов, что тащат бремя Свидетеля Идеальной Любви между Лизиными отцом и мамой.

– Единственное мое условие – не обсуждать ваших родителей, если только речь не пойдет о наследственных заболеваниях. Это понятно, Лиза? Понятно, что сегодняшним разговором мы закроем тему?

Запах сигаретного дыма в кухне, рефрен к маминым слезам: «Джиллиан, Джиллиан, Джиллиан». Женщина, столь долго бывшая для Лизы загадкой; призрак из детства – он так и не растаял при дневном свете взрослости. До чего странное чувство: а Джиллиан-то похожа на Лизу! Так же как Лиза, она отыскала дело всей своей жизни и условно-приемлемыми методами пыталась (пытается?) совместить его с личным счастьем.

– Да, конечно, – сказала Лиза. – Благодарю вас, доктор Ливин. От всей души.

– А вашей маме известно, что роды у вас буду принимать именно я?

– О да. Папа сказал ей сразу, еще когда я только к вам записалась.

И как только у Вайолет вырвалось насчет Рождества? С другой стороны, Уотт ведь без конца канючил: вот бы Джона пришел к нему на выступление! И допытывался: как, по мнению Вайолет, знает Джона песню про дождь или нет, и умеет ли он играть на гитаре или еще на чем-нибудь, и неужели, мамочка, никак нельзя так сделать, чтобы Джона заглянул в садик ну хотя бы на четыре минуточки? Вот Вайолет и не выдержала, бросила ничего не значащее: «Нет, родной, Джона будет на занятиях, но, возможно, ты споешь для него, когда он придет к нам на Рождество». Секунды через три вспомнила: они же едут в Сиэтл, к родителям Мэтта, – должны поехать, их очередь. Увы, было поздно: Уотт уже мчался вверх по лестнице к себе в комнату – ему выступать перед Джоной, необходима дополнительная репетиция. Вайолет позвонила мужу на работу, выразила надежду, что Мэтт не против, если Джона поужинает у них накануне Рождества. Мэтт выслушал молча, не возразил – но Вайолет ведь чувствовала, как он желваками играет. И это его якобы согласие – оно хуже любой перепалки, ибо подразумевает, что у Мэтта нет уже ни сил, ни желания вступать в диалог с Вайолет. Его жена вроде психованной, и он с этим свыкся, он не перечит, а то Вайолет еще начнет колотиться головой в стены своей палаты, предусмотрительно обитые войлоком.

Мэтт сам вызвался доставить Джону из дома тестя и тещи. Уотт долго подлащивался к отцу и своего добился: на Фэйр-Окс отправились все втроем (Уотт, не веря своему счастью, выдохнул с вопросительной интонацией: «Джона поедет с нами в одной машине?»). Увидев в окно, как вся четверка из этой самой машины выходит, Вайолет сомлела. Вот скажи ей кто-нибудь пятнадцать лет назад, что она будет с замиранием сердца, стоять в холле и наблюдать, как ее сын-отказник учит под взглядом Мэтта младших своих законнорожденных и желанных братьев этому дурацкому приветственному жесту – сдвинуть кулачки и живо растопырить пальчики, – как бы Вайолет тогда поступила?

– С Рождеством, – сказала она Джоне.

Джона с прошлого раза, кажется, еще вытянулся. Его присутствие крайне напрягало Вайолет. У родителей с ним видеться – куда ни шло, но у себя принимать? Вроде как она тычет мальчику в глаза (достатком? непозволительной роскошью?). Ну или он ей тычет в глаза: вот этого ты мне недодала, и вот этого, и вон того тоже. И вот Вайолет подле старшего, обделенного сына отчаянно старается абстрагироваться от наличия у себя помощницы по хозяйству и садовника, забыть про долгие часы праздности, что простерты перед ней подобно роскошным коврам и тратятся ею на книжный клуб, на бикрам-йогу да на благотворительные ярмарки. Эти последние – бессмысленны. Любой охотник до самодельного печенья (читай: родитель привилегированного ребенка) запросто профинансирует надуманную нуждишку. Наличные из кармана достанет и отдаст без лишней возни. Конечно, глупо (нет, хуже – чревато) плакать по поводу эмоционального выгорания, когда в материальном смысле жизнь удалась. Если Джоны нет рядом – мысли эти удается унять. При Джоне они так и лезут, он сам будто клин: по одну сторону – вещественные доказательства избыточного благополучия Вайолет, по другую – вакуум, в котором множатся призраки всего недополученного Джоной. Вайолет затошнило.

– Спасибо за приглашение, – выдал Джона.

– Не за что. Голодный?

– Я? Типа того. В смысле, не то чтобы сильно. Потерплю.

– Ужин готов.

Вайолет нарочно так подгадала, чтобы свиные отбивные достать из духовки ровно в тот момент, как послышится шорох шин по гравию. Раньше сядут ужинать – раньше встанут, и можно будет спровадить Джону обратно на Фэйр-Окс под тем предлогом, что мальчики устали, им в постельки пора. Что – она черствая? Бездушная? Все у нее под жестким контролем? Ну да. А потому что, когда Джона переступает порог ее дома, у Вайолет чувство, будто она тонет.

– Мама, можно я сначала спою для Джоны?

Уотт возник на лестничной площадке – и когда успел сбегать за гитарой?

Вайолет сглотнула:

– Конечно, родной. А я пока… то есть мама послушает из кухни, ладно? Маме надо сделать картофельное пюре.

Допустим, восемьдесят процентов произносимого Вайолет отмечено нелепостью. Допустим, она ничуть не похожа на собственную мать, которая лучится теплом и заботой и всегда готова распахнуть объятия, пожалеть, утешить. Что с того?

– Мэтти, я как раз собиралась… То есть, пожалуйста, если тебя не затруднит, не мог бы ты…

Но Мэтт уже и сам, с Эли на руках, направился в гостиную, кивнул Уотту и Джоне – мол, следуйте за мной. Да, муж был категорически против первого визита Джоны. Да, известие о его появлении на предрождественском ужине он встретил мрачным молчанием – но сейчас держится достойно, вон, даже завел разговор с Джоной, и Джона внимает и наклоном головы на миг напомнил Вайолет папу. Вайолет в курсе: мальчик не виноват. Он не просил, чтоб его рожали. Он ничего дурного не сделал, его преступление лишь в том, что он живет на свете. Себе Вайолет может признаться: сам по себе Джона был бы ничего, если бы его присутствие не угрожало раскрытием определенных обстоятельств. Так вещает здравый смысл; но где ему, здравому смыслу, тягаться с неуправляемыми чувствами!

Вайолет плеснула себе вина – вышло гораздо больше того количества, которое считается социально приемлемым. Залпом выпила добрую половину бокала и привалилась к кухонному столу. Какой там ноздрей дышат на грани срыва? Она, Вайолет, ведь просто старается поступать правильно, а это нелегко, ибо каждый из ее близких имеет собственное представление о правильных поступках. И что ей – разорваться, что ли? Она хотела доставить удовольствие Уотту, пыталась учесть опасения мужа и сделать приветственный жест в сторону Джоны (хотя жестами не обойдешься, ее долг перед старшим сыном в принципе не может быть погашен). Она ведь не дрянь. Конечно, как уже говорилось выше, Вайолет не назовешь душевной – но она хорошая мать, разве нет? Разве не отдает она всю себя, до последней унции, своим детям, и только взгляните, какие Уотт с Эли в результате развитые и чуткие – это же просто фантастика! Словом, в большинстве случаев Вайолет оправдывает ожидания.

Боже, а если ее сейчас настигнет паническая атака? Приступ приближается с катастрофической быстротой. Что, если Вайолет лишится чувств прямо на кухне и никто не услышит, как хлопнулось на пол ее тело, потому что Уотт сейчас терзает гитарные струны? Что запечатлится в детских головках? Как мальчики Вайолет через годы станут говорить о сегодняшнем вечере? «А помнишь, мамин внебрачный сын пришел к нам ужинать? Помнишь, сидим мы, ждем – где мама? А она в кухне, в обмороке, и весь пол карменером[127] заблеван – она ж целую бутылку вылакала. Тот еще вышел праздничек, вдобавок последний совместный перед разводом родителей».

Уотт, судя по звукам, дошел до припева. Допить вино. Все в порядке. Вайолет – молодчина: устроила чудесный вечер Уотту, своему мальчику, связь с которым у нее крепче, сильнее и запутаннее, чем даже с малышом Эли, ибо они двое – мать и сын – вместе прошли тяжелейший начальный этап. Ибо Вайолет ожила, лишь когда родился Уотт: потерянная для себя самой в течение многих лет, она обрела новую ипостась – стала матерью этого мальчика, спасителя своего.

Вайолет прислушалась. В последний раз припев повторяет ее малыш. Значит, можно еще на дюйм вина налить, а уж потом и за приготовление пюре браться. Снова она удачно подгадала: Джонины аплодисметны поглотил визг миксера.

Вайолет пригласила Джону на предрождественский ужин. Тон ему показался, мягко говоря, ненавязчивым, да и вообще идти не хотелось от слова «совсем», но отмазки не было. Вайолет отлично знала: когда Джона не в школе и не на тренировке, он с Мэрилин и Дэвидом. Оба, кстати, его уговаривали, ну и преуспели. Короче, Джона сидел за столом с Мэттом, Вайолет и братьями – второй раз в жизни. И, если по-честному, даже некоторое удовольствие получал: ужин как таковой был, слава богу, позади, малыши затеяли игру в «Угадай, сколько мне лет», и Джона «угадывал», смеша их до колик.

– Сорок семь, верно?

Уотт с Эли залились смехом – тем заразительным детским визгом, когда удержаться невозможно, когда сам покатываешься, даром что твоя черствая биологическая мать делает тебе страшные глаза – словно ты детей мастурбировать учишь. Вайолет поднялась. В руке был пустой винный бокал. В прошлый раз Джона «увел» у них несколько бутылок вина. Не для того, чтоб выпить. А чтоб на реакцию посмотреть. Бутылки до сих пор в спортивной сумке у него лежат, в платяном шкафу. Интересно, хватилась их Вайолет?

– А можно Джона придет посмотреть, как я буду звездой недели? – вдруг пискнул Уотт.

Джона сделал изумленное лицо:

– Настоящей звездой? В космос полетишь, да?

Уотт с Эли захихикали, но своей реакцией не отвлекли Джону от того факта, что Мэтт побледнел как простыня, а Вайолет, которая как раз нарисовалась в дверном проеме с наполненным бокалом, поджала губы совсем как при первой встрече с Джоной, еще у Дэнфортов.

– Нет. Я буду звездой недели. В садике. В январе, – пояснил Уотт, не замечая на лицах родителей ужаса, столь очевидного Джоне.

– Очуметь, – сказал Джона. – Поздравляю.

И ему представилось: вот он, великовозрастный аутсайдер с банковским счетом аж в три сотни баксов, вторгается на территорию пафосного детского садика; вот вооруженная охрана выкручивает ему локти…

– Родной…

Вайолет приблизилась сзади, чмокнула Уотта в темечко. Через стол на Джону смотрели две пары совершенно одинаковых темно-карих глазищ. Наверно, подумал Джона, у нее рецессивный ген, Bb. Значит, неизвестный его отец имеет синие глаза.

– Мы ведь это обсуждали, солнышко.

Наверно, Джона сник лицом, – его и впрямь покоробило, что и говорить. Он, блин, не Унабомбер[128] и вообще ни о чем таком не просил. Короче, Вайолет смягчилась.

– Выступление будет в первой половине дня, когда Джона учится, – сказала Вайолет. – Мы с папой считаем, не годится отрывать Джону от занятий. Правда, папа?

Киборги, черт бы их побрал. Мэтт деревянно кивнул, Вайолет снова приложилась губами к Уоттовой макушке, и Джона понял: Вайолет прекрасная мать, Вайолет обожает Уотта с Эли, оба останутся для нее объектами вечной нежности – даже на толику которой ему, Джоне, рассчитывать не приходится.

– Пойдем-ка, солнышко, наденем пижамку и почитаем, как Гринч похитил Рождество, – с вымученным энтузиазмом произнесла Вайолет.

– А можно меня Джона уложит?

Вайолет окаменела.

Не без интереса Джона пронаблюдал, как она и Мэтт семафорят друг другу выражением физиономий: Вайолет поднимает брови – они чуть не под волосы ей лезут, а Мэтт наклоняет голову под явно заранее обговоренным углом и почесывает без видимой причины щеку – губы при этом шевелятся, но слов не слыхать. Типа, такая пантомима.

– Джона, а ты читал «Гринча»? – спросил Уотт, забравшись на стул рядом с Джоной.

– А как же. «Все Ктоты, что жили спокойно в Ктовилле…»[129] Ну и далее по тексту.

– Мама, Джона тоже знает! – изумился Уотт.

– Да, родной, это очень впечатляюще, но не лучше ли…

– Я почитаю для Эли, – выдавил Мэтт, обернулся к Джоне и бросил: – А ты Уотту читай.

Вайолет выскочила из комнаты, а Джона вслед за Уоттом, Мэттом и Эли опасливо поднялся на второй этаж и двинулся коридором.

– Только сначала зубки почисти и пижамку надень, – наказал Мэтт.

Уотт рванулся в ванную, Эли потопал за ним.

– Ты как вообще – не против? – спросил у Джоны Мэтт. Будто Джона собрался на самолете улететь.

– Да нет. Не проблема вообще.

– Если что – я в спальне напротив, – продолжал Мэтт.

Сколько же в них желчи, в этих людях. Ведут себя, будто Джона не просто ходячая головная боль, но еще и пресловутый Опасный Незнакомец, точнее, жалкая карикатура на такового.

– Понял, – ответил Джона, но лишь потому, что перед ним возник Уотт (переодевание в пижаму заняло секунды три, не больше), взял за руку и потащил к себе в комнату, где продемонстрировал внушительную коллекцию машинок бренда «Мэтчбокс» (бывает же у людей столько всякой всячины). Не без труда Джоне удалось загнать Уотта в постель.

– Ложись рядом, – сказал Уотт.

– Что? Я… я лучше сидя.

И Джона сел в изножье кровати и раскрыл на коленях персональную Уоттову книжку «Как Гринч украл Рождество». Глядел в потолок (дизайн – звездное небо с подсветкой, все как надо) и думал: до чего повезло этим малышам, сколько они имеют с самого рождения вещей, игрушек (взять кровати в виде гоночных машин, взять гитары!). А как родители их любят! Эх!

– А ты с Лумисом живешь, да? – Уотт все вертелся под одеялом. – А ты любишь собак?

– Нет.

– Почему?

Вайолет говорила, что Уотт крайне стеснителен. А Джона видел другое – с каждым разом малыш все больше раскрепощается. Неужели Джона тому причиной? Интересно, рассердится Вайолет, если выяснит, что они с Уоттом не читали «Гринча»? Может, у нее план – сто тысяч слов впихивать ребенку в голову каждый вечер. Чтоб умнел. Чтоб был лучше всех. Если Уотта в Йельский университет не возьмут, пожалуй, Вайолет до причины докопается. Джона крайним будет.

– Так ты придешь на мое выступление?

Очуметь, сколько надежды в голосишке.

– Пятого января, в десять часов.

Джона представил Уотта с миниатюрным блокнотиком-ежедневником, вроде того, который есть у Вайолет; вид самый комичный. Хотя Джоне сейчас не до смеха. Пятое января, говорит Уотт. Джонин день рождения седьмого января. Вайолет вообще об этом помнит? Вот Мэрилин – та в календаре дату кружочком обвела, хочет устроить настоящий праздник, типа ужин в ресторане для новых Джониных школьных друзей. Джона уже сказал, что будет рад посидеть с ней и с Дэвидом. Уже прикидывает, до чего славно отмечать день рождения с симпатичными людьми. До чего славно день рождения просто отмечать.

– Постараюсь, братишка.

– А давай лучше споем, Джона? Вместо чтения? Мама мне иногда поет.

Поющая Вайолет. Невообразимое что-то.

– Ты не по адресу обратился, малыш.

– Я не понимаю.

– Это значит, что я не умею петь. Хочешь – пой, я послушаю.

На минуту повисло молчание. И вдруг:

– Джона, а Санта-Клаус – настоящий?

Блин. Вот он влип.

– Джекс говорит, Санта не настоящий, – продолжал Уотт.

– Что еще за Джекс?

– Один мальчик в садике.

– А ты ему скажи, что у него имя дурацкое.

– Ну а про Санту – Джекс прав?

Полное впечатление, что Джона угодил на телешоу – одно из тех, куда заманивают ничего не подозревающих людей, где какой-нибудь вундеркиндик уж спросит так спросит. А ты барахтайся – может, и выплывешь.

Уотт смотрел выжидательно.

– Тебе сколько лет? Пять, да?

– Летом будет шесть.

Сам Джона про Санта-Клауса узнал в семь. Был в одной из патронатных семей пацан, маниакально-депрессивный атеист – Рождество остальным портил. Хотя с Джоной у него не сработало. Потому что Джона и раньше подозревал насчет Санты. Даже не так – Джона этого субъекта опасался. Нет, ну правда: ты себе спишь, а чужой дед в костюме с меховой оторочкой в спальню твою проникает, пялится на тебя, беспомощного…

– Санта… он… его не то чтоб нету, но он и не совсем…

– Откуда же тогда подарки?

Уотт казался не столько травмированным, сколько снедаемым любопытством. Глазенки вытаращил – видно, что не отстанет, пока все ему не скажешь. Удивительно похож на Вайолет, снова отметил Джона. И странно, что они с этим малышом – дети одной матери. Вдруг он и сам – периодически, бессознательно – копирует Вайолет мимикой? А что, если Джона унаследовал от Вайолет эту идиотскую манеру – выдавать сведения, которые лучше держать при себе? Ляпнул же он Райану про Лизу и типа в «Субару».

Джоне понадобилось с полминуты, чтобы сообразить: это не просто так у него волосы на затылке зашевелились – это его взгляд чей-то сверлит. Он сел ровнее. Точно: Вайолет, мертвенно-бледная от ярости, застыла в дверном проеме.

– Джона тебя поддразнивает, тираннозаврик мой. – Вайолет шагнула в комнату. – Пожелай-ка ему спокойной ночи.

Малыш, наверно, и впрямь устал. Он еле-еле махнул Джоне ручонкой; глаза уже были закрыты, отяжелевшая головка тонула в подушке. Может, завтра он про их разговор и не вспомнит. Вайолет присела рядом с Джоной, но на него не глядела. Умудрялась создавать впечатление, будто Джоны вовсе нет.

Он направился к двери. Вайолет между тем нашептывала Уотту:

– Санта – настоящий, даже не сомневайся, солнышко. И он обязательно спустится по трубе в камин бабушки и дедушки – тех, которые живут в Сиэтле.

Не представляя, что делать, Джона так и стоял в дверях. Смотрел на эту парочку. Вайолет пальцем медленно выводила круги на Уоттовой грудке. А голос! Весь металл достался Джоне, с Уоттом она говорила и тише, и глуше – идеальная тональность для усыпления малышей. А потом взяла да и поцеловала сына.

Джона отвернулся.

– Я тебя люблю, пирожок мой сладкий, – ворковала Вайолет. – Сладких снов, родной.

Она поднялась, щелкнула выключателем, на цыпочках пошла из комнаты. Джона посторонился. Вайолет закрыла за собой дверь. И набросилась на Джону:

– Ты за каким дьяволом язык распустил?!

– Уотт сам спросил. Я растерялся, ну и сказал. Не врать же ему было.

– Не врать? Да разговоры с детьми на девяносто процентов состоят из вранья!

– Вайолет, полегче. – Это вышел из детской Мэтт. – Не кипятись.

– Он только что сказал Уотту, что Санты не существует.

– Давайте в гостиную спустимся, там и поговорим, – предложил Мэтт.

– Потому что он спросил, – оправдывался Джона, игнорируя Мэтта. – И ему про Санту брякнул уже этот, как его – Джекс. Уотт хотел у меня уточнить.

– Ему пять лет. Кому он поверил бы, как думаешь, – тебе или такому же малышу, как он сам? – прошипела Вайолет. – Я сожалею, что по стечению обстоятельств тебе пришлось раньше срока расстаться с иллюзиями, но сейчас-то ты взрослый! Что – обязательно было детство изгаживать моим сыновьям?

– Я не…

«Моим сыновьям».

– Короче, тебе нечего делать в этом доме. Мэтт, отвези его на Фэйр-Окс.

– Милая, погоди. Давайте… – Мэтт качнулся к Вайолет, шепотом бросил: – Успокойся, Вайол.

– Нет уж, поехали, – заговорил Джона. – Здесь нагадил – еще и там успею. Дом подожгу. А что? Рождественский сюрприз от выкормыша подворотен…

– Кстати, очень меня обяжешь, если на сей раз воздержишься от налета на винный шкаф, – съязвила Вайолет.

Мэтт зыркнул на нее – не то чтобы сердито, скорее с тревогой, вот как глядят на в принципе вменяемых, но не слишком стабильных, – будто она сейчас выкинет фортель.

– Мэтт, сделай одолжение… – Вайолет увернулась, не дав мужу себя обнять, и исчезла в спальне.

– Что ж, собирайся, поедем, – велел Мэтт, впрочем без неприязни.

Вот нормальные вообще люди? Жена все мосты сжигает – муж на контакт идти пытается. Как же они надоели Джоне со всем своим барахлом, со всеми своими тайнами! Поразительно, что Вайолет – родная дочь Дэвида и Мэрилин. Невозможно, чтобы у таких замечательных отца и матери могла вырасти эта женщина-андроид. Когда Джона с дедом сучья пилит или душевую кабину ремонтирует, они оба работают молча. Так вот это молчание исполнено добротой, а от Вайолет даже секундной тепловой вспышки Джона еще не получил.

– А чего мне собираться? Я готов.

Джона вынул мобильник, стал печатать сообщение деду с бабушкой: скоро, мол, приеду. А то вдруг у старичков перепих в разгаре.