Венди и Мэрилин разделяли раздвижные стеклянные двери. Мэрилин сидела в патио, прикрыв глаза, подставив лицо солнцу. Венди косилась на нее из кухни, где готовила дневной перекус. Мать у Венди миниатюрная блондинка в нежных веснушках, ирландка – из тех, что больше похожи на эльфов. Отец – поджарый, широкоплечий, лицо будто скульптором высечено, глаза того сорта, что только и ждешь: вот-вот подмигнут. Красивые, короче, у Венди родители. Только вот родительская красота ни разу не гарантирует, что и дети получатся на славу. Примеры? Пожалуйста. Дочь Брюса Уиллиса и Дэми Мур; отпрыски Брэда Питта и Анджелины Джоли. То есть нереальные красавец и красавица могут иметь что-то вроде несовместимости и производить потомство с очень средними внешними данными. Словом, красивые родители – это проклятие. А отца и мать Венди хоть для рекламы снимай, причем не для какого-нибудь буклета «ДжейСи-Пенни»[108], о нет. Оба настолько хороши собой и до того классно смотрятся вдвоем, что место им – в разделе «Ральф Лорен» каталога «Macy’s»[109].

Однажды, указав Венди на отца – тот, весь в поту, закреплял на крыше рождественскую гирлянду, – Мэрилин произнесла:

– Знаешь, почему столько женщин является на Блинный завтрак[110] с накрашенными губами? Причина – твой отец.

Венди пригласила мать на ланч – сама себе удивилась. Ну а что? Вайолет ее бойкотирует со дня изгнания Джоны. Лиза беременна, а Венди беременных не выносит, у нее на то свои причины. Вдобавок и отец не раз говорил: проводила бы ты, мол, больше времени с мамой. Короче, мать приехала к Венди в среду, сразу после того, как Есиния натерла полы.

– У тебя очень чисто. И как только тебе это удается? – удивилась Мэрилин. – Я вот убирать не успеваю, даже когда мы с папой вдвоем. Вещи будто сами кучкуются в неположенных местах.

Венди натянуто улыбнулась:

– Наверно, мы просто по-разному расставляем приоритеты.

Гадость сказала, да еще какую. Будь здесь еще и отец – не посмела бы, а при одной матери – пожалуйста.

Венди достался пристальный взгляд длиной в минуту.

– Я почти забыла, каково это – жить под одной крышей с подростком. Это к вопросу о непослушных вещах и их кучковании.

Непохоже на пробный камень. Конечно, мать у Венди поднаторела в искусстве пассивной агрессии, но она не злюка. О Джоне они не говорили с тех пор, как Венди его сплавила. Теперь Венди выдержала материнский взгляд, готовая к заслуженной отповеди, которой, однако, не последовало.

– Никогда не встречала человека, чье бренное существование предполагает столько непарных носков, – произнесла Венди, когда пауза сделалась невыносимой. – Причем от каждого носка падалью разит. Главное, я даже не видела, чтобы Джона их надевал.

Удалось-таки спровоцировать Мэрилин на сдавленный смешок.

– Вина выпьешь, мам?

– Ну… – Мэрилин взглянула на часы. – Почему бы и нет?

«Я все понимаю, мама, – подумала Венди. – Тебе из-за меня до того некомфортно, что ты согласна выпить даже днем».

Венди, рисуясь, проследовала через всю столовую к винному шкафу. Убедилась: мать видит, как ее наманикюренные пальчики касаются то одного горлышка, то другого, то третьего.

– Есть восхитительное шабли. Один наш друг подарил, экономист.

– Милая, не трать на меня, деревенщину, жемчужины своей винотеки.

Будь Венди настроена язвить, процедила бы: «В моей винотеке сплошные жемчужины, мама». А так она просто взяла бутылку шабли.

– Очень красивая бутылка, – похвалила мать.

– Будешь уходить – я тебе ее отдам. Вместо цветочной вазы.

– Едва ли мы выпьем все зараз.

Опять же при язвительном настрое Венди могла бы бросить: «А вот пари держу, что выпьем». Но вместо этого сказала:

– Мама, я для тебя приготовила саженцы гортензий. Ты ведь от них без ума, правда?

Затем Венди стала накрывать ланч. Уставила стол множеством тарелочек – с оливками, питой, хумусом, несколькими сортами мягкого сыра. Принесла севиче. Закуски, расфасованные по миниатюрным пластиковым тубам, были куплены в супермаркете «Хоул Фудз», однако теперь, когда Венди подала их в красивой посуде, производили впечатление приготовленных ею собственноручно.

– А я, оказывается, здорово проголодалась, – произнесла Мэрилин. – Аппетитно выглядит, милая.

Ставя последнюю тарелку – с тонюсенькими ломтиками брускетты, – Венди могла бы сдержаться, не выказывать столько самодовольства: мол, посмотри на меня, мама; видишь, до какой степени я нормальная?

Подростковые бзики теперь лишь изредка проклевывались в сознании, и тогда Венди начинала взвешивать все за и против чистки кишечника или садилась на диету, вычитанную в «Ас Уикли». Сама удивлялась, насколько спокойно стала относиться к собственному телу – после Майлза, после преждевременных родов. Она будто переросла себя другую, вечно недовольную не тем, так этим, причем пережитки прошлого уже одной своей незначительностью вызывали подозрения.

Сейчас о днях юности без стыда не вспомнишь. Заигрывания Венди с кокаином и диеты, больше похожие на голодовки, были симптомами серьезных проблем с психикой – так ведь здравый смысл говорит? Черта с два! Просто Венди питала отвращение к собственной семье. И жаждала лучшей доли. Что́, насколько ей известно, ни разу не маркер психического заболевания, а свидетельство, что ты хочешь и можешь двигаться вверх по социальной лестнице. Венди уродилась амбициозной – в отца. Отец учился на врача; логично, что дочь тянуло к парням, которые собирались поступать на медицинский факультет (или на юридический, или уже поступили, но взяли академку и дернули в Амстердам на родительские денежки). С одним «но»: отец Венди – уважаемый человек. Венди помнится вечеринка в цокольном этаже громадного особняка, рядом с парком «Тэтчер-Вудз». При трех других парнях и при девчонке по имени Осень (жутко богатой, с восхитительными волосами цвета меда) Спенсер Столлингс (тот самый, что коксом приторговывал) властно, как свойственно лишь блондинам, взращенным в особняках стиля «колониальное Возрождение» (которые были тогда на пике архитектурной моды), сказал дословно следующее: «Отсоси мне, Соренсон».

Самое гадкое, что Венди отсосала. Встала на колени прямо при всех. С такими ведь как? Таким надо запомниться. Хоть чем-нибудь. А что было у Венди? Цвет волос – мышиный, семейка – разношерстные католики, фигура… ну, фигура еще куда ни шло, что-то в ней лебединое – только это ее личная заслуга, недаром же Венди – дока по вызыванию рвоты. Но для укрепления позиции в цокольном этаже этого мало. Позиция Венди – шаткая, как ни крути, потому-то ее пальцы и расстегнули молнию на его штанах. Спенсер Столлингс говорил с Венди таким тоном потому, что, во-первых, был выродком, каких мало, а во-вторых, потому, что знал: Венди подчинится. Венди подчинялась всегда и всем, кроме своих отца и матери.

Ладно, оно того стоило. Дни юности уравновешены теперешним статус-кво. Ибо теперь в жизни Венди есть винный шкаф с температурным режимом, двухуровневые апартаменты в небоскребе, глядящем на озеро Мичиган. Есть право командовать. Есть право подцепить в баре какого-нибудь молодчика лет двадцати с хвостиком, притащить его домой, а среди ночи выставить вон, если наскучит. В детстве, отрочестве, юности Венди натерпелась – зато в зрелости ей позволено мучить других. Многие, очень многие творят куда большее зло. А Венди не отыгрывается, она – смотри выше – выживает.

– Ну как там… все? – спросила она, усаживаясь и берясь за штопор.

Мэрилин вздохнула:

– Как там все… Они в порядке. Мы в порядке. Твои сестры – с ними без изменений. Лиза несколько… измождена. Ну да ты знаешь, каково носить… – Мэрилин осеклась, виновато взглянула на Венди. – Джона почти освоился. Он очень славный. Потрясающая жизнестойкость у мальчика, не находишь?

Венди тянула вино мелкими глотками. И молчала.

– Милая, между тобой и Вайолет… все в порядке?

– Угу, – промычала Венди. Так Джона мог бы ответить.

– Просто, по-моему, последние месяцы были… достаточно тяжелы. Для вас обеих. Кроме того, я заметила… Впрочем, не знаю. Может, показалось.

– Я лично в норме. Насчет Вайолет – я не телепат.

– Мы с тобой это толком не обсуждали. – Мэрилин тщательно подбирала слова. – Я о том… событии. То есть нет. Это не событие, раз процесс шел почти год. Короче, я говорю о периоде, когда Вайолет жила у тебя.

– Пришли, увидели, победили, – бросила Венди с деланой беззаботностью, даром что дело пахло допросом, и это ее здорово нервировало. – Господи, мам, что еще ты хочешь знать? Вайолет залетела. Вайолет родила. Ребенка усыновили. Вайолет с пугающей быстротой вернулась в свою прежнюю ипостась – иначе говоря, стала автоматом, роботом. Поступила на юрфак. Конец сюжета.

Разумеется, никакой это был не конец. Все только началось, в том числе и для Венди с Вайолет.

– Хоть режь, не понимаю, почему ты не позвонила мне. Почему ни тебе, ни Вайолет в голову не пришла простая мысль: что вы обе эмоционально не дозрели до столь судьбоносного решения.

– Ну мам! Тебе самой было примерно столько же лет, когда ты нас родила, – напомнила Венди.

– В общем, да, конечно. Только я… Тогда времена были другие, Венди, и со мной был твой папа, а кроме того, мы хотели детей. И то обстоятельство, что я забеременела тобой чуточку раньше, чем…

– Господи, мама! Неужели я у вас незапланированная? – Венди закатила глаза. – Я в шоке. Ты никогда об этом не говорила.

– Венди, доченька, я же вовсе не то имела в виду.

– Мы с Вайолет – сестры, мама. По-моему, это самое внятное объяснение. Другого у меня просто нет. Хотя тебе все равно не понять.

Мэрилин рассмеялась:

– Ну, Венди, это перебор. Я четырех дочерей родила и вырастила – и я же не понимаю насчет сестринства?

Венди пожала плечами:

– Мне и самой странно, да только факт остается фактом.

Мэрилин, секунду подумав, решила тему не развивать:

– Ну а сама ты как, Венди? Столь же безнадежно потерянной себя чувствуешь, что и остальные?

Фраза вполне могла считаться замысловатым комплиментом. Венди, с ее двухуровневыми апартаментами, вдовством и готовыми блюдами из пафосного супермаркета органических продуктов, и впрямь оказалась устроена куда лучше сестер. Сказано же: это способ выживания. Мэрилин откинулась на спинку стула, закрыла глаза, определенно не слишком желая получить ответ. Красота матери в очередной раз потрясла Венди. Почему, ну почему впечатление, будто это у нее не морщины, а просто она без умолку смеется? Каким чудом в волосах – отродясь не крашенных, задешево постриженных – до сих пор остался блеск рождественской золотой мишуры?

– Все по-старому. Как обычно, твоя старшая дочь лидирует в марафоне источников разочарования.

– Меня ты никогда не разочаровывала, – наконец выдавила Мэрилин. – Тебе не повезло, о чем я очень сожалею. Я бы желала для тебя лучшей доли. Но насчет разочарования ты ошибаешься. Не было его.

– Рассказывай!

– Ты меня для покаяния сюда пригласила? Могла бы и предупредить.

– Вот и всегда ты так. Выдаешь что-нибудь этакое о себе, на откровенность вызываешь, а стоит мне откликнуться – снова закрываешься.

– Ты, наверно, пошутила, Венди. Какая же это откровенность?

– Что делать, если на другую я не способна?

– Это у тебя от отца. – Мэрилин вздохнула. – Венди, дорогая, извини, что твои редкие и внезапные откровения застают меня в полный расплох…

– Господи, мам! Расплох полным или еще каким быть не может, это слово слитно пишется. Ты же на филфаке училась, целых три курса одолела, пока я не родилась и не разрушила твою жизнь.

– Ничего подобного, Венди. Ты мою жизнь не разрушала.

– Да ладно. Я же знаю. Не возражаешь, если я закурю?

– Нет. В смысле, конечно, возражаю. Не обращай внимания. Кури и выдыхай мне в лицо. Я питаю преступную слабость к сигаретному дыму.

Венди затянулась и выдохнула в сторону.

– Я спросила, потому что интересуюсь твоей жизнью, Венди. Слышишь? Я серьезно!

– Извини, не распознала искренней заинтересованности. Наверно, потому, что впервые сталкиваюсь с таковой в твоем исполнении.

– Ты приводила меня в восторг, Венди. Ты и твои сестры. Вы все четверо восхитительны и неповторимы. Дороже вас у меня никого и ничего не было и нет.

– Ты хотела сказать, – заново наполнила бокалы Венди, – что восхищаешься только теми из нас, чьи успехи очевидны и вписываются в общепринятую систему ценностей. Лиза получила ученую степень. Грейси мы будем умиляться, пока ей сороковник не стукнет. Как же – младшенькая! Вечное дитя, восторг по умолчанию. Вайолет вообще многодетная мать.

– Я обожаю мальчиков Вайолет, однако, надеюсь, ни одна из вас никогда не ощущала давления… То есть, кажется, я ни разу не дала понять, не намекнула даже, что Вайолет в моих глазах имеет больше прав на любовь.

– Да? А кто, блин, ведет себя с ней, будто она Пречистая Дева?

– У Вайолет тонкая нервная организация, – выдала Мэрилин, чем потрясла Венди, – фраза прозвучала как давняя заготовка. – Поэтому с ней надо обращаться деликатно.

– Чушь собачья!

– Из девочек ты, Венди, самая сильная, самая стойкая. Знаю, не следует говорить такое вслух…

– Однако же говоришь.

Впрочем, в голосе дочери Мэрилин уловила заинтригованность.

– Может, я тебя недостаточно баловала и ласкала…

Венди фыркнула.

– Да, пожалуй. Определенно, так и было. Каюсь. Но разве в итоге недостаток баловства не пошел тебе на пользу? Получается, я научила тебя, как… как гнуться, но не ломаться. Как быть самодостаточной.

– Если даже и так, это у тебя случайно вышло.

– Потому что у отцов и матерей абсолютно все выходит случайно.

– И я бы про это знала, если бы состоялась как мать.

Фраза кольнула Мэрилин на физическом уровне.

– Ты бы про это знала, если бы обстоятельства в твоей жизни складывались так, как им следовало. И как ты того заслуживаешь.

– А Бог куда смотрит? – съязвила Венди. – Мне казалось, Бог должен каждому воздавать по заслугам.

– Все несколько иначе, – произнесла Мэрилин ровным голосом. – Жизнь – тяжелая штука. Для всех без исключения. Зачастую она просто кошмарна. Как правило, люди заслуженного не получают. Но, по-моему, каждый обделенный самыми элементарными благами – из тех, что большинство людей принимают как должное, – имеет право на ярость.

– Разрешаешь, значит. И на том спасибо.

– Может, мне уйти, Венди? По твоим стандартам я изначально не способна… ни на что хорошее. Хочешь, избавлю тебя от своего присутствия?

Венди молча тянула вино, смотрела, прищурившись, в одну точку, куда-то за плечо Мэрилин.

– Нет, – после долгой паузы выдала Венди. – Я не знаю, чего хочу.

– Тогда наберись терпения. Есть риск, что определяться будешь до скончания времен.

Венди вскинула брови.

– Так-то вот. – Мэрилин глотнула вина. – Дай-ка я у тебя сигаретку стрельну.

– Что?

– Не привыкла, видишь ли, за ланчем дискутировать о смысле бытия. – Мэрилин протянула руку за сигаретами.

Венди дала ей пачку.

Мэрилин взяла сигарету, прикурила, вдохнула дым, закашлялась на выдохе:

– Давненько не курила, в этом все дело. Навык утратила.

– Противно, да?

Мэрилин мотнула головой:

– Наоборот. Приятнейшее ощущение за много месяцев. – Она сделала вторую затяжку. – Я понимаю, Венди, почему ты так поступила с Джоной. Хочу, чтобы ты это знала. К родительству никто не готов.

– Я не собиралась становиться для него…

– Никто не готов заботиться о ребенке двадцать четыре часа в сутки – вот что я имела в виду. Никто не понимает, каково оно, пока сам не попробует. Надо просто сделать глубокий вдох и уповать на то, что ничего катастрофического не случится. А сколько обид сносят отцы и матери! Непреходящая боль – вот что я тебе скажу. Какой-то бесконечный парад страданий. Агония в режиме нон-стоп.

– Ничего себе реклама!

– А сколько времени проходит, пока поймешь: оно того стоило! Не знаю, почему люди так устроены. Первые пару лет от недосыпа сатанеешь, а в одно прекрасное утро словно по-новому видишь человечка, который плоть от плоти твоей. И этот человечек вдруг произносит целую связную фразу. Тут-то и понимаешь, что все в жизни было только подготовкой к рождению этого уникального существа. Что предназначение твое – выпускать в мир самостоятельных людей, и упаси тебя Господь напортачить.

– Зато уж если напортачишь…

– Пожалуйста, родная, не говори за меня.

Эх, жаль, Венди раньше не разгадала этот материнский секрет. Столько лет потеряно, а ведь, оказывается, все просто. Раскройся перед Мэрилин самую малость, предложи ей всего унцию себя – в ответ получишь ее всю без остатка: тонны любви, утешения, искренности. И вот Венди снова пятнадцать, и она тянет колени к подбородку и сует в рот пресный треугольничек питы.

– В комоде возьми, – сказала Венди и добавила уже в спину Мэрилин: – Средний ящик, слева.

Мэрилин в спальне Венди в поисках адвила – разговор вызвал головную боль, сигарета ее усугубила. Мэрилин не уловила насчет «среднего ящика» – только насчет «слева». Выдвинула верхний ящик в левом ряду. Оказалось, он набит папками с аккуратными пометками: «Медицинские расходы 2009», «Расходы на дантиста 2012», «Налоговые льготы 07–08». Четвертая папка была надписана просто – «Айви».

Коротенькое имя – а сколько в нем для Мэрилин печали. Характерный завиток в букве «y»; рука самой Венди. Каких усилий, должно быть, стоил ее дочери прозаичный и предположительно секундный процесс – вывести на картоне «Ivy» и спрятать папку в комод, в пустотелую его глубину. Действие, метафоричное задвижению самой Айви в дальний ящик памяти.

Мэрилин открыла папку, заглянула. Несколько снимков УЗИ, больничный браслет, бледно-голубой лист бумаги. Едва дыша, Мэрилин его развернула, прочла: «БЮРО ДЕМОГРАФИЧЕСКОЙ СТАТИСТИКИ, ИЛЛИНОЙС. ДАТА СМЕРТИ: 09.10.2005».

– Ну что, нашла? – крикнула Венди.

Мэрилин с усилием выдохнула, спрятала листок обратно в папку, выдвинула средний ящик. Вот они, таблетки, среди скрепок, стикеров и прочей мелочевки.

– Да! – В подтверждение Мэрилин потрясла пузырьком.

Она давно бросила вести счет собственным «жаль, что» относительно Венди. Прежде всего, Мэрилин раскаивалась, что родила Венди так рано. Вдобавок беременность, роды и первые месяцы старшенькой пришлись на период, когда Мэрилин по большей части была совсем одна. Раскаивалась, что обделяла Венди заботой. Все дело в хроническом переутомлении, да еще на подходе была Вайолет. Явившись на свет, второе незапланированное дитя пухлой своей ножкой как бы задало ускорение домашнему укладу – проще говоря, все покатилось в тартарары. Мэрилин раскаивалась из-за Грейс – нет, не жалела, что Грейс у нее есть, а корила себя за решение родить четвертого ребенка (они с Дэвидом оба поддались импульсу, отгородились новым ожиданием от Венди с ее угрюмостью, закрыли глаза на голодовки). Дочь себя возненавидела – разумеется, в этом виновата мать, кто же еще? Но вот насчет преклонения Венди перед роскошью – неужели и тут имел место просчет в воспитании?

Не ожидала Мэрилин, что за ланчем у них с Венди так повернется. От обвинений, брошенных старшей дочерью, ее коробило – как и от ловкости, которую Венди демонстрировала, управляясь с бутылочной пробкой. Рука у нее набита, значит, винопитие – уже привычка? Впервые до Мэрилин дошло: она единственная в семье способна оценить масштабы утрат Венди. Пусть она не потеряла ребенка и мужа – но она лишилась матери, причем раньше, чем осознала себя как личность. Утраты сравнивать нельзя – они не из категории сравнимого. И все же Мэрилин, целое детство потратившая на то, чтобы обрести мало-мальский баланс, лучше кого бы то ни было разбирается в переживаниях Венди.

Собственные черты (по большей части неприятные) Мэрилин обнаруживала в каждой из дочерей. Вайолет отлично прикидывается, будто у нее все отлично, – себе же в ущерб. Лиза благоговеет перед родителями, причем без передышек (сама Мэрилин помнила за собой только один приступ необоснованного обожания – дело было на Рождество, родители, оба изрядно навеселе, пустились вальсировать в гостиной, позабыв про вину друг перед другом, про череду взаимных обид, проглатывание которых только и гарантирует сохранение семьи). Грейс не в меру гибка и всеми силами избегает конфликтов. Но по сравнению с патологиями Венди это все мелочи. Ибо Венди импульсивна, подвержена навязчивым состояниям, крайне вспыльчива. Высказывается без обиняков – Мэрилин тоже такое себе позволяла, только с рождением детей стала контролировать свою речь. Венди мучительно застенчива и самокритична; Венди – сама себе злейший враг.

Из страха все разрушить (как умеют одни только благонамеренные матери) Мэрилин никогда не говорила об этом вслух, но втайне одобряла выбор Венди – Майлза. С этим человеком дочь (совсем как сама Мэрилин – с Дэвидом) обрела себя. Хорошо, думала Мэрилин, что Майлз старше и серьезнее и так похож на Дэвида в 1975 году. С другой стороны, замужество еще больше отдалило Венди от Мэрилин – ни обнять стало старшую дочь, ни утешить, ни пожалеть. Мэрилин вспоминала эпизоды из отрочества Венди – сколько раз тощие ее руки бездействовали, вместо того чтобы ответно обвить шею матери, сколько раз на предложение «Давай поговорим, милая» Венди только фыркала.

Венди властная, даром что кроха, она почти не оставила Мэрилин сил на кого-либо или что-либо, кроме себя. Все, что любила Мэрилин прежде, теперь в обязательном порядке проходило «ценз Венди». Она открыла в сердце Мэрилин уголки (да что там – целые залы), о которых Мэрилин даже не догадывалась. Мэрилин узнала, что любви свойственны приливы и отливы, только в отличие от морских и океанских они четких линий не имеют, от них не знаешь, чего ждать. Волевая и доводящая до исступления – такова Венди. И это с ее младенческого личика на Мэрилин впервые глянули Дэвидовы темные глаза.

Но разве ей объяснишь? Не скажешь ведь: «Благодаря тебе я поняла, что мое сердце – это бездна, где блаженства и отчаяния по пятьдесят процентов». И уж точно лишним будет откровение: «Ты умудрилась и озарить мою жизнь смыслом, и разрушить ее». Лишь полгода Мэрилин принадлежала Венди безраздельно. Это время (айовская зима, от которой они – девочка с девочкой – спасались под ворохом одеял) прошло в открытиях типа «У тебя носик точь-в-точь как у моей мамы» и «Для посторонних ты просто таращишься, но я-то умею читать по твоим глазкам». А потом родилась Вайолет – и обеспечила Мэрилин отговоркой: «Теперь у меня двое на руках, а значит, любой промах можно смело списывать на переутомление».

Айви: девочка, умершая, не успев родиться. Агония боли за дочь и за внучку, что накрыла Мэрилин много лет назад, теперь вернулась. Нет, так нельзя. Надо собраться. Переключить мысли. Странно, например, что Венди не подумала о втором имени для Айви. Совсем как Дэвид в случае с Грейс – но Дэвиду простительно. Представить только, как он, практически уверенный, что останется вдовцом, сидит в палате с новорожденной дочерью! Какие уж тут упреки.

Стеснило грудь. Быть может, ненависть Венди не так сильна, как всегда казалось Мэрилин, – не зря ведь в голубом листке, который Мэрилин только что сунула обратно в ящик, над датой смерти напечатано: «АЙВИ МЭРИЛИН ЭЙЗЕНБЕРГ».

Через некоторое время, уже у двери, Мэрилин сильно удивила Венди, да и себя заодно, – вдруг обняла дочь, причем обеими руками.

– Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю, правда?

Венди окаменела.

– Ну мам! У нас тут что – съемки мелодрамы?

– Ты мою жизнь не разрушила, Венди. Совсем наоборот. И я готова повторить это тысячу раз.

– Ладно тебе, мам. Сама знаю, что чудовищем была.

Мэрилин вгляделась в лицо старшей дочери. Отыскать бы черты, что не изменились с айовских времен, когда каждое утро было отмечено ледяным оцепенелым полусном. Закружилась голова, и перед Мэрилин будто кто пролистнул флипбук с эффектом объемных изображений: Венди предстала поочередно во всех своих ипостасях, начиная с младенчества и заканчивая собой нынешней – удивительно, неожиданно уверенной в себе женщиной. Наваждение длилось считаные секунды.

– Мам, на твоем месте я бы себя придушила.

– Ничего подобного. – Мэрилин отвела от лица Венди непослушную прядку волос. – На моем месте ты бы делала, что в твоих силах: рук не опускала бы, надежды не теряла, а через несколько десятков лет приехала бы к дочке в гости на ланч с вином и сигаретами. – (Кто бы мог подумать, что Венди из всех испытаний выйдет победительницей? Ее старшенькая не сломлена, и это искусство – гнуться, но не ломаться – она постигла сама.) – Ты бы ахнула, родная, увидев, какой потрясающей женщиной стала твоя девочка.