Вообще-то Дэвидом руководила элементарная галантность. На улице минус двенадцать и ветрище задувает, ему самому удалось припарковаться практически у ресторанного крыльца – так почему бы не довезти Джиллиан до ее машины? Однако, когда темноволосая головка расположилась на подголовнике пассажирского кресла, Дэвид ощутил нечто кардинально отличное от галантности. Нечто, убыстряющее пульс, нечто, ответственное за приступ тошноты, за жжение в гортани. Уже несколько недель они по взаимному уговору после работы отправлялись в ресторан, где не только ели, но и пили спиртное.

Джиллиан принялась усиленно дуть себе на руки и вдруг выдала:

– Не странно ли, что из всех мест на планете мы выбрали для жизни американский Средний Запад?

Это «мы» удивило и покоробило Дэвида: можно подумать, они с Джиллиан, оба держась за древко флажка, застолбили участок в Иллинойсе.

– Чистое безумие, – уронил он рассеянно, давая задний ход.

Дэвиду казалось, что салон машины то растягивается, то снова сокращается. Было трудно дышать, как в помещении, заполняемом углекислым газом. Джиллиан искрила разрядами статического электричества и неуемной энергии, с ней в машину проник этот особенный запах холода. Дэвиду немало открылось о Джиллиан; за совместной трапезой, понял он, лимита темам для разговоров просто нет. Например, студенткой Джиллиан год провела в Италии, понимает и чуточку говорит по-итальянски. Из вин предпочитает сухие красные. Голосовала за Росса Перо[118], ибо питает слабость к крезанутым аутсайдерам. Упав с велосипеда, сломала правую ключицу, кость срослась неправильно, о чем постоянно напоминает впадинка под шрамиком. Хорошо было бы, думал Дэвид, просто общаться с Джиллиан, без того чтобы после каждую ее и свою фразу штудировать методами самоанализа. Увы, никак не получалось: по дороге домой Дэвид сам себе предоставлял обширную аргументацию в пользу невинности совместных ужинов.

– Вон моя машина, – сказала Джиллиан.

Дэвид переключил передачу, втиснулся рядом с миниатюрной серой «Хондой». Джиллиан не шелохнулась.

– Если бы ты мог выбирать, где жить, – заговорила она вдруг, – ты бы какой регион выбрал?

– Н-ну… – Дэвид принялся крутить рычажок тепловентилятора.

– У меня таких регионов целый список, – сказала Джиллиан.

– А я об этом никогда не задумывался.

– Никогда не мечтал жить в другой местности?

Удивленные нотки задели Дэвида. Ну а что такого особенного, если и не мечтал? У него здесь семья, а остальное – белый шум, не более. Стоит ли рассматривать всякие туманные альтернативы?

Однако теперь Дэвиду пришло на ум: а ведь ему по душе зима. Рождение двух старших дочерей земля приветствовала снегом. Да еще всплыл эпизод – когда Венди даже в проекте не было, у них в айовском доме сломалась система отопления, и Дэвид, вернувшись с работы, застал Мэрилин на полу гостиной – обнаженная, она ждала его в гнезде из одеял и пледов. Холод тем и хорош, что учит ценить каждое отвоеванное у него мгновение домашнего уюта. Вот и сейчас: тепловентилятор гонит горячие волны, в то время как ранний февраль вываливает весь свой негатив на крылья автомобиля, на его крышу и лобовое стекло. Интересно, а в Италии такие холода бывают?

– Думаю, мне понравилось бы в Сибири, – сказал Дэвид. Джиллиан и не думала смеяться. – У тебя зимняя резина есть? Ты бы переобула свою «Хонду», Джиллиан. Нас ждут еще минимум два месяца гололедицы.

– Дэвид…

– Нет, правда: с зимней резиной живо почувствуешь разницу.

Между ними ничего не произошло – об этом Дэвид напоминал себе перед каждым выходом в ресторан. Да, но с некоторых пор ему не нужно спрашивать у Джиллиан, какое вино она будет пить; с некоторых пор Дэвид просто сразу делает заказ. И ему известно, что Джиллиан не близка с родителями и что осенью у нее было несколько пустых свиданий с преподавателем математики, любителем прыжков с парашютом. Мало того: Дэвид научился считывать подтекст в произносимом Джиллиан, а также в том, о чем она молчит. Замечания, отпускаемые Джиллиан, отмечены столь тонким юмором, что не всякий его уловит, а Дэвид теперь улавливает.

Джиллиан пододвинулась на дюйм, потом еще на полдюйма:

– Мне ведь это не мерещится?

– Что именно?

– Давай-ка, мистер Наблюдательный Феминист, скажи все за меня сам.

Джиллиан наклонилась вперед, и у Дэвида зашлось сердце. Потому что от нее пахло – на этой точке удаления, то есть приближения, запах был отчетлив (и опознан Дэвидом как любимый запах жены) – пахло от Джиллиан зернистой изнанкой латексных перчаток. Она положила ладонь на его руку.

До выдоха Дэвид не сознавал, что старался не дышать.

– Я не могу, Джиллиан. – Откровенности было едва ли не больше, чем при поцелуе: Дэвидов выдох с этим «Я не могу» в такой близости от лица Джиллиан и чуть болезненное, по причине зимних цыпок, ее прикосновение, ее попытка сплести пальцы с его пальцами. – Извини.

– Я не собиралась… нарушать заведенный порядок. Просто подумала, что…

– Не хочу тебя… дезориентировать.

Сказал – а руку все-таки не высвободил, даже не попытался.

Дюйм заряженных частиц между их лицами. Теплое дыхание с алкогольными парами – неясно, его собственное или Джиллиан. Ступор, вызванный продвижением ее руки вверх, от его запястья к предплечью.

– Это не плод твоего воображения, – произнес Дэвид.

Девчоночья улыбка, вдруг озарившая ее лицо.

– Но я… я не тот мужчина.

– Не тот… что значит «не тот»?

Джиллиан положила руку ему на бедро. Жест был привычный – так делала Мэрилин, когда они вдвоем куда-нибудь ехали, – маленькой своей властной лапкой заявляла права на Дэвида или напоминала как бы в рассеянности, что восхищается им. Короче, Дэвид лишь через несколько секунд осознал, что происходит.

– Джиллиан…

– Но я же просто… мне просто нужно… Ты мне очень нравишься. Самые счастливые часы я провожу с тобой.

Дэвид чувствовал то же самое. Но признание стало бы роковой ошибкой, переходом красной линии. Выдохни он сейчас «Я тоже» – и все будет кончено, даже если Мэрилин никогда об этом не узнает.

– Мне с тобой так легко, Дэвид, удивительно легко.

– Джиллиан, я женат. – Он уже и не помнил, когда в последний раз его охватывало столь сильное волнение. – Не могу я, пойми. Это неправильно. – Он снял ее руку с бедра. – Мы с тобой друзья, Джиллиан. Я польщен, однако…

– Я не чокнутая.

Дэвид сглотнул:

– Конечно, ты не чокнутая.

Джиллиан отреагировала грустной улыбкой:

– Твоя порядочность тебе не во благо.

– Мне пора.

Она все еще не порывалась выйти из машины.

– Пора в свою Арктику, Джиллиан.

Визуальный контакт получился на секунду дольше, чем следовало. Джиллиан вся подалась к Дэвиду:

– Спасибо за компанию, Дэвид.

Последовал поцелуй в щеку – беглый, как проходное «Спокойной ночи», – и Джиллиан упорхнула.

* * *

Дэвид застал жену в гостиной на диване с книгой, причем света для чтения было явно маловато.

– Привет, – сказал Дэвид.

Дом звенел от тишины. Мэрилин не подняла взгляда. Застывшая, почти окаменевшая Мэрилин – это что-то новенькое. Не мечется от стола к холодильнику, готовя девочкам сэндвичи в школу назавтра, косясь при этом на Венди. Не предпринимает попыток донести до остальных дочерей следующий посыл: мы, ваши папа с мамой, живем и для вас тоже. Случись, упаси господи, несчастье с которой-нибудь из вас – придем на помощь. И не пребывает во втором своем состоянии – глубоком сне.

– Привет, милая. – Дэвид повторил попытку.

Взгляд Мэрилин наконец-то отвлекся от книги, медленно двинулся вверх, к его лицу, но не дополз – будто Мэрилин не считала нужным так утруждаться.

– Я тебе звонила.

Сказано было ровным тоном, от которого сердце у Дэвида пустилось вскачь.

– Вот как!

– Шесть недель, – констатировала Мэрилин. Отложила книгу, пояснила: – Адриан сказал, что ты уже целых шесть недель отказываешься от вечерних дежурств. Причем делаешь это по утрам.

– А зачем ты звонила? – Дэвид цеплялся за прежнее, хотя и понял: уничтоженное им восстановлению не подлежит, ему остается лишь надеяться, что разрушено пока не все.

– Я уложила Грейси пораньше, а старшие были заняты кто чем. Я хотела узнать, готовить ли на тебя ужин.

Из всех вероятных объяснений это конкретное было самым ужасным. Дэвид шагнул в гостиную, сел на стул напротив Мэрилин. Заметил: негодование – напускное, Мэрилин таким способом сдерживает слезы.

– Прости, – зачастил он. – Прости, милая… Я только…

Он осекся. Одно дело – поменять планы, и совсем другое – солгать жене в глаза. Дэвида хватило только на третье беспомощное «Прости».

– За что ты просишь прощения? Чем ты занимался? – По тону чувствовалось: Мэрилин не столько сердита, сколько уязвлена. – Ты уже давно приходишь ближе к ночи.

– Я ужинал с Джиллиан.

Дэвид сказал правду, потому что вранье никогда ему не давалось.

– С кем? С моей Джиллиан?

Он опешил. Впрочем, у Мэрилин были все права говорить и думать именно так: моя Джиллиан, мой доктор. Пусть Мэрилин встречалась с Джиллиан всего раз десять, и то несколько лет назад, а Дэвид видел ее чуть ли не каждый день, контакты Мэрилин носили куда более интимный, жизненно важный характер. «Моя Джиллиан». Как же иначе? Джиллиан ведь приняла их с Мэрилин дочь.

Господи, какой же он идиот!

– Мы просто поужинали, – почти прошептал Дэвид.

– Уже двенадцатый час! – Боль в голосе стала отчетливей. – Не затянулся ли ваш дружеский ужин?

Если бы Дэвид ужинал с женой, время для них было бы детское. Позволяя себе – крайне редко – вырваться из дому, оставив девочек на приходящую няню, они наслаждались обществом друг друга чуть ли не до зари. Пили вино под разговор, потом долго бродили по центральным улицам Чикаго, прежде чем ехать в свой пригород. Однако в компании, не включавшей Мэрилин, ужин до одиннадцати вечера считался возмутительно долгим.

– Ну да, малость засиделись. Уйма проблем. По работе. Обсудить надо было.

Ни о какой работе они с Джиллиан не говорили. Насколько это усугубило ситуацию, Дэвид понял только сейчас, при виде жены – усталой, обворожительной, глубоко уязвленной, караулящей его на диване. Бог знает, какие картины рисовало ей воображение – быть может, впервые за все годы семейной жизни! Совершенно неважно, четвертый ли год они женаты, четырнадцатый ли. Сам Дэвид никогда не тревожился, что Мэрилин начнет погуливать, – равно как и ей подобная мысль насчет него в голову не приходила.

– Это у нас с тобой уйма проблем. Это нам не мешало бы их обсудить за ужином, и, если бы наш совместный ужин занял не час, а пять часов, это было бы оправданно. – Тут она как бы увидела себя со стороны: полулежит на диване, будто сдалась, и вот-вот сорвется, заплачет. Мэрилин села ровно, взглянула Дэвиду в глаза. – Ты знаешь: я тебе доверяю, – добавила она ровным тоном. – Но ты хоть понимаешь, почему твой поступок меня настолько… задел?

Мэрилин как будто решила вернуться в диалоговое русло. Дэвида чуть отпустило.

– Такие пустяки, что и говорить не о чем, Мэрилин.

– Это у вас длится все шесть недель, верно?

Дэвид похолодел.

– Ну… – Сам чувствовал, что скис лицом. – Как-то так повелось. Мы оба под влиянием стресса…

Она едко рассмеялась:

– Что ж, раз такое дело…

– Мэрилин!

– Брось. Если вы единственные люди на земле, находящиеся под влиянием стресса, – тогда, конечно, Дэвид, валяй, проводи с ней столько времени, сколько тебе заблагорассудится. Домой приходить не трудись. У нас же тут буддистский храм; мы тут в нирване пребываем. Логично, что тебе не хочется тащить свой стресс в сию обитель безмятежности. Ты прав: я настоящего стресса и не нюхала. Даже если мне его под нос сунуть, не пойму, с чем дело имею.

– Если уж на то пошло, ты тоже в последнее время приветливостью не отличаешься.

Мэрилин побледнела на сугубо ирландский манер: лицо стало мертвенно-белым, на скулах вспыхнули два пятна – верный признак сдерживаемой ярости.

– А это потому, что ты слушать не желаешь. Я пыталась начать разговор – ты оставался глух. И, если уж на то пошло, я в заданных обстоятельствах не подыскала себе компаньона для ужинов.

Дэвид не рискнул ответить. Ярость редко охватывала Мэрилин, но уж если такое случалось, бурный поток бывал непредсказуем.

– Да ты хоть понимаешь, почему я обиделась? Почему меня так уязвляет, что ты с коллегой беседы вести готов, а со мной – нет? Потому, Дэвид, что мое единственное желание, моя, если хочешь, единственная потребность сейчас – это говорить с тобой. Если это не взаимно – что ж. Бывает. Но ты по крайней мере мог бы оказать такую любезность – предупредить меня.

Слезы были близко, тут сомнений не возникало, но Мэрилин все еще держалась.

Дэвид ведь пресек поползновения Джиллиан. Был на волосок от адюльтера – а выбор сделал в пользу жены. У него появилась отдушина – некто, с кем можно скоротать вечер. Дома постоянный стресс, ничего, кроме стресса; и, однако, вот он, Дэвид, – здесь, с Мэрилин. Как, впрочем, и всегда. И его прорвало. Чувство вины и подавленности смыло волной бешеного гнева. Дэвид вел себя как подобает. Поступил так, как должен был поступить. Все эти шесть недель он был образцово-показательным мужем, в особенности же отличился нынче вечером, когда взял да и явил чужой женщине козырную карту, имя которой – Мэрилин. Дэвид предпочел Мэрилин всему и вся. Ну и какого дьявола ему виноватым себя чувствовать?

– То есть ты не понимаешь, почему от разговоров с тобой меня тошнит? Не понимаешь, да, Мэрилин? Так я тебе скажу. Ты по дому ходишь будто привидение. Это ты от меня отгородилась, а не наоборот. Ты отказываешься признавать, что ситуация – ненормальная. Да при таком раскладе – когда ты себя великомученицей возомнила – даже признание проблемы с твоей стороны знаешь во что бы вылилось? В длинный список твоих личных страданий!

Выпалил – и оторопел. Почувствовал: только что нарушены границы, установленные им самим. То есть нет: установленные им и Мэрилин – негласно, давным-давно. Хуже того: распалившись, Дэвид сам не заметил, как вскочил с места, и лишь теперь обнаружил, что навис над сидящей Мэрилин и, вероятно (не просто же так щеки горят), дышит на нее алкогольными парами, ибо за ужином выпил два коктейля.

– Черт, – прошептал он, обмякнув столь же мгновенно, сколь и разъярился.

Хотел извиниться, но Мэрилин успела сесть прямо – ноги на пол спустила, руки расцепила – и уставилась на него с такой обидой и болью, что Дэвид понял: извинениями дела не поправишь. Через минуту Мэрилин поднялась и прошла в кухню. Хлопнула дверца шкафчика, отчетливо запахло сигаретным дымом.

Дэвид ринулся за Мэрилин. Она стояла у кухонной раковины и курила в открытое окно – мстительно, рывком поднося ко рту сигарету и так же резко, механически, отнимая ее от губ, делая глубокие затяжки. Слезы ей все еще удавалось сдерживать.

Наконец Мэрилин заговорила:

– Знаешь, почему с тобой так тяжело? Потому что ты очуметь какой милый, но только до определенного момента. И когда он наступает, этот момент, ты… ты лидируешь среди идиотов планеты Земля. Почему ты раньше не говорил? Если я без конца все порчу, тебе что, трудно сказать об этом было?

– Я не то имел в виду. То есть отчасти да, но только отчасти. Господи, солнышко… Я просто устал. Я не знаю, что делать, как с этим справиться.

– Есть у меня парочка идеек, которые не предполагают твоих свиданий с моей гинекологиней.

– При чем тут свидания? Мы несколько раз вместе поужинали.

Губы Джиллиан в дюйме от его губ; нет, вот об этом он никогда не скажет, никогда. И однако, фраза вырвалась уже в следующее мгновение:

– Говорить с ней в тысячу раз приятнее, чем… чем вот это вот все.

– Ах, извини, что не обеспечила тебе расслабон по высшему разряду! – Мэрилин отвернулась к окну, сделала еще несколько затяжек и ровным голосом, без намека на драматизм велела Дэвиду отправляться спать в гостевую комнату. – Или можешь занять диван. Мне все равно. Хоть на газоне ложись. Но имей в виду: если девочки тебя увидят, сам будешь объясняться.

– Что я им скажу?

– О, это на твое усмотрение. Главное, постарайся их не травмировать.

Уже почти двадцать лет Дэвид не ночевал за пределами супружеской спальни, за исключением тех случаев, когда его место в постели оккупировала одна из дочерей.

– Ну а завтра?

Хотелось крикнуть: помоги! Улови в этом «Ну а завтра?» мою мольбу, расшифруй правильно: «Брось спасательный круг!» У Мэрилин ни единый мускул в лице не дрогнул. Дэвид в отчаянии? Что ж, его проблемы.

– Родная…

«Взгляни на меня, родная!» – вот что он силился сказать. И добавить: мы же всегда были выше этого пунктика всех зануд и ханжей! Да, мы ссорились, но чтобы спать поодиночке – нет, так низко мы не падали. Жертва представлялась несоразмерной причинам ссор – по крайней мере, до ссоры сегодняшней. Глупо отказываться от благословенных ночных часов, когда можно провести их в объятиях друг друга, в уютном тепле, перемежая поцелуями и просто касаниями почти подростковую болтовню, не боясь, что ее уловят кое-чьи ушки, которые вечно на макушке.

Мэрилин стала подниматься по лестнице, но вдруг остановилась и бросила, не оборачиваясь:

– Скажи девочкам, что мы поссорились. Из-за чего – не объясняй. После обсудим. – Она шагнула на следующую ступеньку, снова замерла. – Только это не просто ссора. – Еще шаг. – На случай, если ты не понял.

Мэрилин помедлила ровно секунду – и скрылась.

Уже когда она давным-давно спала, Дэвид прокрался к ней, присел на краешек кровати. Мэрилин металась во сне, неестественно раскидывала руки. Лицо у нее припухло. При Дэвиде она ведь так и не разрыдалась, ни слезинки не уронила, пока он неистовствовал. (Пачка сигарет в кухонном шкафу его буквально добила.) Все силы Дэвида сосредоточились на том, чтобы НЕ прилечь рядом с женой, НЕ прижаться к ней, как делала Грейси после вспышек материнского гнева. Собственно, животный этот инстинкт присутствовал в ранние годы у всех дочерей. Получается, Дэвид от них недалеко ушел – ему тоже вечно хочется обнять Мэрилин, быть ею утешенным, убаюканным, раствориться в ней без остатка. Ибо, вопреки его же словам, никто лучше Мэрилин утешить не умеет.

Более-менее наглядевшись на жену, Дэвид стал блуждать взором по комнате. Было темно, но он уже адаптировался. Выцепил книжку с картинками – значит, Мэрилин пустила Грейси к себе в постель, значит, читала ей перед сном. Корзина для белья полна через верх – завтра Мэрилин рассортирует вещи, забросит в стиральную машину. На карнизе для штор – несколько плечиков с рубашками Дэвида, которые Мэрилин забрала из химчистки. Уже достаточно давно в доме что-то назревало, но и под пыхтенье условного «котла» Мэрилин продолжала выполнять свои обязанности – как и до тех пор, пока маленький их союз не дал первую трещину. Мэрилин следила, чтобы Дэвид и девочки были сыты и опрятны, оберегала их тихий очаг – подтыкала одеяла, складывала выстиранное белье, баюкала Грейси, отвозила в школу и забирала домой старших, – а чем занимался Дэвид? Дэвид лгал жене, дочерям и пациентам ради того, чтобы распивать коктейли с другой женщиной. Она мила, она состоялась как профессионал, с ней, безусловно, очень приятно общаться – но узами брака в отличие от Дэвида она не связана. Да, Джиллиан – свободная, одинокая Джиллиан – чуточку напоминает Дэвиду жену, но будет ему только другом. Да, между ними искрит – но токи идут в большей степени от Джиллиан, чем от Дэвида. Осторожно он коснулся плеча Мэрилин. Вот кто ему на самом деле нужен. Вот кто вернул его к жизни. Неудивительно, что Мэрилин плакала. Неудивительно, что держит сигареты в коробке со всякой кухонной всячиной – хотя завязала с никотином более пяти лет назад. Неудивительно, что она отправила Дэвида ночевать в гостиную. Он вел себя как подросток. Мэрилин замужем за безответственным мальчишкой.

Столь же никчемным он себя чувствовал в ночь рождения Венди. Мэрилин было двадцать два года. Ее терзал страх перед родами и пожизненной ответственностью, которая сопровождает материнство. Дэвид никогда еще не видел жену в такой прострации. Но, едва Венди появилась на свет, едва Дэвид положил свою пищащую дочь жене на грудь, Мэрилин преобразилась совершенно. Она стала «мамой Венди», нырнула в материнство, как в новую стихию, и мигом адаптировалась. Сам Дэвид стоял, удерживая слезы, пытаясь совладать с паническим ужасом, которого прежде не ведал, которого никак не ожидал. Сцена с тех пор повторялась трижды, и всякий раз Дэвид наблюдал восторг Мэрилин (еще девочка, опять девочка, снова девочка), даром что ответственности прибывало, как и расходов, как и обязанностей – да и лет, чего уж там. Но вопреки всему Мэрилин хваталась за новую роль – мамы двух дочерей, затем – трех, затем – четырех; домохозяйки, бухгалтера-секретаря, «жилетки», личного шофера. Вела дом и растила детей, успевая заботиться о пожилом свекре (Ричард тихо угасал, не мог без процедуры диализа) и энергичном лабрадоре. И уделять внимание – да сколько, да какое! – самому Дэвиду. Она справлялась – и жизнь Дэвида текла относительно спокойно, ровно. А он взял и напакостил. Сегодня выпал ужасный вечер, сегодня Мэрилин накрыло десятифутовой волной его несоответствия роли мужа и отца. Будто мало ей кризисов, Дэвид спровоцировал еще один, самый глубокий, и прелестная жена его заснула не ранее, чем опустошила сама себя посредством рыданий, и мечется во сне, дергается, принимает позы, которые при других обстоятельствах Дэвид нашел бы комичными.

Тот вечер Лиза планировала провести у подруги, но осталась дома. Слышала, как отец вышел из гаража и открыл парадную дверь. Слышала невыносимую размеренность ледяных маминых фраз, в которых повторялось имя «Джиллиан». Чуяла сигаретный дым, плывший из кухни. Последними аккордами стали мамины шаги вверх по лестнице, а чуть позже – мамины приглушенные рыдания; звуков страшнее в Лизиной памяти не хранилось.

Джиллиан, Джиллиан, Джиллиан. Имя было на слуху. Джиллиан – папина коллега. Джиллиан наблюдала мамину четвертую беременность и принимала Грейси. Джиллиан спасла маме жизнь. Но не только это: судя по всему, Джиллиан запустила некий… гм… процесс. И если у них, у Соренсонов, все летит в тартарары, то причина не только в Венди. Да, Венди под негласным домашним арестом. Из-за нее и ради нее семья перешла на новый рацион, в котором преобладают красное мясо и рыба (правда, Лиза в пику всем балуется мыслью о вегетарианстве). Так вот: причина семейных катаклизмов еще и в Джиллиан. Неужели папа изменяет маме? В голове не укладывается. С другой стороны, что еще могло спровоцировать такие рыдания? По какой иной причине мама забылась настолько, что закурила прямо в доме? Да что там в доме – просто закурила?

Ту ночь (имя «Джиллиан» билось в Лизиных висках) родители провели порознь. Папа лег в гостиной на диване, мама плакала в спальне. Лиза выбралась на крышу. Сидела, ждала утра. Утром она все расскажет Вайолет и Венди. Или лучше не надо? Или рассказать? Она совсем запуталась.