Поздно вечером Венди кралась по лестнице в гостиную, чтобы позвонить. (У них в спальнях родители обрезали телефонную связь, когда застукали Венди болтающей со Спенсером Столлингсом. Он, видите ли, кокаином приторговывает; и что с того? Для Венди он просто друг, она и звонила ему как другу.) Так вот, на третьей снизу ступеньке Венди окаменела. По видику крутился «Малкольм Икс»[96] – конечно, этот фильм выбрала мама. А вот спать родители и не думали.

Момент был из тех, когда каждая молекула вопиет: отвернись! Однако разум воспротивился (вероятно, включилась извращенная генетическая память, пискнула: родители зажимаются; много лет назад они вот так же зажимались, и бац – вот она я). Впрочем, нет, Венди явно недооценила масштаб происходящего на диване. Ибо взору предстало нечто покруче поцелуев. К поцелуям-то они с сестрами привыкли. Стоило отцу возникнуть в дверях, мать к нему буквально присасывалась, будто подчиняясь силе притяжения. На каждом светофоре в ожидании, пока загорится зеленый, отец норовил приложиться к щеке Мэрилин. Мать обвивалась вокруг отца на террасе, на двухместном диванчике, наклоном головы копируя то ли марионетку, то ли кинозвезду, – от страсти потрескивал дощатый настил. Родители целовались на бейсболе и в супермаркете, причем не только в губы, но и в локтевые ямки, ключицы, темечко. Норовили сунуть руки в один и тот же карман и приобнять друг друга за талию. Поцелуями желали доброго утра и спокойной ночи, заменяли ими слова «привет» и «пока», а чаще не вкладывали в этот акт ни малейшего смысла, целуясь просто так – потому что.

Но сейчас они – нет, не целовались. Имело место нечто посерьезнее. Венди так и не шагнула с лестницы, так и стояла, не в силах пошевелиться. Тишину в доме нарушали только звуки, издаваемые матерью, – что-то вроде хриплых всхлипов, ритмичных, как шипенье далекого товарняка. Вдруг отец коротко, резко вдохнул. Крупный, широкоплечий, смуглый, он еще внушительнее казался по контрасту с матерью. Она – кукла куклой – оседлала отца. Да, именно оседлала, иначе не скажешь, хоть и гадкое слово. Отец полулежал на диване. Вот что особенно задело Венди. На этом диване они всей семьей, бывало, смотрели «Сайнфелд»[97]; на нем же всего несколько часов назад малютка Грейс, в пижамке в бэтменских принтах, листала книжку «Знаешь, как я тебя люблю?». А сама Венди здесь принимала пищу. Короче, диван был предметом сакральным, общей, свободной от похоти территорией.

И вот на нем возятся и стонут; стонет главным образом мать. Правда, она одета – хвала всем святым, – но рубашка ее сзади ползет вверх, подтягиваемая отцовской рукой, и белоснежная полоска бюстгальтера светится в полутьме, как элемент дорожной разметки.

Ну и как поступить? Спугнуть родителей? Нет, нельзя. Мало ли что тогда откроется взгляду Венди. Как обстоят дела с отцовскими брюками, например? Сейчас-то не видно – а если мать на пол спрыгнет? После таких раздумий Венди пошла обратно на второй этаж. Вот когда порадуешься, что весу в тебе при росте пять футов восемь дюймов всего сто один фунт[98], – под кем другим ступени скрипели бы.

Венди направилась прямиком в комнату Вайолет. Открыла дверь, не потрудившись постучаться.

Вайолет лежала на кровати с учебником этики, читала, делая карандашные пометки. Голову ее украшал все тот же отстойный клетчатый ободок, с которым она ходила сегодня в школу. При появлении сестры Вайолет подняла глаза, заморгала.

Венди юркнула в комнату:

– Может, тебе не слишком интересно, а только я убита.

– К твоему сведению, двери не просто так изобрели.

– Вайолет, говорю же – я убита.

– Значит, можно забрать твой фен?

– На первом этаже сейчас кое-что… тошнотворное.

– Дохлая мышь?

– Нет. Я имела в виду – непристойное. Родители занимаются сексом.

Вайолет нахмурилась.

– В смысле, собираются заняться. У них пока прелю-ю-ю-дия. – Само слово, с растянутой склизкой «ю», будто прилипло к нёбу, гадкое, щекотное, как чужой язык. Венди не выдержала – хихикнула.

Вайолет пыталась доделать уроки. Это карма такая – когда живешь в самом шумном доме штата Иллинойс, именно доделать уроки практически невозможно. Впрочем, тут главное – не бросать благородное начинание, тогда тебе и воздастся…

Так-так. Судя по всему, родители занялись эксгибиционистским сексом. Удивилась ли Вайолет? Ничуть. Вот сдаст она тесты – и все будет супер. Вайолет поступит в университет, уедет в другой штат, а всякие чересчур снисходительные, анорексичные и охочие до плотских утех пускай в Иллинойсе остаются.

– Они издают характерные звуки, – продолжала Венди. – Их ни с чем не спутаешь.

Нашла кому рассказывать. Спальня Вайолет – смежная с родительской, если кто эксперт по характерным звукам, так это она, а не Венди.

Вайолет взглянула на западную стену, где в рамке красовался сертификат, подтверждающий ее членство в Национальном обществе почета[99], а также постер с Уитни Хьюстон (без рамки, приколотый кнопками).

– Они на диване, – уточнила Венди. – На диване в гостиной.

Вообразить, чтобы кто-то (а тем более родители – нелепые и практичные) занимался сексом на диване, было просто невозможно. Журналистская этика, глава 6: Венди – ненадежный источник.

– В смысле, не только папу слышно, но и маму, – сказала Венди.

– И что же она делает – храпит?

– Нет, на храп это похоже меньше всего.

Вайолет приняла сидячее положение, захлопнула учебник, отметив страницу, и скептически оглядела Венди. Истощенная, возмущенная, с этой дурацкой челкой – результатом неудачного эксперимента – старшая ее сестра.

– Конкретнее можешь описать звуки?

– Ну, как будто… – Венди скроила гримасу, от которой Вайолет прыснула. Всегда она ее рассмешит, эта Венди, самая несносная, самая замечательная из всех, кого Вайолет знает. – Как будто маме очень приятно. До жути просто.

Венди и сама рассмеялась. Вайолет полегчало. Несколько восхитительных мгновений они хохотали взахлеб, да что там – безудержно ржали, как две сплетницы пони, если, конечно, таковые бывают.

И вдруг раздалось тоненькое «Мама!», нарушив благословенное перемирие. Венди и Вайолет разом вздрогнули. У всех сестер, включая Лизу, к тому времени уши были настроены вычленять этот голосишко из остальных, привычных, более низких. Изредка голосишко хныкал, но обычно в нем сквозили мольба пополам с робостью перед темными закоулками («Мама, дай водички! Папа, ты тут? Где все?»). Венди поспешила открыть дверь. На пороге стояла Грейс – пижамка на вырост (штанишки до самых пят), ручонка в паре сантиметров от мордашки, уже и пальчик оттопырен – сейчас в рот сунет. Венди еще была во власти смеха. Вайолет раскрыла сестренке объятия:

– Тише, тише, Гусенок. Мама занята.

Понятно, фраза вызвала новый приступ. Венди и Вайолет сдавленно хихикали, пока Грейс карабкалась, пыхтя, к Вайолет на кровать – трудная задача для того, в ком только два фута[100] росту.

– Где мама? – Грейс задала свой самый частый вопрос.

– Мама внизу, – ответила Вайолет. – Чего тебе, Гусенок? Ночь на дворе.

Грейс не знала, чего ей. Сунула пальчик в рот, свободной рукой крепче обняла Вайолет.

– Слушайте, а это извращением считается, что я хочу посмотреть? – произнесла Лиза.

Венди и Вайолет аж подпрыгнули.

– Черт возьми, Лиза, ты что, летать умеешь? – напустилась на Лизу Венди. – Чего ты подкрадываешься, будто упырь?

– Вообще-то ты меня заинтриговала, – созналась Вайолет. – Нет, правда, очень любопытно.

– А знаете что? – прошептала Венди. – Я согласна. Айда вниз, поглядим на них.

Девочки обменялись понимающими, смеющимися взглядами – будто наскоро сплели в комнате наэлектризованную паутину. Вайолет встала, передала Грейс Лизе с рук на руки. Венди возглавила процессию. Под совокупным – ее и Вайолет – весом скрипнула третья ступенька. Родители (они и вправду возились на диване, отец был снизу, мама по нему елозила) разом подскочили.

Мэрилин, привыкшая довольствоваться мужниными рубашками, принарядилась – надела давно не ношенное открытое платье, густо-синее в зелененьких цветиках; как-никак, нынче у Грейси в садике выпускной. Венди, разумеется, не замедлила указать матери на отстойность прикида:

– Боже, мам, ты что, вот в этом пойдешь?

– А что не так с моим платьем? – спросила она, опустив глаза на подол и косясь в сторону старшей дочери.

Венди, в макияжной броне, поблескивала осветленными прядями, пугала нарочитой сексуальностью. Не верилось, что ровно половину генетического материала эта юная женщина взяла от клуши матери (ибо именно клушей Мэрилин вдруг себя почувствовала).

– Да все, все с ним не так! Без обид, мам, – впечатление, будто ты беременная.

Вот как Мэрилин угораздило родить столь несносную эстетствующую особу?

– Надеюсь, ты понимаешь, что разговаривать подобным образом с кем бы то ни было очень плохо? Тебе, вероятно, кажется, будто у тебя особая лицензия на оскорбление словом – по той причине, что я всего-навсего твоя мать. Но другие люди такого не потерпят. – Мэрилин запнулась. – Послушай, я прошу всего один час твоего личного времени. И то не для себя, а для твоей сестренки.

– У меня другие планы.

Перед Венди лежал закрытый учебник по тригонометрии. На Мэрилин она глядела с откровенной ненавистью, усвоенной за последний год.

– Но это же выпускной.

– В детском саду!

«В чем, по-вашему, самое серьезное отличие между первым ребенком и четвертым?» – спросили однажды Мэрилин. А она ответила буквально следующее: «Надеюсь, во всем».

– Я занята, – отрезала Венди.

Мэрилин стиснула кулак, впилась ногтями себе в ладонь:

– Да, ты говорила. Папа ведь тоже был занят, но поменялся дежурством с коллегой. А Лиза согласна пропустить тренировку по водному поло.

– Потому что Лиза водное поло терпеть не может. – Венди принялась красить ногти в вампирский темно-красный. Душно запахло лаком. – Бог мой! Получается, твоя жизнь и впрямь жуть какая жалкая – если детский утренник для тебя целое событие. Грейси только два года!

Железный аргумент, мелькнуло у Мэрилин. Каждые вторник и четверг младшенькая проводит по полтора утренних часа на занятиях, гордо называемых «подготовительными». «Выпускной» означает перемещение из группы неуклюжих крох в группу крох чуть более «уклюжих», переход из Ананасной комнаты в комнату Виноградную (а разделены эти комнаты только холлом). Все так, просто семье Мэрилин слишком редко выпадают случаи побыть семьей в полном смысле слова – поэтому этап, сам по себе ничтожный, Мэрилин в своей наивности и сочла простейшим и невиннейшим поводом, чтобы собрать вместе всех своих девочек.

– Для Грейси это очень важно.

Венди фыркнула:

– Ну мам! Для Грейси важен мульт «Ох уж эти детки!». Пожалуй, еще отстойная коллекция стирашек. Ей фиолетово, буду я сидеть на этом ее так называемом выпускном или не буду. Да она, небось, и не в курсе, что значит «выпускной».

– Дело не в этом.

По подозрениям Мэрилин, дело было в следующем: после садовского праздника Дэвид обещал отвезти всех в кафе – есть мороженое. Негодование, опустошенность, стремление защитить жизненный уклад, стоивший ей стольких сил, – вот какие чувства нахлынули на Мэрилин. И одновременно с ними – бессильная жалость к дочери. Ведь как она мучается; и до чего неприятны окружающим внешние проявления этой внутренней боли! Можно ли утешить Венди? Помогут ли объятия? Что, если просто шагнуть в комнату и обхватить Венди обеими руками?

– Сказала же: не пойду.

– Пожалуйста, сделай это для меня.

Самой стало смешно. Невозможно представить Венди старающейся ради матери, как невозможно представить, чтобы она съела ящик мороженого на вафлях. И все-таки Мэрилин рискнула. Иногда ведь и в подростках просыпается сострадание, только не поймешь, что его пробуждает.

Вполне предсказуемо Венди расхохоталась. Встала, плавной походкой приблизилась к платяному шкафу:

– Мы что – в сериале для наседок снимаемся? Нет, ну правда. Ты последние тысячу лет не мать, а недоразумение. И ты же вырабатываешь во мне чувство вины за то, что я не желаю любоваться малявками, которые распевают песни Фила Коллинза!

Это было как пощечина.

– Очень плохо говорить подобные вещи.

Венди передернула плечами. Схватить бы ее за эти самые плечи, встряхнуть как следует. Мэрилин помнился вкус ярости, которую она чувствовала к пятилетней Венди. Та ярость была доброкачественная, управляемая, даром что тогда таковой не казалась.

– Ты под домашним арестом, – бросила Мэрилин. Не озвучила вопросы, которые жгли ей гортань. (Первый: «Что я тебе плохого сделала?» И второй: «Ты хоть понимаешь, как тебя за такие слова наказала бы любая другая мать?»)

– У меня планы, – вякнула Венди.

– Придется от них отказаться.

– Ну мам! Аарон приедет с минуты на мину…

– Из дома чтоб ни шагу, – отрезала Мэрилин и вышла, захлопнув за собой дверь спальни, оставив дочь с разинутым от возмущения ртом.

В своей комнате она легла на кровать. Слезы вытекали из внешних уголков глаз, ползли по вискам прямо в уши. Наверно, все потому, что сама Мэрилин росла в доме, где порядка не было. Наверно, вечный хаос еще в детстве на нее узду накинул. Потому она и на собственных детей кричит крайне редко. Ее авторитет у дочерей-подростков на нуле, ее удел – молча страдать.

Наконец она взяла себя в руки. Заново накрасила ресницы, переоделась в джинсы, но живо сменила их на синее в цветочках платье. Вызов? Да, он самый. И пошла по лестнице вниз. Нужно найти Грейси. Младшенькая все еще испытывает восторг при виде матери, льнет к ней. Немногого стоит такая награда, но Мэрилин и она сгодится. Послышался голос Венди. Мэрилин застыла перед кухонной дверью. Венди нянчила Грейси; по контрасту с детской пухлостью младшей сестренки казалась еще более истощенной.

– Волнуешься перед выпускным, Гусенок? Будешь прощальную речь толкать? – Венди несколько раз качнула девочку на коленях. Грейси, запрокинув головку, залилась смехом. – Понятно. Значит, речь прощальная таки состоится, – продолжала Венди. – А потом ты квадратную шапочку в воздух подбросишь, да? А потом тебе вручат диплом?

Каждое слово Венди методично делила на слоги, на каждом слоге вздергивала тощие коленки, вызывая у Грейси очередной смешок.

– Будешь, значит, самой клевой выпускницей? Отвечай: будешь?

– Буду!

– Завтра увидимся, Гусенок.

Лишь теперь Мэрилин заметила, что у Венди уже и сумочка на плече висит.

– Завтра утром ты мне все-все расскажешь, договорились, Гусенок? Все как было, во всех подробностях, ладно?

– Ладно.

– Ну а как насчет мантии? Давай-ка мантию наденем. Куда же она подевалась?

Мэрилин возникла в дверном проеме:

– Хватит!

Венди мигом сдулась:

– Но я же только… ну мам…

– Куда это ты намылилась? Тебе же было ясно сказано: ты под домашним арестом!

Мэрилин сама не ожидала, что получится столь раздраженно. Она – взрослая, она предположительно способна задвинуть и мелочность свою, и обиду. Почему же не задвинула?

Мэрилин потянулась к Грейс, и та охотно пошла на ручки.

– А тебе было ясно сказано, что у меня – планы, – парировала Венди.

С улицы засигналили.

– Венди, если ты переступишь порог этого дома, то, клянусь…

На Мэрилин пахнуло парфюмом, когда Венди подалась к Грейс и с неожиданной нежностью чмокнула ее в щечку. Ткнуться бы носом в ее нос, стереть излишек теней, зацеловать нежный персиковый пушок на скулах…

– Удачи, Гусенок. Срази их наповал.

Прежде чем Мэрилин опомнилась, Венди исчезла за дверью.

Грейс повторяла эту фразу – «Срази их наповал, наповал, наповал, наповал», – пока Мэрилин упаковывала ее в полиэстеровый костюмчик. И когда девочки садились в машину, и всю дорогу к школе Святого Эдмунда «наповал» шел этаким треком. На празднике Мэрилин расплакалась – очень уж трогательно малыши в разноцветных одежках, держась за ручки, тянули «Благословенные дни, святые ночи»[101]. Дэвид обнял ее, уверенный, что дело в гормональной ностальгии. Отчасти, пожалуй, так и было – чудесная простота текста, отчаянные усилия Грейси поспевать за мелодией и эта ее квадратная шапочка, из-за которой челка лезла девочке в глаза; наконец, самый смысл мероприятия – переход, прямо там, на сцене, из младенчества в детство, – все повторялось, жизнь делала очередной виток. Но, всхлипывая у мужа на груди, чувствуя, как косятся на нее другие родители – несколько мамочек, явно забавляющихся ее сентиментальным настроем, а впрочем, его разделяющих, и пара папаш, всерьез обеспокоенных, – Мэрилин думала не столько о самой младшей дочери, сколько о самой старшей.

– Срази их наповал, наповал, наповал, – завела Грейс по-новой уже в машине.

– Прикрой лавочку, – брякнула Мэрилин.

Ни муж, ни дочери от нее такого не ожидали, да и сама она не ожидала.

Три часа спустя после вручения «дипломов», нарисованных мелками, после мороженого с цветной крошкой, после того как Дэвид вернулся на работу, а Лизу и Вайолет постиг один из редчайших приступов сестринского великодушия и они взялись катать Грейси в тележке бренда «Радио Флаер», забытой на подъездной аллее, Мэрилин, распахнув дверь в прачечную, застала сцену, страшнее которой ей как матери видеть не доводилось. А именно: Венди, распяленная на стиральной машине, и прилипший к ней, закрывающий собой срамную точку соединения гибкий Аарон Баргава (нельзя не признать, что сзади у него вид хоть куда).

– Матерь Божья! – вырвалось у Мэрилин.

Оба замерли, конечно; а только Венди с затаенным вызовом поймала взгляд Мэрилин и удерживала ровно столько времени, сколько Аарон возился с брючной молнией. От такой дерзости Мэрилин смутилась. Но едва ли не сильнее, чем циничная собранность дочери, Мэрилин потрясла ее худоба. Эти ребрышки – будто птичья лесенка, так и выпирают, прямо светятся под почти бесплотными грудками… Пока двое грешников натягивали одежду (причем Венди в отличие от своего дружка не спешила), Мэрилин не знала, куда глаза девать.

До этого случая она испытывала благодарность к Аарону. Еще бы – прочие у Венди сменяются (едва ли не ежемесячно дочь приводит домой очередного белокурого и накачанного, причем каждый следующий белобрысее, мускулистее и тупее предыдущего), но строй этих бойцов гитлерюгенда (так окрестил их Дэвид, но, конечно, прозвище только для внутреннего употребления) регулярно нарушается Аароном. Мэрилин надеялась, что у Венди с ним серьезно. Потому что он – вежливый, он – приличный. Спортом занимается – отсюда потрясащая рельефность ягодиц, а чтобы алкоголь употреблять или наркотики – тут все чисто. С малюткой Грейс возится, с Дэвидом поладил – тоже оказался болельщиком «Чикаго Кабс». Словом, Аарон из тех, полагала Мэрилин, кто гарантированно повзрослеет, а прочие так раздолбаями и останутся. Теперь он едва ли рискнет взглянуть ей в глаза.

Для собственного отца Мэрилин была существом бесполым, но сама тешилась надеждой, что со своими детьми не избегает скользких тем. Нет, девочки Мэрилин вольны задавать ей любые вопросы – хоть про секс, хоть про контрацепцию. Девочкам Мэрилин не страшны комплексы сексуального характера. Девочки Мэрилин вырастут в эмоционально здоровых женщин, разбирающихся в своих желаниях, умеющих сказать «нет», находящих в половой близости удовольствие. Они не узнают мук насильственного раскрепощения и стыда. Они выберут себе внимательных и надежных мужчин и не станут для своих партнеров просто объектами для удовлетворения похоти. Им не грозит практический курс тонкостей ублажения, проводимый каким-нибудь пижоном на университетской лестнице.

Да, Мэрилин хотелось быть именно такой матерью. Пусть девочки обращаются к ней, пусть делятся сомнениями и переживаниями. Мэрилин не устанет от их вечного: «Мама, а это нормально?» Так думала Мэрилин, пока не началось – пока ее дочери действительно не стали превращаться в юных женщин. Вот они, ее длинноножки, одна за другой меняют неуклюжую припрыжку на девически плавную поступь; вот на их хрупких торсах торчком встают грудки; вот намечается разница в дюймах между талией и бедрами. С мордашек сходит детский жирок, и глаза делаются больше, но распахнутость обманчива: теперь, сколько ни заглядывай, ничего не прочтешь. Девочки давно переросли Мэрилин, и не только в высоту – кажется, они и об окружающем мире осведомлены получше нее. На вопрос, как день прошел или чем они занимались на пижамной вечеринке, каждая из дочерей теперь отвечает многозначительной усмешкой. Мэрилин только и остается, что внушать себе: она слишком переживает, для нее как для матери это травма, а ведь на самом деле процесс естественнейший. Из семечка орхидеи выпрастываются длинный стебель и целый каскад воздушных корней, прежде чем появиться цветку. Так и ее девочки, пока еще угловатые жеребята, обещают вскорости стать грациозными пони. Конечно, процесс тяжел для Мэрилин, – периодически дочери видятся ей то новорожденными крохами, то пухленькими несмышленышами лет трех-четырех.

После того как ретировался Аарон, Мэрилин пошла к Венди в комнату. С порога увидела: дочь лежит на кровати лицом вниз, меж лопаток – тесемка топа от купальника-бикини, джинсовые шорты обрезаны слишком коротко, ноги длиннющие, загорелые. С этого ракурса – Мэрилин стояла в дверях – Венди производила впечатление вполне здоровой, цветущей девушки; ну, может, чуть более худенькой, чем следует. Впрочем, это у нее от отца – Дэвид тоже худощав. Мэрилин не спешила переступать порог. Наблюдала. Казалось, Венди с головой ушла в чтение – перед ней потрепанный «Франкенштейн», старая, еще с университетских времен, книжка самой Мэрилин. Память живо вычеркнула и вечеринку, с которой Венди вернулась пьяная, и эти безумные ее диеты, и сегодняшний блуд в прачечной, а подсунула Мэрилин другую Венди – восьмилетнего живчика, что еще так недавно резвился с сестричками на пляже и перед сном читал «Клуб приходящих нянь»[102].

– У нас сегодня что – день топтанья на пороге? – вдруг выдала Венди.

Мэрилин вздрогнула.

– Помню, помню – я под домашним арестом. Но, может, реально ужесточить условия содержания? Например, не в спальне меня запереть, а в кладовке?

– Венди, ты… Я понятия не имела, что у тебя… что у тебя с Аароном все настолько серьезно.

– Серьезно? Ты это о чем?

– Отложи книгу. – Мэрилин наконец вошла и села к письменному столу Венди. – Вы двое хоть предохраняетесь?

– Он в меня не кончает, – бросила Венди.

У Мэрилин мурашки по рукам побежали.

– Бог мой! Солнышко, это ведь ненадежный способ! Венди, а вдруг ты…

– Ну мам! Я пошутила. Расслабься. Я таблетки принимаю.

– Что? Таблетки? Какие именно? Как давно?

– Всего пару месяцев.

– Родная, лучше бы ты…

Нет, определенно не так представлялась Мэрилин беседа на скользкую тему. Все должно было быть иначе: во-первых, не днем, а вечером, когда дитя уже под одеялом; во-вторых, в планах Мэрилин фигурировали объятия с особым посылом. А что происходит? А происходит неуклюжий разговор, вдобавок сильно запоздавший – когда дочь уже застукана за прелюбодеянием.

– Понимаю, тебе сейчас неловко, да и мне тоже, но моя прямая обязанность – научить мою девочку…

– Сексом заниматься? Спасибо. Научилась уже.

– Как тебе известно, Венди, я взрослела без матери. Некому было поговорить со мной о сексе. И ты даже не представляешь, насколько это осложнило мою жизнь.

– Все под контролем, мам, не заморачивайся.

Мэрилин поднялась. Колени у нее дрожали.

– Если бы я говорила со своим отцом так, как ты – со мной, отец меня бы точно убил.

Мэрилин достались быстрый взгляд исподлобья и не очень отчетливое «Извини».

– Я не знаю… в смысле, мне надо подумать о создавшейся ситуации. Мы еще вернемся к нашему разговору, Венди.

– Честно-честно? – съязвила Венди. Вот всегда она так: только что демонстрировала снисхождение пополам с искренностью – и сразу превратилась в злюку. – Так вот: хламидиоз подцепить у меня ни малейшего желания. Равно как и забеременеть дьявольским отродьем, как некоторые здесь присутствующие. И вообще – кто бы говорил. Забыла, как мы застукали тебя и папу на диване в гостиной? Всего-то несколько недель прошло, мам! Так что не строй из себя оскорбленную добродетель и образец для подражания.

– Посмотрела бы я на тебя, окажись ты на моем месте, – процедила Мэрилин и направилась к двери.

– Я… Ну мам! Я правда предохраняюсь!

– Спасибо, что сообщила. – И Мэрилин вышла вон.

Ощущение зрело подспудно. Лишь позднее, складывая чистое белье и краем глаза отслеживая Грейс (та устроилась у материнских ног и, высунув кончик розовенького язычка, орудовала карандашом в книжке-раскраске с героями «Маппет-шоу», да так усердно, что местами прорвала страницу), Мэрилин поймала себя на одной мысли. Нет, не о Венди с Аароном как таковых – тем более что ее интерес к особенностям Ааронова телосложения быстро улетучился, она же не хищница какая-нибудь. Тогда, в первые мгновения, Мэрилин потрясло нечто иное; отложилось в сознании и вот выплыло, завладело всем существом. Пыл и рвение – это ведь они заставили юную парочку совокупиться где приспичило, и это они, да еще неподдельное удовольствие от процесса так зацепили Мэрилин. Между нею и Дэвидом такого давно не случалось, в последнее время супружеский секс – рутина. Нет, он хорош, вот только происходит, когда оба или сонные, или, наоборот, взвинченные после ссоры. И очень портит дело этот привкус конца, последней дневной обязанности – вроде как запереть парадную дверь, после чего можно спать спокойно. А просто времени не хватает. Не могут Мэрилин с Дэвидом позволить себе долгих прелюдий, как до свадьбы, – обстоятельства другие, силы не те.

Ясно: Мэрилин – кошмарная мать. Но разве она одна виновата? Тогда, на диване, вокруг них с Дэвидом так искрило, что все остальное умалилось до состояния телевизионных помех. Мэрилин и Дэвида могли увидеть – и увидели – все четыре дочери разом. Стояли на лестнице, как пожарная команда, таращились с той именно степенью внимания, которую обычно приберегали для шоу «Реальный мир». Но и при дочерях не прошла ни пульсация между ног, ни неистовое желание увлечь мужа наверх, в спальню, и отдаться ему при включенном свете. Пусть делает что хочет – потому что у него на бедрах такие тугие мускулы, потому что грудь – как каменная стена, потому что сила не противоречит нежности, а рот изнутри слаще меда. Потому что в момент соития смыкаются их уста, и каждый раз это восхитительно, хотя Мэрилин знает этого мужчину сто миллионов лет.

И они после такого – образец для подражания? Ну да. Пусть лучше у девочек отпечатается в сознании эта поведенческая модель, чем та, которую задали Мэрилин ее собственные родители. Может, Грейси уже что-то такое впитала, недаром ведь она минуты не продержится без физического контакта с матерью; вот и сейчас врастает пальчиками в голени Мэрилин, словно маленький ленивец. Наклониться, погладить крошку-выпускницу по головке (из темного пушка Лизой сооружены тонюсенькие французские косички). Успокоиться. За Мэрилин в данной ситуации вина только одна – ее неугасающее влечение к мужу. И в отличие от прочих ее несовершенств это конкретное полностью безобидно; по крайней мере, кажется таковым.

Новости Эн-пи-эр[103] превратились в белый шум, Грейси снова занялась раскраской – и Мэрилин осталась наедине со своими мыслями, с глухим зудом между ног.

– Мам!

Мэрилин вздрогнула, просыпаясь. Подняла припухшие веки. Она давно уже дремала над книгой.

На пороге стояла Венди. Ждать, когда явится домой старшая дочь, Мэрилин себя отучила. Этого требовал организм. Грейси висла на ней днем, а ночью спала беспокойно. Физиологическая потребность в сне перемогла тревогу за Венди. Дэвид был на ночном дежурстве. Мэрилин все удерживала палец меж страниц захлопнутой книги. Вот почему при Венди она пытается – причем бессознательно – прикидываться занятой? Неужели обычной ее нагрузки мало? Мэрилин подвинулась к изголовью, села прямее:

– Что случилось?

– Можно войти? – спросила Венди.

Искра, еле тлевшая в сердце, от этого вопроса полыхнула, на сотую долю секунды вызвала острую боль, в которой Мэрилин безошибочно распознала любовь, точнее, особую ее разновидность – мучительную, забирающую силы, безответную.

– Конечно, можно, солнышко.

Венди снова удивила ее – забралась на постель, на место Дэвида. Даже попыталась свернуться калачиком. По крайней мере, ссутулила плечи и натянула одеяло до колен. От нее пахло пивом и жжеными листьями – будто вечер она провела у костра.

– Скажи, мам, было у тебя чувство, что ты гораздо старше своих ровесников? Когда ничего общего с ними иметь не хочешь, а хочешь общаться с людьми, которые… которые себя ведут на тот возраст, на какой ты себя ощущаешь?

Мэрилин отложила книгу:

– У меня? Еще бы. Конечно, было. Что-то случилось?

Внезапная тяжесть на плече – это Венди к ней прильнула.

– Просто вечер выдался паршивый, мам.

Теперь Мэрилин уловила в дыхании дочери еще и запах крепкого алкоголя – характерную тошнотворную сладость, как у стариков – бездомных, опустившихся, употребляющих за неимением виски ополаскиватели для полости рта. Решение оформилось мгновенно: не допытываться, где Венди набралась; разговор подождет до утра. Лучше обнять старшую дочь, ведь несколько лет Мэрилин не была так близка с Венди.

– Какая жалость!

И другие дочери, и муж услышали бы от Мэрилин то же самое, но в данном случае имела место настоящая жалость – к самой Венди, из-за нелепой ее жизни, которую непонятно как исправить.

– Прости, – сказала Венди.

Попросила прощения впервые с тех пор, когда из ее крохотного ротика, в котором почти постоянно пребывал пальчик, вырывалось младенческое маловнятное «Пвости».

Мэрилин прижалась губами к темечку Венди, замерла в этой позе. Ее ощущения были примерно те же, что в прошлом году, когда из собачьего приюта был взят лабрадор Гете. Девочки и Дэвид ждали от Мэрилин обожания в адрес этой псины (к слову, на тот момент – кошмарной), и Мэрилин в равной степени выматывали и сам лабрадор, и ожидания дочерей и мужа. Поймав себя на том, что сравнивает дочь с желтым лабрадором, Мэрилин вспыхнула, но губ от темечка Венди не отняла. Она только руку выпростала, чтобы заложить за ухо дочери непослушную прядь. Не держится, никак не держится прядка за маленьким ушком. Не отчаиваться, продолжать. Вот так. Еще раз. И еще. А теперь вдохнуть поглубже и спросить:

– Что же все-таки случилось, родная?

Она ведь говорит такое другим дочерям, а Дэвида и стимулировать не надо – он не сомневается, что Мэрилин интересно.

– Почему вечер плохо прошел, Венди?

Но Венди по всем признакам уже спала, а Мэрилин суждено было терзаться все последующие годы – почему она попыталась разбудить дочь только утром, почему не вызвал ее беспокойства тот факт, что дыхание у Венди поверхностное? Назавтра было воскресенье, Дэвид, вернувшись, лег на диване. Значит, виновата Мэрилин – Венди находилась у нее под боком, ей и следовало бить тревогу.