Лиза старалась не зацикливаться на вопиющей несправедливости – ей, а не кому-то другому придется отслеживать Джону на Фэйр-Окс. Папе с мамой, видите ли, требуется очередной секс-уик-энд вдали от дома. С этой целью снято бунгало в уединенном местечке, а Лизины последние силы уходят на сдерживание праведного гнева, на подавление риторического вопроса «Почему снова я?». Вайолет, биологическая мать, пятнадцать лет умалчивала о своем первенце, стало быть социопаткой себя проявила. Венди отродясь не работала и вечно если не под кайфом, так под хмельком, ей даже кактус доверить нельзя. Ну и что? Обеим сейчас куда легче, чем Лизе, у которой идет восьмой месяц беременности и третий месяц одиночества, у которой адский первый семестр только-только перевалил за половину. Вот и лежи теперь, скорчившись, в родительской постели, и дивись, как старшим сестрам снова удалось отмазаться. Лиза отчаянно концентрировалась на приятных вещах – предрассветный час, на коврике посапывает, подергивает лапами во сне миляга Лумис, – когда по-змеиному подняла голову утренняя тошнота, эта незваная гостья, про которую думали: слава богу, убралась, теперь уже не притащится.

Лиза корчилась над унитазом в ванной, примыкающей к родительской спальне, ждала следующего приступа. В последний раз ее здесь выворачивало в девяностые годы: подростковое расстройство желудка, мокрое, благословенно прохладное полотенце, маминой рукой прижатое к ее лбу. Хорошие были времена.

– Я… я извиняюсь…

Что Джона – истинный Соренсон, сомнений не возникало с самых первых дней. Его принадлежность к семье проявлялась постоянно и имела форму социальной неуклюжести.

Лиза обернулась к двери:

– Господи, да ведь сегодня пятница! У тебя тренировка, так ведь? Крав-мага? – Никогда Лизе не приходилось принимать в расчет чужие планы на день. – Слушай, Джона, я… я на работу электричкой могу добраться. А ты возьми мою машину. – В пищеводе наметилось движение, ребенок, толкаясь, немилосердно надавил на мочевой пузырь – поэтому Лиза и не заметила Джониного секундного замешательства перед кивком. – Ключи в прихожей на столике.

Лиза практически выставила Джону. Щелчок закрываемой двери послужил сигналом для желудка. Реакция была мгновенной и бурной. Лизу бросило на колени, гнуло дугой, выворачивало, покуда ребенок возился где-то в районе лобка.

Озеро Мичиган поздней осенью для купания непригодно. Тут Мэрилин просчиталась (а все-таки, отважная, вошла в воду по самые щиколотки и даже побродила немного). Зато на берегу благословенное безлюдье; зато в шесть вечера мрак кромешный и тишина, оттеняемая одним только плеском волн. Домишко они сняли старый, щелястый. Дэвиду приходилось топить камин, и Мэрилин неизменно присутствовала – бросала любое занятие, с любопытством, достойным енота, наблюдала, как Дэвид, опустившись на колени, поджигает хворост, как орудует кочергой. От чувства полной свободы кружилась голова: они с Дэвидом одни и не дома. Мэрилин разбудила мужа на рассвете и после сеанса любви вытащила на пирс, вооруженная против холода термосом с кофе и колючими пледами. Там, на полусгнивших досках, она устроила из пледов нечто вроде гнезда, чуть ли не силой усадила Дэвида рядом. Бледно-розовая полоска над горизонтом постепенно приобретала кроваво-оранжевый тон. Мэрилин поежилась, и Дэвид обнял ее, шепнул:

– Кое у кого настроение приподнятое.

– В чем дело? Кофе недостаточно крепкий?

Дэвид усмехнулся:

– Давненько я тебя такой не видел.

– Боже! Ты не в духе?

– Нет, я в духе. Просто мне бы чуток твоей беззаботности.

Мэрилин отстранилась, вгляделась в его глаза:

– Ты к чему клонишь?

– Господи, милая! Ни к чему я не клоню. Проехали.

– Слушай, ты хоть понимаешь: наконец-то настал период, когда никому ничего от меня не требуется! И от тебя тоже. Разве мы не вправе наслаждаться этим ощущением? Разве мы это не заслужили? Мы четырех дочерей вывели в большую жизнь, и они неплохо держатся на плаву. По-моему, нам вполне простительна толика самодовольства.

– Насчет «держатся на плаву» я бы поспорил. Ты когда на девочек пристально смотрела, а?

– Они ведь уже взрослые.

– По-твоему, мы должны гордиться тем, что не придушили их в процессе воспитания? Планочка у тебя низковата, малыш.

Мэрилин рассмеялась против воли:

– Теперь их жизнь только от них и зависит – вот что я имела в виду. Мы, конечно, можем и дальше – хоть до посинения – служить этакими жилетками, но факт остается фактом: наши дочери сами строят свою судьбу. Мы им не поможем при всем желании. Нам остается только любить их и надеяться на лучшее.

– И это говорит женщина, которая водила Грейси в школу до десяти лет!

– Грейси страдала повышенной тревожностью. А сейчас учится на юридическом факультете. Об этом-то и речь. Мы сделали для девочек все что могли и теперь имеем полное право отступить на задний план.

– Ну разумеется. А наша дочь, брошенная на сносях гражданским мужем, в это время отслеживает мальчика, который был тайно рожден и тайно отдан в приемную семью нашей другой дочерью.

Мэрилин закрыла глаза:

– Мы это обсудили и, кажется, переварили.

– Я беспокоюсь о Лизе. И о Джоне. И Вайолет вызывает тревогу. Вот почему наслаждаться свободой мне трудновато.

Встряхнуть бы мужа за плечи, прошипеть: «Не лезь со своей реальностью! Дай спокойно встретить рассвет над озером!» Потому что приоткрой только Мэрилин ворота для Лизы с Джоной, как в крепость ворвутся Вайолет, Венди, Грейси, а с ними заодно и их партнеры, дети, страхи, пороки. Каждый случай, когда девочки лгали Мэрилин, каждая их ошибка, проистекшая с высокой долей вероятности из ошибок самой Мэрилин, – ведь кто и виноват, если не мать? Самоедство – оно как волна: захлестнет – не вынырнешь.

– Прости, – неожиданно сказал Дэвид, крепче прижимая к себе Мэрилин. – Лиза из головы не идет.

И Мэрилин представилось: их с Дэвидом брак – спираль ДНК с тенденцией к сжиманию. Даже о дочерях они тревожатся в щадящем режиме, типа: «Твои нервы пообтрепались – моя очередь дергаться; а теперь ты меня смени, я отдохну». Мэрилин увидела будто наяву разноцветные протеиновые шарики, мгновенно перестраивающиеся то под Дэвида, то под нее саму.

– У Лизы ведь все наладится? – спросил Дэвид.

– Надеюсь. Впрочем, на надеждах далеко не уедешь, как тебе известно. – Мэрилин помолчала. – Хотя, конечно, да. Обязательно наладится. – Спираль качнулась, рассыпалась и с калейдоскопической быстротой сложилась вновь. Мэрилин даже показалось, что от протеиновых шариков по озеру побежали блики. – Господи, у них у всех все будет хорошо.

– Тогда наслаждайся. У тебя на это полное право, – подытожил Дэвид.

– Не у меня – у нас, – поправила Мэрилин, выждав минутную паузу. – Девочки как-нибудь потерпят без папы с мамой. Всего-то двое суток; небось не умрут.

Дэвид улыбнулся:

– Пойдем.

Он сбросил с себя плед, подал Мэрилин руку. Действительно, пора напомнить самим себе, что на дочерях свет клином не сошелся. Мэрилин встала, Дэвид поцеловал ее, обнял, защищая от ноябрьского холода. Тишина, если не учитывать шлепанья озерных волн. Руки Мэрилин отогреваются у Дэвида за пазухой. И до съемного коттеджика – считаные шаги.

На время занятий Лиза всегда отключала мобильник – надеялась своим примером пронять гудящий рой мертвоглазых миллениалов. Войдя к себе в кабинет после семинара, она обнаружила ряд пропущенных звонков: «мама», «папа», «мама», «папа», «папа», «папа» – высветилось на экранчике, а также эсэмэски – все набранные заглавными буквами и с ненужной подписью.

«ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИ МНЕ. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ПАПА».

«СРОЧНО ПОЗВОНИ МНЕ ИЛИ МАМЕ… ПАПА».

«ТЫ ГДЕ? ПАПА».

Лиза ощутила слабость в коленях. Опустилась на стул. Определенно, кто-то умер. Может, все умерли. Сердце бухало, словно Лизе на грудь взгромоздилось некое существо. Повторяя про себя «Нет, нет, нет», Лиза набрала папин номер.

– Лиза! Слава богу!

– Что стряслось? С мамой что-то? У меня занятия были, я телефон выключаю… Папа, не молчи!

– Все в порядке, Лиза, успокойся. Все в порядке.

– Где мама?

– Здесь, со мной, на диване сидит. Лиза, милая, ты сама разрешила Джоне взять машину?

– Что?

Перед глазами все плыло – но хотя бы уже не вертелось в буйном, смертоносном вихре. Обычное головокружение, какое вызывают мелкие проблемы.

– Ну да. Мне утром было неважно, и я…

– Лиза, ему пятнадцать. О чем ты только думала! У него даже ученических прав нет! Его полиция арестовала. Подозревают, прости господи, в угоне машины.

– А сам он не пострадал?

Отец смягчился:

– Ни единой царапины. Позвони им, Лиза, скажи, что сама дала парню машину. И нужно будет за ним съездить.

– Так они что… В смысле, Джоне грозит… срок?! Его могут… Это я виновата. Нельзя было… Папа, мне ужас как неудобно. Мне и в голову не пришло. Я смертельно устала, поэтому даже не…

– Знаю, милая, знаю. Не кори себя. Может, нам с мамой вернуться? Погоди, дай прикину, когда мы сможем… Отсюда четыре часа езды. Не будет ведь Джона все это время торчать в полицейском участке? Придется тебе его вызволять. Мы бы с радостью, но…

– Нет, я… Господи! А Вайолет у нас куда делась? Ее сын – вот пускай она и вызволяет.

– Вайолет не берет трубку, – сказал отец.

Лиза медленно выдохнула:

– Вайолет, блин, в своем репертуаре.

Вышло глупее некуда. И как он мог так облажаться? Субъекта, который выруливал с заправки, заметил слишком поздно, крутанул руль, хотя надо было на тормоз жать, и капотом расплющил почтовый ящик на столбе. Копы затрепыхались, будто за рулем не пятнадцатилетний парень (подумаешь – без лицензии!), а пес какой-нибудь или детсадовец в костюме-тройке. Мало того: Джона теперь подозревается в угоне – полнейший маразм, не в обиду Лизе будь замечено. Потому что, вздумай Джона и правда машину угнать, он бы другой выбор сделал. Вон у Вайолет и Венди аппараты какие навороченные – блеск. А у Лизы «Камри», Джонина ровесница, окна вручную открываются.

Телесных повреждений – ноль, а серия звонков деда и бабушки, а еще Лизы в участок, похоже, все прояснила насчет мнимого угона – тут-то ужас и навалился. Джону из патронатных семей вышвыривали за проступки куда менее значительные, чем сегодняшний. Плюс Лиза, которой он машину в хлам разбил, такая милая, такая жалкая – вон как ее утром колбасило. Джона ей уже дважды подгадил – в первый раз, когда Райану проболтался о щелеротом в «Субару». Очень может быть, Райан уже и Лизе сообщил, откуда сведения, а Лиза, пожалуй, донесла эту новость – что Джона у них идиот и трепло вдобавок – до родителей. Джону в обезьяннике не заперли, его просто усадили на табурет подле секретарши, так он и сидел, косился на секретаршин свитер, на дурацкую надпись: «Дайте мне шоколаду, и никто не пострадает». Думал: что, если свалить? Может, это будет правильно? Дэвид и Мэрилин по телефону говорили с ним ласково – но он же не их машину расквасил, в конце концов. Ну а что? Он отпросится, типа, в туалет, а сам – через боковую дверь и на волю. Как дальше быть, после решит. Джона уже совсем собрался осуществлять свой нехитрый план, когда в коридоре зазвенел взволнованный женский голос:

– Я приехала за племянником. Он попал в аварию.

«Попал в аварию», а не «Угробил мою “Тойоту-Камри”». Джона поднял голову. В дверном проеме за спиной секретарши стояла Лиза – шокирующе бледная, готовая разрыдаться. При виде Джоны у нее лицо будто изнутри осветилось.

– Ты жив!

– Вперед будь осторожнее, Ивил Книвел[125], – напутствовала секретарша.

– Лиза, простите меня, я вовсе не хотел… я…

– Нет, Джона, это ты меня прости. – Лиза его в охапку сгребла – вся такая мягкая, теплая, разнеженная скорым материнством.

Джону затрясло, он был на грани: еще чуть-чуть – сам разнюнится. Принципиально новые ощущения. В любой из прежних так называемых семей он буркнул бы: «Да пустяки», а с Соренсонами… с Соренсонами жаль было бы расстаться.

– Ну что ты! – зачастила Лиза. – Все хорошо. Все уже позади. Боже, ну и денек выдался!

А потом Лиза повезла Джону домой, и уснул он тем вечером под подсчеты своих счастливых звезд.