На звонок из лобби с сообщением, что ее ждет сестра, Венди отреагировала приступом злорадного ликования. Воображение живо подсунуло одну за другой две картинки. На первой – Вайолет с повинной. На второй – она же, только настроенная – наконец-то, впервые за десятилетие! – говорить прямо и открыто, что куда предпочтительнее, чем созерцание ее поджатого хвоста. Но, минутой позже открыв дверь, Венди увидела на пороге вовсе не Вайолет, а Лизу – бледную, с запавшими глазами.

– Привет. Меня Райан бросил.

У Венди мурашки по рукам побежали. Потому что сходство ситуаций (пятнадцать с лишним лет назад Вайолет вот так же возникла у нее на пороге и выдала: «Роб меня бросил, я беременна») было чисто внешнее. Потому что, хотя Венди ладила с Лизой, близки они никогда не были, по крайней мере близки настолько, чтобы Лизе явиться к Венди прямо домой, да еще и без звонка, – неважно, что у нее там стряслось.

– Интригующее вступление. Заходи. Что будешь пить – воду, декофеинизированный кофе, мышьяк?

Лиза прошла в гостиную, уселась на диване по-турецки, отрицательно качнула головой:

– Извини, что свалилась как снег на голову. Просто мне некуда больше…

– В смысле, из всех известных тебе резонансных щитов мой резонанснее прочих? – Венди всегда язвила, когда бывала тронута, – не дай бог догадаются. – Или ты не припомнила никого более рассудительного, чем твоя старшая сестра?

Лиза вымучила улыбку.

Венди уселась на диван:

– Давай рассказывай.

– Не знаю, с чего начать.

– Давай по порядку. Райан, типа, от тебя ушел, так?

– Да. Вчера вечером. Переехал на Верхний Полуостров.

– Вот дерьмо. Погоди – а почему?

– У него там приятель – ученый – занимается энергией ветра или что-то в этом духе. – Лиза резко тряхнула головой, как ребенок, отрицающий свою вину. – Короче, все… все очень сложно.

– Может, на уход Райана повлияло то обстоятельство, что ты благоухаешь мужским дезодорантом?

Лизу бросило в краску.

– Дезодорант Райана. Своим дезодорантом пользоваться не могу – меня слишком сильно вымучивает.

– Хочешь сказать, мутит? – поправила Венди. Старая их, подростковая шутка – любили они тогда пройтись насчет папиной педантичности во всем, что касается медицинских формулировок. В первые дни после свадьбы Венди вот так же поправлял Майлз, причем интонации у него были точь-в-точь папины – до такой степени, что Венди в шутку грозилась аннулировать брак. – Посмотри на себя, Лиза! Хороша, ничего не скажешь. Парень обрюхатил и сделал ручкой, только дезодорант после него и остался.

Лиза жалко улыбнулась. Ясно, Венди, на ее вкус, чересчур развязная. Реакция нередкая, Венди могла бы и привыкнуть.

– Скажи Райану, чтоб возвращался. А если у него ума не хватит понять, почему это важно, я сама ему растолкую.

Венди выдержала паузу. Вспомнился Майлз. Нет, она о нем постоянно помнила, каждую секунду он был в ее мыслях – потому что вообще забрал половину ее разума, взамен оставив половину своего.

– Мы с Майлзом крупно поругались, когда я была беременна, – продолжала Венди. – По поводу увлажнителя воздуха.

Представилась детская (Венди оформляла ее, держа в уме иллюстрации Ричарда Скарри[113]; на тот момент готово было далеко не все). Венди, на более раннем сроке беременности, чем покинутая Лиза, доказывала Майлзу, что увлажненный воздух может быть потенциально токсичным, а Майлз, который заранее распечатал из интернета статью, возражал: не токсичный будет воздух, а, наоборот, очищенный, а сон у них с Венди – более глубокий, если у колыбели поставить увлажнитель.

– Идиотский повод, конечно. А Майлз взял да и ушел – на целых шесть часов. В одиннадцать вечера, между прочим. Когда вернулся, я ему говорю: если бросишь нас, значит, ты – биологический трус.

– Кто-кто?

– Когда мужчина бросает женщину, беременную от него, он этим демонстрирует свою эволюционную неполноценность. Мое личное мнение – характеристика подходит к большинству мужчин. Правда, по многим сразу не скажешь. На самом деле все ссорятся и расходятся. Тут важно вовремя вернуться.

– А я уже и не хочу, чтобы Райан вернулся, – тихо произнесла Лиза. – Пожалуй, наши отношения себя изжили. Мне порой кажется, он к лучшему – его уход.

– Рассуждаешь как фаталистка.

– Вообще-то я стараюсь быть реалисткой.

– Может, это одно и то же. – Венди стиснула Лизе коленку. – Господи, до чего ж трудно в нашем мире оставаться личностью!

Лиза молча кивнула.

– Периодически просто руки опускаются, – продолжала Венди. – Все так плохо, а мы, люди, – кучка самовлюбленных переростков с сознанием детсадовцев. Понятия не имеем, что делаем, а показать стараемся обратное. Относится ко всем, кроме мамы с папой, – у них счастье из ушей лезет, как ни погляжу – хочется газ включить и голову в духовку сунуть.

– Ты серьезно? – уточнила Лиза, внезапно сделавшись чопорной училкой.

– Объясни сначала, что ты разумеешь под словом «серьезно».

– Я только хотела сказать, что никто тебя не осудит.

Иронии в интонациях – ни на йоту, отметила Венди. Взгляд – как у ведущей вижн-квеста[114].

– Боже, Лиза, ты что, шутишь?

– Нет. В смысле, я хотела сказать, что тогда мы все… нам всем… Короче, я лишь имела в виду, что после всего пережитого тобой это была бы естественная реакция… ну, на степень тяжести твоей душевной травмы. Я говорю о потере интереса к… В общем, о желании… закрыться от мира. Покончить с…

– То есть, если бы я потеряла волю к жизни, ты бы меня поняла?

– Да нет же. Просто это было бы… Господи, Венди, ты меня в угол загоняешь.

– Слушай, Лиза, ты ведь консультации не даешь? В смысле, твоя работа с этим не связана?

– Вообще-то нет.

– Вот и хорошо. Да расслабься ты – это я так прикалываюсь. И вообще мы о тебе говорим. О той, которая обошла меня на определенном этапе марафона источников разочарования.

Тут-то Лиза и не выдержала. Эффект дежавю, еще одна беременная сестра, еще один акт самосожжения у Венди в гостиной.

– Я не справлюсь, – твердила Лиза. – В последнее время Райан был невыносим – лежит и лежит на диване, достал просто. Я думала: лучше вообще без него, потому что зачем мне второе дитя, великовозрастное и с кататоническим синдромом? Сам себя не обслужит – куда ему о младенце заботиться? Надоело, знаешь, сопли вытирать. И вообще я что – жилетка, что ли? Так я думала, Венди, честно. Но теперь, когда Райан и впрямь избавил меня от своего присутствия, мне кажется, что я была полной дурой. И хотя бы беременность выпала на какой-то другой период, а то на работе у всех впечатление, будто я все нарочно подстроила – ну, типа, раз она у нас в штате, так за ней место будут держать гарантированно. Как на меня смотрят, Венди! Будто я радиацию излучаю!

– С тобой все будет в порядке, – заверила Венди.

– Со мной! – усмехнулась Лиза. – У меня в утробе маленький человечек, и моя прямая обязанность – делать так, чтобы в порядке все было с ним.

Ляпнула – и спохватилась. Венди прямо видела, как подтекст фразы, сорвавшейся с Лизиных уст, доходит до Лизиного разума. Вот дошел; вот Лиза рефлекторно кладет руку себе на живот, словно извиняясь перед малышом, а затем стискивает запястье Венди – так иногда поступает мама, это у нее признак сочувствия.

– Господи, Венди! Прости меня. Я вовсе не в том смысле…

– Расслабься.

– Я хотела сказать, что…

– Ты в шоке – это объяснимо, – заговорила Венди. – Но тебе, блин, не о чем переживать. Ты одна не останешься. Мама с папой в восторге от твоей беременности, они помогут с малышом. Вайолет, уж будь уверена, ухватится за возможность лить тебе в уши свой бесценный родительский опыт и заодно напоминать, насколько она умнее тебя. Кстати, я тоже не мизантропка, малыша твоего собираюсь баловать. Уже присмотрела ползунки от Диора: в витрине заприметила, и прямо, знаешь, запали они мне. Вот возьму и куплю, племянничку подарю.

Вскоре после того как стало известно о беременности Венди, Майлз примчался домой с детским комбинезончиком с символикой «Чикаго Кабс» – купил в киоске у стадиона «Ригли Филд». Тут-то Венди и осознала: все происходит на самом деле, у нее и впрямь будет ребенок, а у ребенка – нежный папочка.

Она сглотнула ком и добавила:

– Короче, Лиза, не кисни. Уйма народу будет любить твое дитя, сама ведь знаешь.

– Знаю, конечно. Просто наше детство вспоминаю и думаю: моему малышу такое не светит. Потому что, Венди, о такой атмосфере в семье, в которой мы росли, только мечтать можно.

– Это дело вкуса, – фыркнула Венди. – И вообще, что проку в мечтах? Когда они у кого сбывались?

Лиза молчала довольно долго.

– Венди, когда я сказала, что никто тебя не осудит, я…

– Не осудит за суицид? Ну спасибо, Лиза.

– Знаешь, что я имела в виду?

– Вероятно, тот факт, что в твоих глазах я разнесчастнейшее создание. Только ты кое-чего не учитываешь. В моем положении масса преимуществ. Трагедии случаются, близкие уходят – а ты все-таки имеешь шансы остаться при деньгах и жить в одном доме с Опрой.

– Я думала, Опра из Чикаго уехала.

– Это только слухи.

– Как бы то ни было, ты, Венди, с Опрой не соседствуешь.

– А ты, Лиза, если будешь продолжать в том же духе, даже не рассчитывай на тренч от «Burberry» для своей подрощенной деточки.

Лиза улыбнулась:

– Я к тебе примчалась в надежде получить хотя бы кратковременную иллюзию счастливого исхода.

– И?

Лиза снова потянулась к руке Венди, но на этот раз не ограничилась пожатием. Нет, она взяла руку обеими ладонями и не отпускала довольно долго.

– Спасибо тебе, Венди.

Из позитивного: Грейс, во-первых, увлечена парнем, а во-вторых, ее заработок вполне себе: она платит за квартиру и каждые три месяца в приступе мотовства покупает себе авокадо и / или упаковку мини-тампонов. Вот на этих пунктах (весьма важных) ей и следует концентрироваться. Точнее, за них следует цепляться. Грейс зачастила в «Орион» – в те дни, когда была смена Бена (сама скорость, с какой Грейс эти дни вычислила и запомнила, уже казалась верным шагом к романтическим отношениям – ну или недвусмысленным признаком домогательств). Грейс усаживалась на высокий барный табурет, болтала ногами. С Беном они что только не обсуждали – и недооцененность сериала «Приключения Пита и Пита»[115], и босса Грейс – мутного гобоиста, и сложносочиненные отношения в Беновой футбольной лиге. И каждый раз случалось чудо – часы сокращались до секунд. Вроде только пришла, глядь – уже десять вечера. Вот когда чем-то другим занимаешься – без разницы чем, – время просто плетется, как ревматик. И вроде есть некая цель, конечная точка – никак ее не коснуться вытянутым для равновесия, бессильным его рукам.

С Беном Грейс забывалась. Зато звонки из дома возвращали ее в реальность, самым приличным определением для которой было слово «отстойная». Когда не слышишь в трубке родной голос, еще можно при определенном усилии абстрагироваться от ряда обстоятельств собственного существования. Это как «Нетфликс» смотреть без контактных линз – острые углы сглаживаются рябью. Вот Грейс и сократила количество контактов с родителями и сестрами. Во втором случае получилось довольно легко – но это, разумеется, чистое совпадение, просто у каждой сейчас такой период в жизни, когда до других нет никакого дела. Не то с папой и мамой. Они стабильно звонили раз в неделю, а то и чаще.

– Гусенок, – раздалось в трубке, когда Грейс сказала «Алло». – Как же я соскучилась по этому голосочку!

Был субботний вечер, Грейс только-только пустила на маску для волос последние два яйца (уже неделю как просроченные). Она села на пол возле холодильника (здесь связь еще мало-мальская, в других углах квартиры вообще почти не ловит), прислонилась к стене.

– У меня не голосочек, а нормальный голос, мама, – выдала Грейс и после паузы добавила: – Извини.

– Ты занята, солнышко? Я не вовремя? – Мама как-то не к месту рассмеялась.

– Нет, ничего. Прости, мам. Я очень рада тебя слышать.

– Мы с папой за ужином только и говорили, что о тебе. Мы скучаем, Гусенок. Ты, наверно, по уши в учебе? А тут еще дожди на неделю зарядили – тоже энергичности не добавляют?

– Я? Д-да, я… занимаюсь. Много. Постой, откуда ты знаешь про погоду?

– Мы с папой добавили Портленд в погодные виджеты.

Давно уже Грейс не говорили столь приятных вещей. И впрямь: кому-то не параллельно, страдает она от избыточных осадков или нет. Грейс запустила пальцы в волосы: уже стали мягче? И как насчет обещанного блеска и заметит ли его Бен? Вот бы он коснулся волос Грейс, вот бы его ладонь скользнула ниже – по шее, по спине. Время от времени Грейс с Беном ходят выпить пива – уже совсем поздно, когда его смена заканчивается. Так вот вчера он снял ворсинку с рукава ее рубашки. Грейс вся затрепыхалась – не готова была к столь интимному жесту. Бен, смеясь, принялся извиняться – мол, не хотел напугать. И вот теперь призрак его прикосновения ощутим на предплечье и Грейс едва слышит маму – что она там нудит про магазин хозтоваров и Джонины боевые искусства?

Грейс сглотнула. Раньше секс находился на периферии ее сознания – теперь затмевал все остальные сферы жизни. Грейс брала в библиотеке произведения Дэвида Герберта Лоуренса и Катулла. И даже «Лолиту». Глаз не смела поднять на библиотекаршу. Однажды напечатала в поисковике стыдное слово «порно» – чтобы тотчас захлопнуть лэптоп. Анатомические особенности Бена стали навязчивой идеей. Грейс разглядывала его исподтишка: плечам будто тесно в футболке, Бен ими поводит. Однажды, когда Бен потянулся за пакетом кофейных зерен, Грейс увидела дорожку темных волос пониже его пупка. Грейс прочла, что парни сразу просекают, девственница ты или нет, и у нее появился новый повод для нервозности.

– Кстати, пока я при памяти. – Мама изменила интонацию, и Грейс мигом очнулась. – Сейчас продиктую тебе новый номер кредитной карты – это чтобы ты смогла прилететь домой на Рождество.

Рождество! Грейс о нем совсем забыла. Дня благодарения удалось избежать – Грейс выложила маме расписание экзаменов за первый семестр (с университетского сайта скачала, жуть жуткая). Довольная, что сошло гладко, не учла, что вскорости за Днем благодарения следует Рождество. Не то чтобы Грейс не тянуло к родителям и сестрам. Еще как тянуло – просто до нытья под ложечкой. Всем видам времяпрепровождения она предпочла бы вот какое: недельку-другую просто болтаться по дому на Фэйр-Окс, возиться с собакой, дрыхнуть до полудня, есть сыр на гриле, который так хорошо готовит мама. Грейс хотелось поговорить с Лизой, и пусть Лиза не утаивает ни единой подробности своего положения. Хотелось пить изысканное вино, сидя у Венди в гостиной, пока сама Венди заказывает ей онлайн дорогущие сумочки. Хотелось бродить с папой по супермаркету, играть в «Кэндилэнд»[116] с маленькими племянниками и наконец-то познакомиться с этим таинственным Джоной, внебрачным сыном-отказником Вайолет. От родных только и слышно: Джона то, Джона се; значит, он влился в семью. Грейс ревновала заочно. Привыкла, что она – младшенькая. Тут есть свои минусы, но среди неоспоримых плюсов – тот факт, что тебе просто не к кому ревновать. Джона изменил ход игры в целом, но этим не удовольствовался. Грейс единственная, кто с ним пока не знаком. Она и так от семьи оторвана, а с тех пор, как появился Джона, и вовсе чувствует себя отщепенкой.

Однако Грейс отлично представляла, во что выльется каждое из нехитрых домашних удовольствий. Жареный сыр придется есть тет-а-тет с мамой – лгать ей прямо в глаза. Все, что она расскажет о себе при знакомстве с вновь обретенным племянником, также будет пованивать ложью. Сестры мигом докопаются, каково истинное положение вещей, – это они умеют, все три. Короче, риск чудовищный. Разумеется, Грейс не век будет запираться. Взрыва не миновать, правда выяснится, и, пожалуй, очень скоро. Удивительно другое – почему Грейс до сих пор не раскололась. Почему не разработала план на будущий год – реальный план, подразумевающий реальные действия – вторую попытку сдать вступительный тест для юрфака, например. Или поискать учебное заведение попроще, или вовсе решиться переехать к своей богатенькой подружке Кейтлин в Сан-Франциско, где ей практически гарантирована работа в сфере маркетинга; сначала, конечно, Грейс будет вроде девочки на побегушках. Так нет же – Грейс сидит и не чешется, ибо в ее сознание проник плесневый грибок под названием «ложь», и площадь поражения увеличивается с каждым днем.

– Мама! – вырвалось у Грейс. Вот теперь действительно не голос, а жалкий голосочек.

– Что такое, Гусенок? – Мама встревожилась, но в следующую секунду совсем другим тоном сказала: – Я с Грейси разговариваю, родной. Пойди спроси у Дэвида.

Понятно: это она Джоне. Мальчишке, который заменил родителям Грейс, занял ее место. Который в силу возраста действительно нуждается в опеке.

– Солнышко, у тебя все нормально?

Грейс откашлялась:

– Да, вполне. Только я… Мне очень неловко, но…

– Но ты ведь приедешь на Рождество, – проговорила мама с полуутвердительной-полувопросительной интонацией.

– Дело в том, что я… короче, мне сделали предложение, от которого я не смогла отказаться.

Грейс поднатужилась и вообразила: у нее есть друзья, каждый – отпрыск аристократического семейства, у каждого широкая душа и уютное, обшитое натуральным деревом шале для каникулярного отдыха.

– Девочки пригласили меня в горы кататься на лыжах.

– Это какие девочки?

Сейчас главное – игнорировать тот факт, что мама явно сникла.

– Э… Эмили. – Имя уже упоминалось Грейс в разговорах с мамой. Эмили – родом из Висконсина, полтора фунта краски на лице; по версии Грейс, они с Эмили учатся в одной группе. – Еще Шэрон. – Грейс похолодела. Шэрон-то откуда взялась? После шестидесятого года хоть одну девочку так назвали? Вряд ли. Но раз уж вырвалось – деваться некуда. Потому что с ложью, которая в стиль жизни возведена, всегда так: вертись, гляди на десять шагов вперед. Да что там гляди – БУДЬ на десять шагов впереди от той точки, в которой, по твоему мнению, тебе быть надлежит. – У ее родителей дом в Альпах.

– В Альпах? В смысле, в Швейцарии?

Черт, вот черт!

– Я оговорилась. Не в Альпах, конечно, а в Аспене[117]. Прости, мам, я ужас как устала.

– Солнышко. – Судя по тону, мама уязвлена, даром что пытается выражать радость за Грейс. – Это же фантастика. Ты отлично проведешь каникулы. Но мы… мы все… Господи, я тебя словно целую вечность не видела. Я очень соскучилась, Гусенок.

Опять это притомившее уже, обманное чувство – что надо сознаться, что сейчас, вот прямо сейчас это получится легко и можно будет первым же ночным рейсом вылететь в Чикаго, и пускай родители над ней всласть поквохочут. Но прожужжал эсэмэской телефон, Грейс отняла его от уха и прочла: «Ты не занята? Как насчет вместе выпить? Бар “Возвращайся”, часиков в 8, идет?» Всякий раз, когда экранчик вспыхивал именем «Бен», в Грейс будто открывалась крошечная дверца. Нервы отпускало, в сером плаще существования обнаруживались кармашки с сюрпризиками, этими составляющими счастья.

Она снова приложила телефон к уху:

– Я тоже скучаю, мама. – Теперь не делать пауз, а то от них появляется тошнотворное головокружение. – И мне правда очень жаль, что Рождество я встречу не дома, но… По-моему, важно не только завести друзей, но и удержать их, закрепиться здесь, понимаешь? Когда все разъехались после выпускного, было одиноко, и вот появился шанс, и я, в общем…

– Конечно-конечно, – зачастила и мама. – Это очень важно, Грейси. Да и в любом случае на Фэйр-Окс будет только костяк нашего семейства. Вайолет с Мэттом встречают Рождество в Сиэтле. Делай как для тебя лучше, Гусенок. А мы с папой в любое время тебе рады.

Когда у тебя лучшие в мире родители, тебе не избавиться от вечного чувства вины. Оно – как побочный эффект, минус, уравновешивающий неоспоримый жирный плюс. В горле образовался комок, Грейс трудно сглотнула. Следовало сказать: «Прости, мама, что я такое дерьмо – и как человек, и как дочь». А Грейс выдала скороговоркой:

– Мне пора, мам, меня в бар зовут.

– Иди, родная. Повеселись хорошенько. Люблю тебя.

– И я тебя.

Грейс нажала «отбой», настрочила Бену ответ: «Буду через 20 мин», и выскочила из квартиры в вечерний сырой туман. Скорее захлопнуть за собой дверь – пока разум переваривает мысль «Что же я за чудовище такое?!».