– Ублюдок.

Папа произнес это слово отчетливо и достаточно громко, чтобы Лиза могла расслышать из гостиной. Фоном шло мамино взволнованное «Дэвид, пожалуйста» и «Дэвид, тише!».

Несколько минут назад Лиза рассказала об уходе Райана, и вот сидит, ладошки на коленках – ни дать ни взять поруганная девственница, оскверненная ученица предвыпускного класса. Попробовала пошутить насчет «осознанного несПарения» – никто, похоже, не понял. Мама побледнела, папа, как бы компенсируя, побагровел. Мама поднялась с кресла-качалки, и села рядом с Лизой на диван, и взяла ее за руку, и воскликнула: «Доченька моя!» Папа забегал по комнате, сопровождаемый заинтригованным Лумисом.

– Давай-ка я тебе чаю заварю, – нашлась мама. Прежде чем встать, стиснула Лизину коленку и добавила: – Милый, пойдем, поможешь мне на кухне.

Папа резко остановился посреди гостиной. Мамино лицо было видно Лизе в профиль: брови вскинуты по-особенному. Папа тоже верно прочел выражение – послушный, как дитя, проследовал за мамой, не рискнув поднять глаза на Лизу.

Далее из кухни раздалось: «Ублюдок». Зазвенели кружки, а к Лизе, одиноко сидевшей на диване, подошел Лумис, ткнулся мокрым черным носом меж бедер и, покосившись по сторонам, вспрыгнул на диван, вытянул по-жеребячьи длинные лапы. Прежним собакам было строго запрещено забираться на диваны и кресла, но Лумис, проныра и хитрюга, по сути последнее дитя в доме, добился для себя значительных поблажек. Он устроил морду на Лизиных коленях, и Лиза принялась гладить шерстяные завитки. Всегда она с собаками ладила, они ее любят; из нее получится отличная мать-одиночка. Так почему папа в глаза ей не смотрит?

Папино ругательство, без сомнения выплюнутое в адрес Райана, Лиза рассеянно соотнесла с движением в своем чреве. Она носит под сердцем ублюдка – с этим не поспоришь.

Тут засвистел чайник, и в дверях возник папа.

– Лумис, а ну слезай! На пол, я сказал!

В следующую секунду папа занял место, освобожденное псом. Крупная, грубоватая его ладонь легла Лизе на темечко, чуть взъерошила волосы.

– Все будет хорошо, милая, так и запомни.

Лиза расплакалась. Что-то было в папиной интонации, в знакомой, тяжелой его ладони, даже в том обстоятельстве, что папа раздробил скорлупу собственной мужественности и вот – утешает Лизу. Захотелось соответствовать посылу – иными словами, перебраться к родителям, и пускай они растят малыша, она же, Лиза, навеки останется ребенком в теле взрослой женщины, убежденной, крепко запомнившей, что и при таком раскладе все будет хорошо.

– Ты справишься, Лиза, потому что ты сильная. Твой малыш – настоящий везунчик уже просто из-за одного этого факта. Сейчас мама тебе чаю нальет, ты выпьешь, и мы закроем тему, договорились?

Против желания Лиза рассмеялась, потерлась о хлопчатобумажную рубашку. Ни с чем не спутаешь этот сугубо папин запах – вдыхала бы и вдыхала.

– Это вы тут меня вышучиваете? – Мама возникла в дверях, сопровождаемая Лумисом; грустно улыбнулась Лизе, почесала собачье ухо.

– Боже сохрани, – заверил папа, чуть крепче обнимая Лизу. – Иди к нам, дорогая. Я как раз хотел уточнить у Лизы, что это за «осознанное несПарение» такое.

Потом Лиза, сидя между отцом и матерью, рассказывала о разведенных звездах, нагрузке в колледже и планах отдать малыша на дневное пребывание[119]. Через некоторое время силы оставили Лизу. Мать чуть отстранилась, спросила с тревогой:

– Родная, ты хорошо питаешься?

– Еще бы. Все время что-нибудь жую. Просто я устала.

Мэрилин погладила Лизу по щеке:

– Конечно, милая, ты устала. Почему бы тебе не поспать?

Дневной сон был не в Лизином характере, а последние восемь лет она днем к дивану и близко не подходила – Райану в пику: нельзя же, в самом деле, устраивать вселенский тихий час. Но от маминого предложения глаза стали слипаться.

– Пойдем со мной, – позвала Мэрилин.

Она отвела Лизу в бывшую спальню Вайолет, уложила в постель, как маленькую. Может, надо переселиться к родителям? Может, у них второе дыхание откроется, как в случае с Грейс, а теперь вот с Джоной? Лиза продаст свой дом и будет, полностью свободная от арендной платы, неумолимо чахнуть на Фэйр-Окс.

– Я тут, на столике, перекусить оставлю, – сказала мама. – Вдруг ты голодная проснешься? Покушай обязательно, это тебе только на пользу.

Свое «спасибо» Лиза пробормотала уже в полусне. Мама наклонилась поцеловать ее. Последним, что запомнила Лиза, был запах сирени, легкий, как бриз.

К музыкальному номеру Уотт готовился с рвением исполнителя, приглашенного в Карнеги-холл. Через месяц – его очередь быть звездой недели, и эта звезда в зените царствования обязана продемонстрировать, что имеет талант. И вот они двое сидят в гостиной – репетируют. Уотт пытается выжать из гитары первые аккорды песни «Ты видел дождь когда-нибудь»[120].

– Мама, а Джона придет на мое выступление? – Уотт внезапно перебил сам себя.

Вайолет похолодела.

Едва появившись у них в доме, Джона совершенно покорил Уотта. С тех пор малыш произносит имя сводного брата с пугающей частотой. «Мама, а Джона любит пад-тай?[121]», «Мама, я нарисую для Джоны лошадку», и все в таком духе. Вайолет осторожничает, на Фэйр-Окс почти не бывает, а если и заскакивает, то на минутку и одна. И все же раз-другой пришлось взять с собой мальчиков, с болью пронаблюдать, как Джона, ничего особенного не делая, укрепил свои позиции в Уоттовом сердечке. Ладно, на Фэйр-Окс еще куда ни шло, но выпустить Джону за пределы родительского дома? От одной только мысли Вайолет затошнило.

– Вряд ли. Джона в это время учится.

Вот интересно, ее сынишка припомнит когда-нибудь эти интонации, обнаружит ли, повзрослевший, в них напряжение, даже фальшь – индикаторы недовольства? Самой Вайолет они тоже не сразу открылись, сама Вайолет в Уоттовом возрасте за чистую монету принимала вот это вот: «Мама не хотела пугать своего медвежоночка».

– Совсем как ты, родной.

Разве реально объяснить присутствие Джоны в «Тенистых Дубах»? Вайолет мысленно перебирала варианты: «Этот хмурый юнец просто взял да и выскочил из моего лона; распутал, понимаете ли, закрученные фаллопиевы трубы». Или так: «Вы разве не слышали: усыновлять малышей из третьих стран уже не в тренде. Сейчас самый писк – усыновление взрослых строптивцев из числа американских граждан». Уотт, ее малыш, ее сладкий мальчик, никогда ни о чем не просивший; как он смотрит, как ждет положительного ответа! Вайолет отвела прядь волос с его лобика:

– Джона тебе нравится, да?

Уотт, высунув кончик языка, тщился правильно расположить маленькие свои пальчики на грифе гитары.

– Ага.

Вайолет не придумала, что бы такого сказать приятного.

– А что именно тебе нравится в Джоне?

Уотт тронул струны. Ширины ладошки едва хватало, чтобы удерживать гриф.

– С Джоной весело. Он хороший.

Вайолет радоваться следовало бы – но положительных эмоций ноль. Почему она не хватается за Уоттову полупросьбу – ведь это шанс для ее сына-отказника сблизиться с сыном законным и обожаемым? Почему на сердце не потеплело – ведь вот же ей теперь открылось: можно в жизни черт-те как напортачить, а все равно потом сложится, из осколочков выйдет немножко счастья? А потому, что Вайолет известно, какова реальность. Спасибо Мэтту – все уши прожужжал: одно, дескать, событие влечет за собой другое, Джона, раз появившись, запустит целую их цепь. Это еще цветочки, а поспеют и ягодки, в жизни Вайолет грядут, грядут необратимые изменения. Впрочем, как и в ее семье.

– Продолжим репетицию, котик?

Почему ее сын так мучительно застенчив? Откуда эта ущербная тревожность? Ни за что не соглашался выступать один, и Вайолет пришлось взять на себя сольную партию. В постели они с Мэттом на этот счет посмеялись, но уже во время первой репетиции Вайолет едва сдерживала слезы – столь сильно дрожал Уоттов голосок, столь велики были его усилия. Теперь он терзает первую музыкальную строфу, а Вайолет выстукивает ритм на журнальном столике. Пальчики неловко легли на лады, секвенция[122] не получается. Подумать, что в недалеком прошлом этот малыш развивался в ее чреве – и вот он уже гитару держит! Чувствуя, что глаза на мокром месте, Вайолет запела.

Когда отзвучал последний аккорд, она принялась аплодировать.

– Мама, почему ты плачешь?

Вайолет качнула головой:

– Я так счастлива, сынок! Я так тобой горжусь!

Уотт забрался к ней на диван, головкой сунулся под мышку, заулыбался, будто глупее ничего в жизни не слышал:

– Почему ты плачешь, раз ты счастлива?

Вайолет погладила его лобик, вдохнула запах чуть влажной макушки. Отдельный человечек, он совсем скоро ускользнет из-под ее влияния и чему только не научится.

А что до вопроса – логики сыну не занимать. Другое дело, что ответом Вайолет не располагает.