Мэрилин пыталась, и неоднократно, вообразить Дэвида и Джиллиан вместе. Ничего не получалось. Когда она встретила Дэвида, он был девственником. Отсюда и превосходство над ним Мэрилин, которое, впрочем, ни она сама, ни Дэвид вслух не признавали. Ей не приходилось тревожиться, что муж загуляет, по той причине, что она, Мэрилин, его первая женщина. Глупо – теперь она это поняла, – крайне глупо с ее стороны было считать, что «первая» равняется «единственной».

Всякий беспристрастный наблюдатель подтвердил бы: Дэвид на редкость хорош собой. Мэрилин видела, какое впечатление он производит на женщин. Только самого Дэвида, слишком занятого процессами в собственной голове, томные взгляды не трогали. С другой стороны, может, это он при Мэрилин такой вид на себя напускает? Потому что одно дело – ходить в супермаркет с женой и малюткой дочерью, и совсем другое – ежедневно появляться на работе этаким красавчиком без «прицепа». И Мэрилин ревновала мужа – с самых первых дней – к коллеге, к этой Джиллиан. Ревновала тем сильнее, что Джиллиан вела ее беременность, а это подразумевает гинекологические осмотры (куда уж непригляднее?), что Джиллиан принимала тяжелейшие роды, несколько раз проникая в утробу Мэрилин аккуратненькой своей ручкой в стерильной перчатке, пока наконец не разрезала ей живот и не извлекла перестрадавшего младенца.

Мэрилин не знала, что ей делать, – теперь, когда она больше не доверяла мужу. У нее просто не было подобного опыта. Дэвид перебрался обратно в супружескую постель, но Мэрилин его игнорировала. Не полностью, конечно, чтобы в комичном максимализме не уподобиться дочерям-подросткам; о нет, Мэрилин старалась проявлять сдержанность, вежливость, дипломатичность. Дэвид, казалось, до сих пор находится под действием страха. Однажды, когда они вместе поднимались в спальню, он зашептал в темноте:

– Родная, ты же знаешь, что я бы никогда…

– Знаю, – оборвала Мэрилин. – Дело вообще не в этом.

Она и впрямь полагала, что знает наверняка. Но ведь и проблема была не в измене как таковой. Короче: вместе взятые, два эти фактора и привели Мэрилин к Дэвиду в больницу – через несколько недель после случая у дверей спальни. Время она выбрала, чтобы гарантированно не застать мужа. Ее интересовала Джиллиан. Да, Джиллиан вела беременность, но она вдобавок была конфиденткой Мэрилин. Следовательно, должна была понимать, что в случае с Дэвидом совместные ресторанные ужины значат нечто более серьезное, чем дружба. А также что Мэрилин – реальная женщина со своими чувствами (и с методами воздействия, между прочим). Да, женщина, а не требовательный голос в телефонной трубке, от которого доктор Соренсон становится влюбленным шутом.

Не успев войти, Мэрилин на предполагаемую соперницу и наткнулась – ибо Джиллиан торчала у стойки регистрации, за спиной дежурной медсестры, и вычитывала что-то на экране компьютера.

– Мэрилин?

Явно удивлена, однако виноватых ноток в голосе не слышно. Еще и навстречу идет, еще и обниматься лезет.

– Выглядите – просто фантастика! Как же давно мы не виделись! Вы на прием записаны или к Дэвиду пришли? Его до вечера не будет – он в Энглвуде.

– Нет, я не на прием.

Джиллиан улыбалась приветливо и чуть смущенно. Уж наверное, женщина, закрутившая роман с женатым, при жене вела бы себя как-то иначе – вот и подтверждение, что зря Мэрилин ревнует. Стоп: а почему тогда она облегчения не чувствует?

– Дело в том, что… Короче, Грейси нынче стащила… одну мою вещицу… и запихнула папочке в портфель. Дэвид обещал оставить вещь на столе. Чтобы я сама забрала. Не возражаете, если я войду? Я быстро…

– Конечно-конечно. Следуйте за мной.

Джиллиан повела ее знакомым длинным коридором – мимо весов, мимо ярких постеров о кормлении младенцев. Принялась расспрашивать:

– Грейси как поживает? Уже и не помню, когда в последний раз ее видела. Помню только, что на ней был подгузник.

– Грейси в полном порядке. Подгузники больше не носит. Болтает без умолку. Вторую такую резвушку поискать; мне, во всяком случае, не попадались. Не знаю, откуда в ней столько живости.

– Она у вас красавицей растет. Дэвид на прошлой неделе показывал фото. Глазищи эти темные, огромные…

– На прошлой неделе? Когда именно? Что за фотография?

Джиллиан обернулась:

– Фотографию он держит на столе. Сейчас сами увидите.

– Ой! Извините. Просто… просто у меня тоже с собой фото, и я хотела вам показать. Наверно, речь об одном и том же снимке, так что…

Джиллиан поджала губы, чуть прищурилась, коснулась руки Мэрилин:

– А Венди как?

– У Венди все прекрасно, – с максимальной твердостью произнесла Мэрилин.

– Очень рада слышать.

– Не хочу показаться нелюбезной, но через несколько минут мне надо ехать за Грейси в садик.

– О да, конечно. – Джиллиан вскинула руки, как бы сдаваясь. – Приятно было встретиться.

Мэрилин проводила ее взглядом, пытаясь увидеть в этой женщине то, что видел Дэвид.

Количество фотографий на его столе поистине впечатляло. Одна была свадебная, другая – рождественская: Венди и Вайолет, совсем крошки, обе в бархатных платьицах. Далее три старшие девочки над новорожденной Грейси. Далее – Мэрилин в саду, одетая почти как пугало, зато счастливая (сейчас такое счастье кажется невозможным, а тогда ее подловила, исподтишка щелкнула Вайолет). Далее – Мэрилин с Венди через считаные минуты после родов, вдохновленная первым материнством, усталая. Мэрилин представила, как Дэвид покупал рамочки, как забирал снимки из печати… К сердцу прихлынули три волны: новое осознание любви к Дэвиду, тоска по нему и желание убить его. Предложи кто-нибудь сейчас Мэрилин в поэтических выражениях описать свой брак, она бы сказала: о, это особое чувство, когда хочешь, чтобы муж был в твоих объятиях и в то же время – на другом континенте.

Фотография, о которой говорила Джиллиан, стояла в первом ряду. Дэвид сделал ее примерно год назад. Мэрилин на диване с Грейси на коленях, с книжкой «Квак и Жаб»[123]; прервала чтение, чтобы улыбнуться в объектив, очарованная вниманием и обожанием мужа. Грейси не ожидала вспышки, потому и получилась на фото чуть испуганной. Глазищи действительно огромные, в пол-лица – лица, в котором столь удачно сочетаются черты родителей. В Венди с Лизой всякий узнал бы наследниц семейства Коннолли; глядя сейчас на Лизино фото, Мэрилин вспомнила мать. Вайолет уродилась в Дэвида – стопроцентная чешка (Дэвид – чех наполовину, по матери), без намека на ирландские корни: смуглая вне зависимости от времени года, с этакой копной темно-каштановых волос. Зато Грейс никого не обидела. От отца – волосы, лобик, глазки; от матери – носик и подбородочек. А прелестный ротик – сразу от обоих.

И тут на Мэрилин накатило. Сколько раз за эти месяцы они с Дэвидом ругались. Сколько раз не могли прийти к согласию: что позволять и чего не позволять Венди, как быть с упрямством Вайолет и нелюдимостью Лизы, как угнаться за Грейс, которая развивается на диво быстро. А еще дом, хозяйство, собака, замена масла в их с Дэвидом автомобилях. Дэвид кричал – Мэрилин плакала; или Мэрилин кричала – Дэвид застывал, будто каменел и телом, и лицом, доводя жену до белого каления. Сколько раз они, сами того не сознавая, обращались не напрямую друг к другу, но делали посредницами девочек: «Скажи папе, чтобы отвез тебя», «Об этом маму попроси, Грейс». Сколько раз объятиям предпочитали холодность и уединение. И как же Мэрилин соскучилась по мужу!

– Нашли, что искали?

В дверях возникла Джиллиан. Мэрилин поспешно провела ладонью по глазам. Выходит, слезы были совсем близко? Господи, да что же с ней происходит? В кого она превратилась?

– Видите ли, я сейчас припоминаю: Дэвид сказал, что домой привезет эту вещь. Когда вам стукнет триллион лет – причем половину этого времени вы проведете в замужестве, – вы тоже станете ловить себя на некоторой забывчивости.

Джиллиан рассмеялась, и этот смех покоробил Мэрилин, хотя для чего она и пошутила, как не для того, чтоб рассмешить? Снова Мэрилин ошпарило осознание: она старше Джиллиан совсем не намного, ее муж возвращается по вечерам отнюдь не к сморщенной карге, у Мэрилин пока не иссякли ни жизненные силы, ни пыл, ни чувство юмора. А если бы даже и иссякли – кто, как не она, подарил Дэвиду четырех дочерей, кто их воспитывает, кто ему кофе варит ни свет ни заря, да еще благородно удерживается от того, чтобы в чашку яду не сыпануть?

– Я вам солгала, – вдруг выдала Мэрилин.

– Когда? Как?

– Дэвид ничего для меня не оставлял. Я приехала специально, чтобы поговорить с вами. Я солгала.

– Поговорить со мной? – Джиллиан нахмурилась. – Да. Конечно. Пойдемте ко мне в кабинет. Что-то случилось?

– Я знаю про вас и Дэвида. Знаю, что вы… встречались в нерабочей обстановке.

Джиллиан будто вся скукожилась.

– Мэрилин, но ведь я…

– Я вас ни в чем не обвиняю. Я приехала обсудить ситуацию. Думала, вы мне сообщите… нечто большее. С этой мыслью из дома выходила. Сейчас уже не хочу никаких подробностей. Просто Дэвид… он стал таким скрытным. Раньше всем со мной делился, а теперь… Я себя чувствую… круглой дурой, вот.

– Это не то, что вы подумали, Мэрилин.

– А что я подумала?

– Ничего такого между нами нет. – Джиллиан плотно закрыла дверь. – Знаю, у вас с Дэвидом сейчас непростой период…

– А, ну да. – Мэрилин махнула рукой. – Наблюдается устойчивое летонакопление.

– На вас навалилось много проблем.

– Что конкретно вам изве… То есть Дэвид… он что-то рассказывал?

Джиллиан замялась.

– Понятно! – Мэрилин решила не церемониться. – Конфиденциальность. Да только я больше не ваша пациентка.

– И Дэвид тоже не мой пациент. Дэвид – мой друг.

– Друг, значит, ну-ну.

– Послушайте, Мэрилин. Я бы предпочла… – Джиллиан внезапно покраснела, голос дрогнул. – Дэвид никогда не переходит границ. Если за время общения с ним я что и вызнала, так только это. Дэвид…

– Я прекрасно могу обойтись без ваших заверений в том, что мой муж меня любит. – Запахнув плотнее пальто, Мэрилин стала отступать к двери.

– Я вовсе не об этом. Я хотела сказать, что он хороший человек.

Мэрилин остановилась в дверях:

– Мне ли не знать.

Отчасти проблема и состояла в его личных качествах. Сердиться на него было чрезвычайно трудно. Поэтому Мэрилин так и мучилась. Муж ей не изменил – в традиционном смысле слова «измена». Она допрашивала его самого, она подступала с этим вопросом к предполагаемой любовнице – оба с чистой совестью отрицали интимную близость. А вот чего они отрицать не могли, так это близости духовной – факта, что Дэвид многие часы своего лимитированного личного времени проводил с другой женщиной, что ей доверял и тревоги свои, и мысли. Мэрилин вспомнилось, как три года назад в смотровом кабинете она плакала от этого самого ощущения – что муж от нее отдалился. Да, вот в чем суть проблемы – не в дистанцировании как таковом, а в том, что дистанция с тех пор увеличились до размеров жуткой пропасти и ничего с этим не поделаешь.

– Простите, Мэрилин, – заговорила Джиллиан. – Я должна сознаться: я вам всегда завидовала. И в то же время вы мне очень симпатичны.

Вот Мэрилин заполошная, оказывается. Так унизиться, и ладно бы по поводу, а то ведь без. Докатилась. И брак свой до ручки довела.

– Послушайте, Джиллиан… Можно вас попросить… В смысле, я буду вам крайне признательна, если вы не станете… Словом, мне очень стыдно. Если бы вы пообещали, что не скажете Дэвиду об этом разговоре, то я… я…

– Разумеется, это останется между нами.

– Я вам жизнью обязана. В прямом смысле. Я об этом всегда помню, я испытываю к вам чувство бесконечной благодарности. Но я вынуждена просить вас: прекратите контакты с моим мужем. Потому что я… – Мэрилин открыла и снова закрыла рот. – Потому что речь не только обо мне одной.

* * *

Воскресенье, у Дэвида выходной, Мэрилин собралась в Олбени-Парк, к свекру. Дэвид косил лужайку. Грейси была рядом. Для нее установили комплект – качели с горкой. Мэрилин заглянула во двор попрощаться и обнаружила, что малышка одна, без присмотра и поддержки, стоит на горке. Выронив сумочку, Мэрилин бегом бросилась к дочери, ибо муж, увлеченный косьбой, ничего вокруг себя не видел, а из-за жужжания косилки и не слышал.

– Солнышко, мы же договорились: когда ты одна, на горку лазать нельзя, – задыхаясь, упрекнула Мэрилин.

– Но ведь папа – вон он, – парировала Грейс.

Действительно не понимает? А может, ехидничает? Мэрилин терялась в догадках, кто у нее младшенькая – злой гений или его полная противоположность?

– Дэвид! – позвала она.

Муж и ухом не повел. Он удалялся от Мэрилин, давя на рукоять косилки. Он увидел ее не прежде, чем достиг противоположного края лужайки и развернулся. Выключил мотор, подождал, пока механизм полностью затихнет.

– В чем дело?

Мэрилин указала на Грейс:

– Ну и что? Я всего в десяти футах[124].

– Грейс слишком мала, чтобы одной играть на горке.

– Ничего не мала! Не мала! – послышалось сзади.

– Господи Иисусе! – вырвалось у Дэвида.

– Отслеживай Грейс, очень тебя прошу. А мне пора, меня твой отец дожидается.

– А если я не мала? Если я уже большая, мама? – Грейс зачастила – верный признак, что слезы на подходе. И вдруг качнулась – стоя на самом верху горки! – от одного поручня к другому.

Мэрилин внутренне сжалась:

– Грейси, давай спускайся. Сию секунду. Как я тебя учила – на попе, ножками вперед.

– Мэрилин, ты устроила целую сцену, – сказал Дэвид.

Грейс уже ревела, причем рев грозил перерасти во вспышку гнева. Налицо были все признаки – ручки занемели, Грейс отчаянно топала ножкой в кроссовке. Да, Мэрилин устроила целую сцену – обнаружила, что муж и дочь отлично проводят время вместе, пришла и все испортила. Потому что стоило ей увидеть Грейси на горке, как собственная ее голова превратилась во флипбук – то есть перед глазами замелькали, как в мультике, картинки: Грейс теряет равновесие, падает, пробивает череп и так далее. А Мэрилин не сможет перешагнуть порог больницы; не сможет, и все. По крайней мере, через столь короткий интервал. Было время, когда Дэвиду такие вещи растолковывать не приходилось. Но главное – заняв позицию, нужно идти до конца. Об этом во всех книгах по педагогике сказано, а уж Мэрилин их достаточно прочла. Будьте тверды, когда наказываете ребенка; не отступайте; не позволяйте супругу подрывать ваше решение (даже если – особенно если – супруг не ведает, что творит).

Зареванная Грейс, продолжая всхлипывать, соскользнула вниз по оранжевому пластиковому «языку». Будь Мэрилин в другом настроении – сочла бы сцену комичной.

– Иди на ручки, солнышко!

К ее удивлению, Грейс побежала к отцу. Дэвид подхватил ее, и девочка уткнулась в его поношенную рубашку поло.

– Ну спасибо, – съязвил Дэвид, глядя на Мэрилин поверх темной дочкиной головки.

– А вот не надо так со мной. Я уезжаю. Не знаю, когда вернусь. После ужина Грейс нужно выкупать.

– Не ну-у-у-жно! – заревела Грейс, лягая отцовские бока.

Мэрилин вдруг зависть взяла к маленькой Грейс: как уютно ей на отцовской груди! Она погладила дочь по спинке, но Грейс застыла, а через секунду рыдания возобновились. Мэрилин сверкнула глазами на Дэвида.

– Пока, – выдал Дэвид.

Мэрилин побоялась, что ответ причинит ей боль, и ушла молча.

Медсестра приходила к свекру трижды в неделю, а Мэрилин не пропускала ни одной субботы. Хлопотала по дому, готовила обед. Сейчас, в гостиной на Олбени-Парк, она заново прокручивала утреннюю сцену и вообще все недавние сцены с мужем. Сколь неоспоримо раздражает она Дэвида, и как легко он перестроился с чувства вины и попыток искупить оную на какую-то брезгливую надменность. Такими глазами он не глядел на Мэрилин с айовских времен, когда Лиза только родилась, когда они оба были измотаны и, как следствие, злы друг на друга, когда им не давали покоя две дошкольницы и один младенец. Но тогда по крайней мере имелись объективные причины. И ночи – для взаимного сочувствия, для взаимного утешения у них были ночи. Господи, как же душно в этом доме и как же все бесит! Собственные волосы – и те против Мэрилин. Отвести хвост от потной шеи. Только что Мэрилин помогла свекру помыться, а после мытья, перед партией в «Словодел», ему требуется отдых. Рич обмяк в кресле, закрыл глаза. Значит, и Мэрилин, заплутавшей в хронической усталости, как в тумане, можно расслабиться. Она уже давно толком не спит. Дэвид стал пропадать на работе. Совместным ужинам с Джиллиан конец, это точно. Зато теперь, как бы желая исправить карму, подпорченную ложью о дополнительных дежурствах, Дэвид действительно дежурит, дежурит, дежурит…

– Рич!

Она приподняла край юбки, стала использовать его как веер. Окликая свекра, думала навести его на разговор о Дэвиде-малыше; рассчитывала, что услышит трогательную историю, которая пробудит в ней былую нежность к мужу. Вдруг спохватилась, поспешно сказала:

– Нет, ничего.

– Все в порядке?

– Конечно.

Навернулись слезы, но Мэрилин запрокинула голову, не дала им пролиться.

– У тебя, Мэрилин, уйма впечатляющих способностей – а вот врать ты не умеешь.

Она усмехнулась. Слезинка теплой змейкой скользнула по щеке к подбородку.

– Мой сын хорошо с тобой обращается, так ведь?

– Так.

Об их дистанцировании, о Джиллиан она никому не рассказывала. И уж точно эти сведения были не для ушей свекра. Однако Мэрилин позволила себе побаловаться, прокрутила в уме фразу: «Знаете, Рич, а сынок-то ваш подружку завел. А что – дело житейское». Представила, как свекор награждает Дэвида подзатыльником, внушает: «В рамках себя держи, в рамках!»

– Просто у нас неполоса. – Вот все, что Мэрилин позволила себе произнести вслух.

– А у Венди как дела?

– У Венди? Она… она…

Мэрилин медлила с ответом, теребила кончик своего пшеничного хвоста. Будь здесь Дэвид – выдала бы что-нибудь уклончиво-позитивное: например, об удовлетворительных школьных отметках Венди или о том, что у нее возобновился интерес к чтению. Но Дэвида не было. Дэвид остался дома – укреплять связь с трехлетней дочерью, которая (на это Мэрилин очень надеялась) уже забыла, что ненавидит свою маму – совсем как Венди.

– Вес она набирает. Что касается настроения… Боюсь, его приподнятым не назовешь. В школе ей очень плохо – так мне кажется, – заговорила Мэрилин. – Дома, возможно, чуть лучше. Мы для нее установили комендантский час – если держать ее взаперти, сами рехнемся. Не знаю, что и с кем она делает вечерами, но, по крайней мере, она домой возвращается. Насколько я поняла, Венди недовольна не только своей жизнью, а миром в целом. Да, полагаю, проблема именно в этом. Как ей помочь – неизвестно. Я стараюсь не усугублять ее страданий. А это трудно – она же меня ненавидит. Но в целом ее состояние лучше, чем было.

– Ненависти к тебе она не испытывает, так и запомни.

Не в силах взглянуть на свекра, Мэрилин произнесла:

– Откуда у вас такая уверенность, Рич?

– Боже, знали бы только эти девчонки, как им с матерью-то повезло.

– Вы очень любезны, Рич.

Он поерзал в кресле и пару раз кашлянул.

– Давно следовало тебе признаться. Дело в том, что она сюда приезжает.

– Что, простите?

– Она сюда приезжает. Иногда.

– В смысле, прямо сюда? К вам домой?

– Она приехала вскоре после того, как ее выписали. Ты куда-то отлучилась с Грейси, и вот она… С тех пор так и повелось. Мы с ней беседуем. В «Словодел» играем. С ней в игре не расслабишься, почти как с тобой.

Мэрилин чуть взглядом его не просверлила.

– Ладно, ладно. Не почти. До тебя ей далеко. А все ж она – достойный противник.

– Извините, Рич. Я только уточню – мы сейчас о Венди говорим?

– По-моему, ей дома все опротивело. Другого чего-то жаждет душа. Так со всяким бывает, верно ведь?

Мэрилин уже собиралась парировать: ей самой, дескать, такая роскошь не полагается, она к дому привязана. И вдруг поняла: ее визиты к свекру тоже не на сто процентов продиктованы альтруизмом. Сюда, во-первых, она может отправиться без детей. Во-вторых, тот факт, что она навещает и обихаживает старика, имеет весьма существенный бонус – позволяет удерживать верх над Дэвидом. У свекра Мэрилин становится собой – зрелой, самодостаточной личностью.

– Пожалуй, вы правы, Рич. А как она сюда добирается?

– Надземкой. Сперва по зеленой ветке, потом на коричневую пересаживается.

– А о чем она… о чем вы с ней беседуете?

– Так, обо всем понемножку. Школу обсуждаем. Про собаку она рассказывает. Про тебя.

– Про меня?

– Про вас с Дэвидом. Вспоминает всякие случаи из детства. Называет это «История моего происхождения»; не иначе в этой своей ньюэйджистско-социалистской школе нахваталась, куда вы ее сами отдали.

– Школа всего-навсего государственная, Рич.

– На днях вот я рассказывал, как Дэвид тебя со мной знакомил. Мне и не снилось, что мой сын отхватит такую сногсшибательную девчонку.

– И впрямь, сногсшибательнее просто некуда.

– Ты ж его просто спасла. Тебе небось и невдомек – а я вздохнул с облегчением, когда Дэвид тебя нашел.

– Не совсем так: мы друг друга нашли.

Мэрилин еле сдерживала слезы. Отвернулась, но свекор смотрел столь пронзительно, что она была вынуждена встретить его взгляд.

– Мой сын – порядочный человек. Слабостей, конечно, у него хватает – ну а у кого их нет? Намерения хорошие, а как до дела дойдет – тут и промашка, и другая, и третья. Да мы все такие. Если у вас разладилось, ты с ним поговори, Мэрилин.

– Если бы он еще и отвечал, совсем было бы хорошо.

Мэрилин максимально приблизилась к грани; еще шаг, то есть слово, – и получится, что она предает мужа.

– Я рассказывал Венди, как вы двое в кухне у меня сидели – юные такие, неопытные. Мой сын глаз с тебя не сводил весь вечер, Мэрилин.

К горлу подступил ком.

– Послушайте, Рич, это очень мило, но…

– Дэвиду повезло с тобой, и он это отлично знает. Насчет чего другого, может, и сомневается, а насчет везенья своего – ни минуточки. Ты просто ему напоминай иногда, и все. Потому, девочка, что если тебе хоть на десятую долю так же тошно, как мне на тебя глядеть жалко, стало быть, у тебя большие проблемы.

– Вид у меня вполне… – начала Мэрилин, но осеклась. Потому что свекор был совершенно прав.

К концу мая приятелей у Венди не осталось. А среди тех, кто недавно числился в таковых, не осталось ни единого, кому не светил бы через лазейку той или иной ширины вожделенный первый курс универа. Сама Венди в крысиных бегах за высшее образование не участвовала принципиально, и родители тему не поднимали, пока в один прекрасный день Венди, открыв калитку, не обнаружила мать сидящей на крыльце. Венди поддернула рюкзачок повыше, включила музыку в наушниках, намереваясь проскочить. Не тут-то было.

– Привет! – Мать вскинула руку. – Есть минутка?

– Есть домашка.

– Ты в выпускном классе. Сейчас второй семестр. Школа практически позади. В домашней работе никакого смысла. Разве это не твои аргументы, Венди?

Вот так вот решишь возненавидеть мать отныне и вовеки – а она возьмет да и сострит.

– Знаю, ты меня презираешь. – Спокойный, даже беззаботный тон, каким мать это произнесла, вызвал боль под ребром. – Но сделай одолжение, присядь на пару минут. Я хочу с тобой поговорить.

Венди садиться не стала. Выбрала компромиссную позу – прислонилась спиной к встроенному цветочному ящику.

– Что ты, мама, разве я могу тебя презирать? – выдала Мэрилин. Спародировала Венди, себя в идиотское положение поставила. Будто они нормальные мать и дочь, будто подобные остроты у них в порядке вещей. Ага, Мэрилин поняла, что Венди улыбаться не собирается, и мигом бросила игру. – Нам нужно поговорить об университете, Венди.

– Не о чем тут говорить. Я никуда не поступаю.

– Пока не поступаешь. В этом году.

– Нет, вообще никогда. Это глупо. Целых четыре года провести среди никчемных ублюдков, и все ради так называемого диплома? Не велика ли цена? И что потом? Бумажки перекладывать, как эта нарколептичка – ну, секретарша папина?

Наверняка Венди не сказала бы, но появилось у нее подозрение, что мать сдерживает улыбку.

– Ну что ты, доченька! Мало ли интересных профессий!

Крайне редко мать называла Венди доченькой, до обеих это дошло в одну и ту же секунду. Мэрилин покраснела, Венди нахмурилась.

– Мы тебе что-нибудь подыщем. Вместе. Поступишь на будущий год. Может, для начала в колледж, потом уже в университет. Осмотришься, разберешься, чем тебе хочется заниматься.

– Ничем не хочется.

– Зря ты так. Я же знаю, что это неправда. Послушай, детка… – (На «детке» обе снова напряглись, даже ощетинились; не давалась матери игра, что и говорить.) – Когда я только начала учиться, я понятия не имела, что мне интересно. А потом обнаружила, что обожаю книги. Так всегда и бывает. Обязательно находится некое занятие, которое тебя вдохновляет, – причем на первый взгляд это может быть и пустяк, но уж стоит ему обнаружиться, словно окна для тебя открываются. Вся жизнь предстает в новом свете. Я, например, рассматривала профессии учителя и редактора в издательстве. Я даже думала писательницей стать, правда-правда. Выбор есть всегда. Но, если бы я не поступила в университет, о возможности выбора даже не догадывалась бы.

– Молвила та, что бросила учебу ради мужчины! – подхватила Венди.

Жестоко получилось – Венди это и сама понимала. Мать вздрогнула и вдруг погасла лицом – будто ее по макушке бейсбольной битой огрели.

– Я только имела в виду, – заговорила Венди с непривычным чувством вины, – что твоя жизнь – неудачный пример, когда надо доказать пользу высшего образования. Ты нашла себе занятие по душе – ладно, но ты его бросила, вышла за папу, нас родила.

Вот если бы Венди сказали: «Забудь об удовольствиях юности, ибо вот что тебе уготовано судьбой: до тошноты благополучный пригород, муж – представитель среднего класса, и дочь – отрава, каких поискать»! Да она бы вены вскрыла.

– Ты слишком сужаешь мой круг. – Мать вскинула руки, указывая сразу и на кирпичную стену дома, и на герани, и на пальчиковые рисунки Грейс, прикрепленные скотчем к двери. – Я ни об одном своем решении не сожалею, Венди. Но я благодарна судьбе, что несколько лет была студенткой. Эти годы много мне дали, очень много.

Венди раньше матери заметила Грейс. Девочка возилась за дверью, дергала ручку, пытаясь выйти.

– Мам, – произнесла Венди.

Как раз в этот момент Грейс справилась, открыла дверь и со всей живостью трехлетнего ребенка, разом и очаровательной, и утомительной, ринулась к матери, повисла у нее на шее, щекоча скособочившимся хвостишкой, пискнула:

– Мамочка!

Мэрилин – вот странность – снова сникла. Прежде Грейс ее не раздражала – по крайней мере Венди не видела.

– Это ты, плюшечка моя. – Мэрилин коснулась плечика Грейс. – А мы с Венди заняты.

Еще того не легче: мать находит их разговор более важным, чем надобность, с которой примчалась младшенькая.

– Мама, у меня Скотти пропал. Лиза говорит, ты его стирала, только в белье его нету, – выпалила Грейс и уткнулась матери в плечо.

Венди подумала: «Неужели и я когда-то была столь бесцеремонно ласковой?»

– Скотти в сушильной машине, солнышко. Но сейчас у меня и Венди серьезный разговор, так что, пожалуйста, не мешай.

– О чем разговор? О чем, мама?

– Грейси. – Голос сделался напряженным. Вот к таким интонациям Венди больше привыкла. – Солнышко, мы с твоей старшей сестричкой обсуждаем важные вещи, о которых никому знать не надо. А ты нам мешаешь. Ступай в дом. Я скоро приду. И принесу тебе Скотти.

Мэрилин и Венди напряглись: Грейс не привыкла, чтобы ее отчитывали. В первую секунду она как будто обиделась, округлила темные глаза – вот-вот заплачет. Но вдруг встряхнулась и, удерживая ручонку на материнском плече, послушно сказала «Ладно», лишь после этого чуть попятившись.

– Ну-ка обними меня, Гусенок! – Мэрилин потянулась к девочке, сгребла в охапку.

Наблюдая за ними, за переплетением больших рук с маленькими, Венди снова задумалась: а ее саму мама о таком просила? «Ну-ка, Венди, обними меня!» Нет, вряд ли.

– Не скучай, солнышко. Мы скоро закончим.

Грейс удалилась на цыпочках. Мэрилин переключила внимание на Венди:

– Вот что я предлагаю. Подожди до будущего года. Займись чем-нибудь для тебя интересным и посмотри, что получится. Я все продумала – и насчет денег тоже. Несколько раз в неделю мне нужна няня, чтобы посидела с Грейси. Я готова платить за это тебе. Ты согласна?

Венди опешила. Приглядывать за сестренкой ее никогда не просили.

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Тебе в этом году пришлось очень нелегко, доченька. По-моему, такая передышка всем будет на пользу.

Предложение было великодушное, однако у Венди язык не поворачивался сказать спасибо, да и лицевые мышцы на улыбку не работали. Еще целый год с семьей – да это же ад кромешный. А она как была облажанкой, которая после школы никуда не поступила, так ею и останется.

– Как вариант: я могу съехать. Жить отдельно, – выдавила Венди.

– Вот интересно, на какие средства?

Венди пожала плечами и вскинула бровь: пусть у матери создастся впечатление, что она, Венди, имеет тайные источники дохода (пусть даже сомнительные), что у нее наличествует предпринимательская жилка.

– Поживи с нами хотя бы до осени.

Контраргументов не нашлось, идти было некуда, обращаться не к кому. Вдобавок впервые за очень долгий период возникло ощущение, что мать на самом деле не питает к ней ненависти, – вот почему Венди согласилась.