До сих пор Дэвиду и не снилось, что год может тянуться так долго. С одной стороны – за бесчисленными заботами не замечаешь хода времени; с другой – от однообразия этих забот дни сливаются в один бесконечный, бездонный, вязкий, как трясина, день. Они с Мэрилин почти бойкотировали друг друга, каждый крутился на своей орбите, пересечения были редки и мимолетны. В пелене, накрывшей их дом, терялись недели и целые месяцы. Венди была угрюма, Лиза раздражительна, Вайолет вообще присутствовала лишь на физическом уровне, поскольку мыслями давно перенеслась на Восточное побережье; вот только окончит школу – перенесется туда и телом. А между тем отец Дэвида угасал, и процесс этот шел с ускорением. Мэрилин возвращалась от него с припухшими веками, Дэвид прямо видел, как она плачет в машине всю обратную дорогу. Он и сам плакал – по вторникам и четвергам, когда привозил на Олбени-Парк судки со стряпней Мэрилин, есть которую у отца уже не было сил.

Когда зазвонил телефон, Мэрилин была в соседней комнате, – о, они целую стратегию выработали, как не сталкиваться в пределах дома. Но реплика, оброненная Дэвидом в ответ на известие, которого ждали так давно, заставила Мэрилин немедленно возникнуть рядом.

– Тихо отошел в мир иной, ну чистый ангел, – прозвучало в трубке.

Дэвид подумал: что она такое говорит, эта женщина-соцработник, при чем тут тишина, при чем тут ангелы – ведь не подберешь менее подходящих слов, чтобы охарактеризовать его отца. Мэрилин взяла Дэвида за руку и не отпускала, пока продолжался разговор.

Вот, значит, чем может быть брак: многие месяцы не чувствуешь ничего, кроме одиночества, почти год находишься в изоляции, которая поначалу кажется невыносимой, но постепенно трансформируется в рутину. И вдруг родная ладонь, осязаемая, как воплощение самой реальности, ложится тебе на предплечье, и ясно: бедам конец и переход от существования к жизни естественен и легок. До Мэрилин Дэвид не знал такой любви, и вот ему открылось: да ведь он счастливчик! Он обнял Мэрилин, прижался щекой к ее темечку. Мягкие, будто шелк, волосы, тонкий цитрусовый аромат. Дэвид им дышал и надышаться не мог, и известие, хлестнув по обоим, подобно порыву ветра, не принесло разрушений, потому что они снова были вместе.

Дэвид привык относиться к отцу как к чему-то само собой разумеющемуся. Причина – ненавязчивость Ричарда и его постоянство. В гости без повода отец не приезжал, но никогда не отказывался посидеть с девочками (хотя просили его нечасто). Он любил смотреть хоккей на полу, а чудил по-стариковски, исключительно если речь шла о Дне благодарения номер два – им изобретенном празднике, явка на который в Олбени-Парк была строго обязательна. И вот – прощание с покойным: Лиза и Вайолет сидят на диване обнявшись, поднимают глаза, только если с ними заговаривает какой-нибудь дедушкин старый друг. Венди ушла домой – не могла смотреть на Ричарда в гробу – и пару часов назад сама предложила сменить няню, посидеть с Грейс. Дэвид испытывает гордость за своих девочек – красивых и самостоятельных; восхищается женой: какой такт она проявляет при общении с родственниками – престарелыми и вовсе дряхлыми; как верно угадывает, кому пожать локоть, кого сочувственно выслушать, с кем поделиться недлинной историей о Ричарде-друге, Ричарде-соседе, Ричарде-сослуживце.

Когда же Мэрилин приблизилась к Дэвиду, потерлась щекой о его плечо и с нужным нажимом коснулась основания затылка в той единственной точке, массирование которой дает чувство защищенности и возврата душевных и физических сил, Дэвид едва не воскликнул: «Она сама меня выбрала! И вот какая семья у нас получилась!» Отец им гордился, это точно. Потому что многие ошибаются, а Дэвид не ошибся, Дэвид и жену нашел – красавицу, и дочерей зачал и воспитал на загляденье. Теперь, стоя над гробом, в котором, казалось, лежит не отец, а восковая кукла, сжимая теплую руку Мэрилин, Дэвид терзался горькой мыслью о том, что не потрудился получше узнать отца при жизни.

Отчетливо, во всех деталях, ему припомнился минувший год – практически безвоздушное пространство, в которое они с Мэрилин превратили дом. Неестественная тишина, непробиваемое, подростковое какое-то упорствование в собственной неправоте. Теперь они с Мэрилин – оба круглые сироты; значит, прочь обиды. Прощение и движение вперед – не отклоняясь в дебри недомолвок, стиснув зубы, – потому что сколь ничтожны их взаимные претензии в сравнении с огромностью утраты! Рука Мэрилин, отягощенная обручальным кольцом – холодным, медленно нагревающимся сейчас в его ладони, – все та же, вызывает те же ощущения, что и в прошлом году, что и в тот их первый день, в холле отдельно стоящего здания, где преподавали поведенческую психологию.

Дэвид трижды быстро стиснул пальцы Мэрилин (по коду Морзе – «Я тебя люблю»). Мэрилин подняла на него глаза – и что-то щелкнуло, что-то наконец-то срослось. Этот визуальный контакт сильно отличался от беглых взглядов, которыми Дэвид и Мэрилин обменивались по утрам в кухне, над головами девочек. В следующую секунду Мэрилин вся подалась к нему, приникла губами к губам.

И стало ясно: Дэвид весь год не дышал, он дышит лишь теперь.

Вернувшись домой с прощания, Дэвид сразу направился в детскую, к Грэйси. Усталость навалилась на него, и внезапно в воображении возник отец, собирающийся в ночную смену: синий комбинезон бренда «Дикиз», футболка (Ричард Соренсон работал механиком – обслуживал автобусы под номером 85, что курсируют от Нортбаунда до станции метро «Брин-Маур»). Или явившийся к Дэвиду на выпускной – вот он стоит, прислонясь к притолоке, в дверях спортзала школы Святого Климента, и его вечно мрачное, давно застывшее лицо смягчается прямо на глазах.

В детской Дэвид застал такую картину: Венди на кровати Грейси, сама Грейси прижалась к ней, но не спит.

– Венди, так где же дедушка?

Дэвиду бы войти – потому что, как отец, отвечать на подобные серьезные вопросы должен именно он. Однако что-то остановило его, пригвоздило к полу. Может, любопытство. А может, простая усталость.

– Видишь ли, Гусенок… – заговорила Венди. (Дэвиду вдруг открылось: его старшенькая – то самое первое дитя, что своим появлением встряхнуло их с Мэрилин, наполнило совместную жизнь пугающим восторгом неистового обожания, – это дитя выросло, превратилось в женщину без малого девятнадцати лет.) – Нельзя назвать одно какое-то место. Дедушка – он… он – везде. Всюду. И так теперь будет всегда, Гусенок.

У Грейси глазки округлились.

– Но как же…

– Не надо бояться. На самом деле это хорошо.

– Что значит «всегда», Венди? Это долго?

– Очень, очень долго, Гусенок. Дольше просто не бывает.

– Девочки! – подал голос Дэвид. – А вот и я. Сменить тебя, Венздей?

Венди кивнула с явным облегчением, чмокнула Грейси в макушку и поднялась.

– Сладких снов, Гусенок. – Еще и Дэвидова плеча коснулась и уточнила: – Папа, ты в порядке?

Вот что бывает, когда ты – единственный мужчина в доме: твои жена и дочери со временем обретают нюх немецких овчарок, натасканных на наркоту. Только улавливают они (с точностью почти мистической) твои эмоции и физическое состояние, вроде начинающейся простуды или угрозы нервного срыва. Или, может, такое случается с каждым осиротевшим взрослым человеком – стартует обратный отсчет, и собственные дети начинают опекать тебя, как недееспособного.

– В полнейшем, солнышко, – заверил Дэвид. Присел на краешек кровати, погладил Грейси по головке – полусонная малышка вся подалась к нему. – Медвежоночек мой беленький!

Продолжить Дэвид не смог – из-за комка в горле. Ибо Грейс, большеглазая брюнетка, уродилась самой похожей на него (и соответственно на деда). Одна из Дэвидовых теток отдала ему конверт со старыми фотографиями, в том числе с самыми ранними снимками Ричарда. Прежде Дэвид этих снимков не видел. Нынче всматривался – и дрожь его пробирала. Кто перед ним – отец? Он сам? Или Грейси в младенчестве? Снова навернулись слезы: Грейс подросла, слово «младенец», применяемое к ней четыре года назад, когда она, туго спеленатая, таращилась на Дэвида в пустой больничной палате, уже не годится, поскольку имеет мужской род. В глазах защипало.

– Папа, что такое «всегда»? – пролепетала Грейси; впрочем, Дэвид видел: она вот-вот уснет. – И почему ты такой нарядный?

– Тише, маленькая. Все хорошо.

– Ты грустный? Почему? – Она сунула пальчик в рот, а свободной рукой обняла Дэвида.

– Нет, Гусенок, папа не грустный. – Дэвид понянчил Грейс лишнюю минуту, затем уложил под одеяло. – Папа совсем, совсем не грустный, малышка.

Он прошел в их с Мэрилин комнату, сменил траур на домашнюю одежду, спустился в гостиную. Мэрилин, все еще в черном платье, сидела по-турецки на диване с бокалом вина. Туфли на высоких каблуках она сбросила, не потрудившись поставить ровно. Запрокинутая голова покоилась на диванной подушке.

– Поесть я заказала, доставят через двадцать минут, – сообщила Мэрилин, не открывая глаз. – Вайолет висит на телефоне. Лиза принимает душ. Венди вышла во двор. Она в полном восторге, что будет пицца. Говорит, ничего сегодня не ела, кроме тела Христова.

– Пойду проверю, как она там, – сказал Дэвид.

– А кто у нас самый энергичный парень во всем Иллинойсе? – улыбнулась Мэрилин. – Только сначала поцелуйте меня, доктор Стрэндж[126].

Дэвид повиновался. От Мэрилин слабо пахло привычным ее парфюмом и куда сильнее – ароматизатором воздуха из похоронного бюро.

– В повседневной одежде ты мне больше нравишься, милый.

Родители решили: вместо того чтобы маяться на прощании с покойным под взглядами дотошных родственников, в непосредственной близости от раздутого трупа, пускай Венди лучше прогуляется с Грейси по парку, а потом уложит ее спать. Склониться над гробом Венди так и не нашла в себе сил, так и не простилась толком с дедушкой, который был ей другом, когда весь мир от нее отвернулся. И вот дедушка мертв, и смерть спровоцировала Венди рассказать четырехлетней сестренке о бесконечности Вселенной – даром что для самой Венди (давно, в детстве) концепция бесконечности стала причиной ночных кошмаров. Родиться старшей в семье – само по себе несправедливость, но этого мало. Изначальная несправедливость усугубляется в случаях, когда родители, вверив тебе младшую сестренку, рассчитывают на твой такт. Тебе следует оберегать дитя от травмирующей информации, но миссия-то, переложенная на тебя отцом и матерью, практически невыполнима. С другой стороны, Грейс такая душка – можно ли сердиться на нее за вопрос, страшный в своей безусловной наивности? Ладно хоть папа появился вовремя. Выручил Венди. Как, наверно, ему тяжело сейчас, когда его собственный отец лежит в гробу; как мучительно сознавать, что больше они не увидятся.

– Привет, Венздей, – раздалось за спиной.

Венди, сидевшая на крыльце, вздрогнула. Сигаретку бы сейчас, думала она еще мгновение назад. Кажется, впервые до нее дошло: отец – ранимый человек, и даже больше – отец переживает не только по поводам, связанным непосредственно с мамой, Венди и ее сестрами.

– Как ты, родная? – спросил он, садясь рядом, обмякая всем телом.

Венди пожала плечами.

– Тяжело тебе сегодня пришлось. Что ж поделаешь.

– Я… всего только… – Венди качнула головой.

Папа обнял ее:

– Солнышко, ты не виновата. Все хорошо, Венди. – Он погладил ее предплечье. – Просто день такой сегодня… трудный, – вымучил папа.

Венди кивнула, не отстраняясь (вышло, что боднула отца в грудь). Он устроил подбородок на ее макушке:

– Тяжелый день, словом.

– Слушай, пап… А как они называются – ну, люди, которые гроб несут? – Венди чуть подалась назад, напрягла позвоночник, готовясь к главному вопросу.

– Так и называются – несущие гроб. А что?

– А дедушкин гроб кто завтра понесет?

– Я понесу. С двоюродными братьями. И пара человек из похоронного бюро.

– Да ведь они дедушку совсем не знали!

– Почти всем дедушкиным друзьям уже за восемьдесят. Придется привлечь посторонних людей.

– А женщины… женщины гробы носят?

– Я лично никогда не видел.

– Но это не запрещается?

– Мне кажется, когда речь идет о проводах в последний путь, разрешается все, что говорит о любви к усопшему. А почему ты спрашиваешь?

– Я подумала: а если и мне тоже… ну… присоединиться?

Дэвиду стало трудно дышать – подкатило к горлу что-то вязкое.

– Ты хочешь нести дедушкин гроб?

– Да. Хочу. Папа, это ведь нормально? Правильно? Это не будет выглядеть, как если…

– Нет-нет, не будет, конечно, – ответил Дэвид после паузы. – Ты моя умница.

Как ни странно, последовавшие дни запомнились Венди как счастливые. Она не цапалась с сестрами, а по утрам, спустившись в кухню, заставала родителей целующимися – впервые после многомесячного перерыва. Венди чувствовала себя взрослой и понимающей и не уставала удивляться, как трагедия – смерть родного человека – смягчает сердца оставшихся жить дальше.