Аарон Баргава, нарисовавшись у парадной двери, сильно раздосадовал Вайолет. Венди, популярная наша. До такой степени, что в ее дом заходят, даже зная: проведывать там некого.

– Она все еще в больнице, – произнесла Вайолет дружелюбнее, чем планировала. Потому что Аарон был не из тех, в чей адрес фыркают. Его глаза лучились теплом, от его улыбки екало в животе. В руках он держал букет тигровых лилий.

– Да знаю я. А цветы привез вам всем – всей семье. Как там Венди вообще? Лучше ей? – И Аарон протянул цветы Вайолет.

Она взяла, склонилась над одним цветком, сунула нос в самую середку, вдохнула влажную сладость. Представила: вот ее носовые пазухи заполняются пыльцой, источники которой куплены Аароном в сетевике «Джуэл-Оско».

– Спасибо, – сказала Вайолет. – Не знаю. Наверно, лучше.

Аарон единственный из приятелей Венди здоровался с Вайолет, если встречал ее в школьном коридоре; единственный задерживался у них дома по вечерам, чтобы перекинуться с Вайолет парой слов. Теперь она села на качели и рефлекторно затормозила ногой по настилу крыльца, чтобы качели остановились и Аарон смог сесть рядом.

Что он и сделал.

– Ты ее навещаешь?

Вайолет покачала головой. Ни она, ни Лиза, ни Грейси до сих пор в больнице не были. Сами не просились, а родители не предлагали. Вайолет с Лизой вместе укладывали Грейси спать, пели ей, как умели, любимые мамины песни: «Прошу вас, мистер почтальон», «Полнолуние» и «Ночь, когда разгромили Старый Дикси»[106]. Грейси засыпала, а Вайолет и Лиза допоздна смотрели документальный фильм о Томе Петти[107]. Увы, прежнего удовольствия не получали. Раньше изюминку действу придавала его нелегальность (по будням родители запрещали им вечерние телепередачи). Вдобавок без Венди сам процесс казался кощунством, хотя Вайолет знала: Венди вновь воцарится в семье, вот только выздоровеет. Так всегда было, так и дальше будет.

– Как вы без нее – держитесь?

Вопрос вызвал в памяти череду кадров: скорая на подъездной дорожке, вынос бесчувственной Венди, мама, мечущаяся по дому, как всполошенный зверек.

– Живем одним днем, – выдохнула Вайолет, чувствуя себя комендантом осажденной крепости.

– Венди много о тебе рассказывает.

– О том, какая я зануда? – почти пропела Вайолет. Можно представить, что говорила про нее Венди! – И что я у нее стащила помаду оттенка «черный мед»?

Аарон рассмеялся:

– Точно! Она и правда упоминала насчет помады. Но в целом Венди… она тобой восхищается, Вайолет. Какая ты умная, способная.

Стало совсем грустно. Потому что Вайолет всегда недоумевала: как это ее старшая сестра – упрямая, отчаянная бунтарка – вообще с ней водится. Зачем ей сдалась Вайолет – жеманная, предсказуемая, без намека на творческую жилку? Она чуть не заплакала – впервые с госпитализации Венди. Разве честно хоть на полсекундочки порадоваться тишине, если эта тишина накрыла дом потому, что в больницу забрали твою сестру, с которой вы – ирландские близняшки? А вот Вайолет порадовалась. Но нет, при этом красавчике она не разрыдается. Потому что у Аарона с Венди, наверно, серьезно, раз он явился, зная, что самой Венди нет. Наверно, она ему настолько дорога, что он заодно любит и всю ее семью.

– Может, нужно что-нибудь, Вайолет? В школу тебя подбросить, например?

– В школу нас дедушка возит.

И тут же представилось: вот она, Вайолет, подкатывает к школе, выплывает из машины, за рулем которой – клевый парень. Каково это – быть Венди, неотразимой, дерзкой, активной? Каково это, когда за тобой парни толпами ходят?

– Она выкарабкается, – сказал Аарон. – Венди есть Венди. Такую не сломишь.

– Спасибо, – вымучила Вайолет. Хорошо бы Аарон еще с ней посидел; чем бы его задержать? Ничего в голову не идет. Аарон поднялся, а она, теребя лепесток между средним и большим пальцами, повторила: – Спасибо за цветы.

* * *

Мэрилин отключилась над Венди – пальцы сцеплены, спина колесом, шея неловко повернута, словно сон сморил ее во время молитвы. Венди спала под капельницей, с иглой в локтевом сгибе левой руки. Дэвид поцеловал ее в лоб. Без косметики, с влажноватыми волосами, дочь казалась ребенком; впечатление, которого она не производила уже много лет. Дэвид отвел взгляд. Всего ничего времени прошло – откуда же такие перемены, откуда такая тяжесть? Он присел на корточки возле Мэрилин, прошептал:

– Родная!

Мэрилин тотчас проснулась. Отчетливо хрустнул ее шейный позвонок. Оба разом вздрогнули, и Мэрилин посмотрела на койку – убедиться, что дочь не улизнула. Прискорбный рефлекс – в последние годы ни отцу, ни матери не удавалось ее удержать.

– Пойдем домой, – произнес Дэвид, а сам подумал: может, и лучше, что девочки почти не видят Мэрилин? Ее не узнать: взгляд блуждает, под глазами синяки будто от побоев.

– Я ее без присмотра не отставлю.

– Мэрилин, ты не спала с самого…

Он не мог сказать «с ночи на воскресенье». Фраза была табуирована. Ночь на воскресенье не обсуждалась, равно как и воскресное утро, когда Мэрилин обнаружила Венди в постели подле себя, не реагирующей на внешние раздражители. Если бы даже Дэвид и поднял тему, у него язык не повернулся бы описать детали: ничтожный вес дочери, подхваченной им на руки; изжелта-землистое ее лицо. Венди была на вечеринке, где ей подсунули чудовищный коктейль – алкоголь и таблетки. Экстази и кетамин, судя по анализам. Эти мысли Дэвид гнал. Он думал только о воскресном утре: сам он проснулся на диване в гостиной, потому что дочь заняла его место в супружеской постели. Проснулся от нечеловеческого воя Мэрилин.

– С ней все будет в порядке, – сказал он, обняв колени жены.

Оба смотрели на Венди. В отличие от Мэрилин (и благодаря медсестрам) Венди была свежевымыта. Землистость уступала понемногу место нормальному оттенку кожи, но Мэрилин отвернулась, словно зрелище было душераздирающее.

– Меня, Дэвид, от этой фразы тошнит.

С дочерью уже несколько лет неладно. Назревало, назревало – вот и прорвало.

– Пойдем в кафетерий. Тебе нужно поесть.

Мэрилин снова уставилась на дочь.

– Прости. Хотя бы что-нибудь легкое съешь. Замороженный йогурт, например.

Не без труда он поднялся с корточек. Мэрилин открыла рот – словно хотела возразить насчет перекуса, – но лишь вздохнула. Старомодным жестом Дэвид подал ей руку, и она оперлась, тоже вставая, и прижалась к нему плечом – но не прежде, чем подоткнула Венди одеяло и коснулась губами ее скулы. Они спустились на второй этаж. Был вечер; в больничных коридорах стояла жутковатая тишина. Уже за столиком Дэвид погладил руку Мэрилин.

Странно было сидеть с ней вот так, в кафетерии, под вампирскими взглядами санитаров. Тошнотворно пахнет разогретой пиццей, но Дэвид улавливает аромат ванили, ибо Мэрилин, даже если она несколько дней не принимала душ, все равно светится изнутри и все равно благоухает именно ванилью. Дэвид поднес ее руку к губам, поймал взгляд. Мэрилин выдержала не более секунды, затем отвернулась.

– По-твоему, доктору Карлсону можно доверять? – начала Мэрилин. – Я лично ему не доверяю. Он в глаза не смотрит. И вообще меня коробит, когда доктор Карлсон и остальные рассуждают о Венди, будто она – случай, как в учебниках по медицине написано. Случай, а не… – Мэрилин заплакала.

Дэвид сжал ее пальцы:

– Поешь хоть немного. Тебе сразу станет лучше.

Мэрилин отодвинула чашку:

– Ради всего святого!

– Мэрилин!

Их разделяли всего три фута, а казалось, это пропасть. И тщетно пытался Дэвид читать по лицу жены – ничего не прочитывалось.

– Мне их риторика уже вот где. Они о Венди говорят, как будто… Короче, я не идиотка. Я ей мать, в конце концов, и это следует учитывать. У меня есть право избавить мою дочь от кучки равнодушных дипломированных психологов.

– Они – врачи, Мэрилин. Случай Венди – не первый в практике каждого из них.

– Ты сейчас сам говоришь как переучка.

Переучка? Ну ясно. Когда Мэрилин злится, в ее руках появляется бездонный виртуальный мешок с немыслимыми, непредсказуемыми колкостями, и она принимается извлекать их и метать в Дэвида. Такое говорит, что Дэвид задается вопросом: а был ли он вообще когда-нибудь дорог Мэрилин? И что для нее их совместная жизнь – не каторга ли? Сейчас вот проявил себя комплекс женщины, так и не окончившей университет. Ну и что? Все равно нет никого умнее Мэрилин; по крайней мере, Дэвиду такие люди не встречались.

– Ты сказала – мою дочь? Как будто я тут ни с какого боку?

– Ты отлично понял, что я имела в виду.

Дэвид и родителем-то не был отдельно от Мэрилин, а тем более личностью. Не мог вспомнить, когда в последний раз думал о себе – осознавал себя, – не отождествляя с женой. Однако в данный конкретный момент он досадовал на ее жестокость и просто не находил слов – впервые со дня знакомства.

– Ты хоть отдаешь себе отчет в том, насколько сильно обидела меня?

– Допустим. Но ты, Дэвид… ты не проводил с ней целые дни.

– Зато ты проводила. И вот результат.

Мэрилин сверкнула глазами. Это лицо, побелевшее от ярости, искаженное болью, для определения интенсивности которой еще не изобретена шкала, – все было Дэвиду в новинку.

– По-твоему, я последние трое суток себя за это поедом не ем? Но именно я обнаружила, что Венди… что она… И если ты сомневаешься насчет степени моего потрясения – крайняя она или околокрайняя, – позволь внести ясность.

– Филолога узнаёшь по выбору слов.

Мэрилин чуть взглядом его не пробуравила. Причем продолжала машинально размешивать йогурт. Шоколадная крошка давно растворилась, субстанция стала неаппетитно бежевой.

– Сижу над ней, смотрю на нее – и знаешь что? Я от всего на свете готова отказаться, лишь бы моя девочка поправилась.

– Это так не работает, – выдал Дэвид.

Хотел явить себя рассудительным – Мэрилин это в нем ценила, но получилось резко, зло. Разумеется, он испытывал те же чувства. Страстно желал благополучия старшенькой, и это желание пересилило в нем все, даже любовь к жене.

– Сделай одолжение – не обращайся со мной как с умственно неполноценной.

Мэрилин не просто выдала фразу – она лицом подтвердила: отныне существует только старшая дочь, для остальных трех, не говоря о Дэвиде, ничего не осталось в ее душе. Любовь перенаправлена из пяти туннелей в один, и имя ему – Венди. Ошеломленный, Дэвид пытался понять: и впрямь ли между ним и Мэрилин теперь вакуум? И что делать? Мэрилин между тем с оглушительным скрипом отодвинула стул, поднялась:

– Нельзя было оставлять ее одну. Я сейчас наверх, Дэвид, пока не наговорила тебе гадостей. Нам обоим нужно держать себя в руках. Если кто-то один сорвется – катастрофа неизбежна. – Произнесено было обыденным тоном, но бледность и похоронное выражение лица не оставляли шансов для разночтений. – Ты идешь?

Дэвид поднялся:

– Я хотел поехать домой. Волнуюсь за девочек.

Мэрилин улыбнулась, но так, словно ее тошнило, и выбросила йогурт в мусорницу.

– У Лизы по средам репетиция с оркестром, – предупредила она, а Дэвид мысленно сделал вольный перевод: «Я всегда тебя, болвана беспомощного, на три шага опережала и опережать буду». – Так что проследи, чтобы завтра она не забыла кларнет.

Они вышли из кафетерия и остановились в коридоре – лицом к лицу.

– Поцелуй за меня Грейси, – наконец произнесла Мэрилин уже мягче. Вперила в Дэвида долгий взгляд и неожиданно вся приникла к нему, обняла обеими руками. – Мы друг друга обижаем, потому что ужасно устали, так ведь? Так?

Дэвид одной ладонью стал гладить ее по затылку, другую положил на талию:

– Да. Конечно, так.

Мэрилин отстранилась и вытерла слезы.

– Будь осторожен за рулем. Поцелуй девочек. Не забудь насчет кларнета.

Она расправила плечи и шмыгнула носом.

– Я тебя люблю, – выдавил Дэвид.

Мэрилин кивнула:

– Да. – И добавила, но без особой уверенности: – И я. Я тоже.