Дженнифер Голдстейн-Майер устраивала винную вечеринку. Вайолет, одетая, полностью готовая, уже к дверям шла, и вдруг как потащил ее кто в кухню, к посудомоечной машине. Вот она, суть семейной жизни. Вот что бывает с обитателями престижных пригородов – рано или поздно докатишься до скандала по ничтожному поводу: каким концом загружать вилки в посудомоечную машину. Вообще поводы для ссор становятся все прозаичнее, мучат пустячностью. То ли дело раньше! Как они с Мэттом острили и язвили, какие баталии устраивали! Излюбленные темы – политика (о, скандал с Миттом Ромни![83]) и политкорректность (Мэтту до сих пор невдомек, почему слово «еврей» в разговоре лучше не употреблять). А завершались их дебаты фантастическим сексом.

В оправдание Вайолет имеют место дополнительные факторы, много факторов. Мэтт, во-первых, стал партнером в серьезной фирме – теперь Вайолет с ним наедине практически не бывает. Далее, у них двое малышей, у них ипотека и финансы, которыми нужно грамотно управлять, а также дом, в который еще вкладываться и вкладываться. Да еще мутный тинейджер Джона – лишняя шестеренка в отлаженном механизме. Вайолет и Мэтт друг перед другом прикидываются, будто ловко обходят остроугольную тему «Джона и последствия его первого и дальнейших визитов», а сами давно в виртуальных синяках.

Словом, вот она, Вайолет: кипит от возмущения – муж напихал ножей и вилок острием вверх, тем самым повысив риски получить микротравму при разгрузке. Хотя не далее как вчера вечером Вайолет в семнадцатый раз сказала ему, что ножи и вилки ставятся всегда строго острием вниз!

– Я думал, ты уходишь. – Мэтт стоял в дверях, взглядом прослеживая каждое движение Вайолет. Она вынимала из посудомоечной машины столовые приборы – строго по одному, как бы тыча Мэтту в лицо каждым ножом, каждой вилкой. Мэтт заиграл желваками. – Тебе обязательно этим заниматься?

Вайолет ощетинилась:

– Кто-то ведь должен!

– А нельзя просто поехать к подружкам, вина попить и хотя бы один вечер не психовать из-за всякой ерунды?

– Я не психую, – отчеканила Вайолет. – Мы ведь вчера это обсуждали.

Если бы Вайолет сама к себе прислушалась, ужаснулась бы собственным интонациям. Но в тот момент ее потрясло другое, а именно – внезапное желание убить Мэтта на месте. Вот что бывает, когда бесконечными посторонними разговорами маскируешь потребность обсудить одну-единственную тему, – ярость зашкаливает, словно ситуация с ножами и вилками – почти конец света.

– Просто я на что-то отвлекся, – сказал Мэтт. – Впредь не забуду.

– И что же убережет тебя от забывчивости?

– Научного обоснования дать не могу, детка. – Слово «детка» было произнесено на грани между нейтральностью и враждебностью. – Но обещаю бросить на это все силы. Довольна?

Мэтт однажды сказал, что умнее Вайолет никого не знает. И куда что делось? Вайолет сама себе противна. Нет чтобы с матери брать пример – она поступает с точностью до наоборот. Самое интересное, от этого ей ничуть не лучше. Ей – определенно хуже. Маме стыдиться нечего. Мама – справилась. Бросила университет ради любимого, поселилась с ним в глухомани и, пока он делал карьеру, вынашивала его детей, все так. Но вот же она какая теперь – исполненная достоинства. Сколько ни иронизируй над ее выбором, сколько ни тужься оправдать свой, понятно, у кого – у мамы или у дочки – в жизни осталась поэзия. Вайолет позволила выпятиться презренной прозе и упоенно скандалит с мужем из-за раскладки вилок и ножей (без намека на перспективу заняться сексом), в то время как их дети в соседней комнате смотрят «Чудо-зверят». Что-то пошатнулось. Или надуло чего-то сквозь парадную дверь, и они с Мэттом этим дышат, теряя по иону любви в секунду. Это даже если абстрагироваться от Джоны. Вайолет передернуло.

– Как глупо, – произнесла она. – Из-за пустяков ссоримся.

Мэтт обернулся:

– Это же ты начала.

– Знаю. И прошу прощения. Вот только что просила, если ты не понял.

– Да, я не понял. Желаю хорошо провести время у Дженнифер.

И Мэтт ушел к мальчикам в гостиную, даже не взглянув на Вайолет. Она последовала за ним, но не прежде, чем вынула остальные столовые приборы. Остановилась в дверях. Сцена «Трое на диване»: Мэтт (который, между прочим, после пробежки еще не заходил в ванную) полулежит, держит на коленях ножку Уотта в носочке. Эли ластится к отцу – уже весь пот с него собрал своим свежевыкупанным тельцем. Вайолет сделала очередной глубокий вдох: «Не вмешивайся. Оставь. Пусть возятся». Выдохнула шумно, по-коровьи; а потому что не проконтролировала себя.

Мэтт поднял глаза. Вайолет улыбнулась мужу. Во всяком случае, предприняла усилия, чтобы выдавить улыбку. Хоть бы Мэтт поманил ее! Плевать ей на сборище рафинированных мамочек. Она живо забралась бы на диван, прильнула бы к мужу, а дети прильнули бы к ней. Вечер счастливой фотогеничной семьи завершился бы романтическим воссоединением любящих супругов (весьма вероятно, воссоединение было бы в стиле авангард, то есть, уложив детей, они бы занялись сексом в каком-нибудь непривычном месте, например на кухонном столе). Вайолет словно уже проживала этот сценарий – осязала и влажную футболку Мэтта с символикой ночного клуба «Даббл Дор», и прохладную гладкость пяточек Эли – так приятно их пощекотать. Уже прониклась атмосферой довольства, которую сулил вечер: сыновья, уравновешенные не по годам, сопротивлялись бы сонливости ради мульта про морских свинок в бейсболках, а любимый мужчина кончиками пальцев пересчитывал бы позвонки на спине Вайолет. Мэтту только и нужно, что ответить ей улыбкой и сказать: «Иди к нам, дорогая». А он глядит непонимающе, вон и брови вверх поползли.

– Ты что, сердишься? До сих пор?

Вайолет покоробило.

– Я? Ничего подобного.

– А по лицу если судить – сердишься.

– Вообще-то я улыбалась.

– Мама, мультика не слышно, – вежливо вставил Уотт.

Вайолет поджала губы. Ей удалось выдавить «Проехали», и трещина между ними (полностью повторяющая Мэттов профиль) поползла вширь. Настанет завтра, но Вайолет и Мэтту снова не найти точек соприкосновения. «Я в полной растерянности, – вертелось у Вайолет на языке. – Помоги мне, Мэтти, пожалуйста, помоги». Как он не понимает простых вещей: когда подобные дни наслаиваются друг на друга, для семьи это фатально? И вообще: люди для того и женятся, чтобы трудности встречать плечом к плечу. И ей, Вайолет, ужас как недостает прежнего Мэтта, но еще сильнее недостает прежней себя.

Ничего этого Вайолет не сказала. Ограничилась пустым «Утром увидимся».

По дороге к Дженнифер Голдстейн-Майер на Вайолет накатило: в груди началось жжение, волоски на руках зашевелились. Потому что ситуация: она, хрупкая женщина, управляет механизмом в две тонны весом, ведет автомобиль на скорости сорок миль в час, и стоит только зазеваться, чуть резче крутнуть руль вправо или влево – и железное рыло сомнется, врубившись в ствол вяза, или же вся громадина рухнет в озеро Мичиган. Оба сценария столь живо представились Вайолет, что она проворонила зеленый сигнал светофора. Сзади завыл клаксон, и паника усилилась. Вайолет мигнула поворотником и нырнула в переулок, остановилась, обняла руль, спрятав лицо.

Знакомые симптомы. Напрасно Вайолет пыталась успокоить дыхание. Упражнения на релаксацию никогда ей не давались; на занятиях йогой, предположительно пребывая в позе трупа, Вайолет не могла отвлечь мысли от списка продуктов, припоминала, до какой даты нужно записать детей в летний лагерь, или терзалась по поводу жировых складок на собственной спине – вдруг спортивный топ их подчеркивает? Теперь у нее было ощущение, будто воздух никак не хочет проникать в легкие, будто зевок стартовал, но застопорился на середине. Сегодняшний вечер – он ведь сулил столько приятных моментов. Знаменовал, посредством пинотажа[84], возвращение Вайолет в круг мамочек, чьи малыши, как и Уотт, учатся в «Тенистых Дубах». Предполагалась невинная болтовня «между нами, девочками». Вайолет не оставляла попыток сделать полноценный вдох – они были тщетны, каждая новая неудача убавляла уверенности, что получится, должно получиться. Вдобавок мучило видение: бульвар Маккормик, автомобиль выполняет «бочку». Насколько быстро все может измениться, насколько быстро… закончиться? Вайолет опустила оконные стекла. Как там дышат по системе Нади Шодхана? Которой ноздрей? Забыла. Зато выплыли целых три вероятных ее ляпа в кругу подружек: «Муж меня не трахает», «Я вся изолгалась» и «Вернулись мои панические атаки».

Внезапно Вайолет поняла: ей некуда ехать. Домой нельзя – там муж, которому она безразлична. В роскошную резиденцию Голдстейн-Майеров нельзя тем более. Женщины, которых она называет подругами, на самом деле никакие ей не подруги. Что до родителей и сестер, Вайолет от них отмежевалась, не раскрыв объятий (как буквально, так и фигурально) Джоне, мальчику, которого носила под сердцем и с которым рассчитывала никогда больше не пересечься. Она теперь словно подросток – только не та реальная юная Вайолет с ясными глазами, что видели только будущее, не та Вайолет, что каждый вечер перед сном семьдесят пять раз проводила щеткой по волосам, не та, что по субботам и воскресеньям работала гидом-волонтером в усадьбе Фрэнка Ллойда Райта; но обычный среднестатистический подросток – неприкаянный, зажатый, страдающий от внутренних противоречий. А ведь всего шесть лет назад жизнь была чудесна и легка, протекала в очаровательной квартирке с видом на озеро, состояла из пробежек с Мэттом по набережной, судебных процессов против мэра и всяких корпораций (никакой уголовщины), из гонораров за эти процессы (денег столько, сколько, по прежним понятиям Вайолет, индивидууму зарабатывать просто не дано), из методичного продвижения вверх по карьерной лестнице. А потом появился Уотт, и вместе с ним вернулась тьма, только на сей раз Вайолет не нашла оснований спихнуть и второго ребенка вслед за первым.

Как в полузабытьи, она настрочила СМС-сообщение. Ложь родилась без потуг: «У Эли сильная рвота, пообщаемся в другой раз. Мысленно с вами!» На краю сознания мелькнуло: «Боже – или кто там на небе, – пусть мой сын хорошо проведет время с отцом! Я виновата – использовала его как отмазку, но пусть кармические силы не отыгрываются на невинном ребенке». Ответ от Дженнифер пришел моментально: грустная мордашка-эмодзи, а рядом бутылка шампанского.