Идея принадлежала Дэвиду. Они с Мэрилин сидели на постели, Мэрилин перечисляла мужские имена, а он вдруг ляпнул:

– Может, Грейс?

Так звали его мать. Имя неожиданно явилось из темных туннелей памяти – оказывается, их не удалось закупорить. Мэрилин, несколько секунд назад предложившая имя «Кристофер», натянула улыбку и произнесла:

– Есть риск, что в школе над нашим сыном по имени Грейс будут смеяться.

– Нужно ведь запасное имя, – оправдывался Дэвид. – Вдруг тебя подведут твои способности, гадалка ты моя? Маловероятно, конечно, учитывая твой блестящий послужной список…

Мэрилин рассмеялась, прижалась к Дэвиду. В ожидании четвертого ребенка они помолодели. Настроение было приподнятое. Обоих тянуло на шутки и розыгрыши.

– Ладно. На тот случай, если я ошибаюсь – а я не ошибаюсь, Фома ты мой неверующий, – так и быть, разрешаю выбрать имя для девочки.

– Значит, Грейс.

Тоска по матери проклевывалась нечасто, но всегда в наименее подходящие моменты. Сейчас, произнеся ее имя вслух, Дэвид сбил себе весь игривый настрой. Маму в домашней обстановке он не помнил. Смутные картинки, которые подсовывала память, имели место исключительно в государственных клиниках. Стерильный холод коридоров и тощая, как палка, мамина рука, с усилием выпрастываемая из-под одеяла, ложащаяся ему на лоб, – это уже когда рак признали неоперабельным. Думая о собственных детях, как пришедших в этот мир, так и пока не рожденных, Дэвид визуализировал: жизнь – это провода, вроде тех, что тянутся, не обрываясь, от одного телеграфного столба к другому, из прошлого в будущее. Старомодный взгляд на вещи, спору нет, зато держаться помогает. Мэрилин, у которой супружеский радар всегда был настроен как надо, мигом уловила, что ветер переменился, и поцеловала мужа в шею, за ухом.

– Мне нравится. – Ее голова легла Дэвиду на плечо. – Очень красивое имя.

Несколько секунд Мэрилин молчала. Отлично знала, когда можно снова заговорить. Знала также, что в подобных ситуациях – если задеты глубинные эмоции – Дэвиду больше по нраву роль подчиненного. Окончание ностальгической паузы Мэрилин объявила, стиснув Дэвиду колено:

– Жаль только, что имя «Грейс» не пригодится нашему нежданчику.

Настала очередь Дэвида смеяться. О «нежданчике» они с Мэрилин шутили исключительно наедине, запершись в спальне. Это была их тайна. Потому что как раз четвертое дитя они планировали. Окружающие думали, малыш случайно получился. Учитывали, что Лиза родилась девять лет назад, помнили о возрасте Мэрилин. Общее мнение: эта пара беспечных католиков просто решила, что в силу возраста может не предохраняться, – и вот извольте. Само слово «нежданчик» не нравилось Дэвиду. Хорошо, думал он, что Мэрилин на нем не акцентируется, не раздувает негатив. Кто у них нежданчик, так это Лиза. И Вайолет, зачатая через два месяца после рождения Венди. И сама Венди – ну, в известном смысле.

А вот Грейс они хотели. Желание иметь четвертого ребенка возникло у Дэвида и Мэрилин однажды вечером. Август подходил к концу, смеркалось. Они сидели на крыльце, наблюдая, как дочери играют в баскетбол. Не столько даже мяч в корзину бросают, сколько дурачатся, маленькие женщины. Даже Лиза, с месяц назад спустившись утром в кухню, потрясла отца. За одну ночь, что ли, так вытянулись у нее ножки – ну чисто жеребенок! За одну ночь глаза сделались глубокими, знающими – взрослыми? Теперь Дэвид чувствовал смутную грусть.

– Они, все три, такие долговязые, – произнесла Мэрилин. (Дэвид тотчас понял: фраза с подтекстом. Тон был одновременно жалобным и раздумчивым.) – Меня их быстрый рост застал врасплох.

– Меня тоже, – сказал Дэвид, и Мэрилин взглянула на него.

Вот какое может быть научное объяснение этому основному феномену жизни с Мэрилин? За период супружества у них выработался (и обогащался с каждым годом) особый тайный язык. Дэвид произнес: «Меня тоже», а значило это: «Я согласен, родная, давай четвертого заведем». И Мэрилин все поняла, лишь уточнила:

– Уверен?

– Уверен. Попытка не пытка.

Теперь, в постели, подле жены, Дэвид положил ладонь ей на живот, прикрывая девятинедельное их дитя. Попытка удалась. Все три предыдущие беременности Мэрилин были как тяжкое бремя. Четвертую Дэвид встретил с небывалой уверенностью в завтрашнем дне. Волноваться не о чем. У них большой дом. У него практика семейного доктора: все клиенты – обитатели пригорода, никаких ночных дежурств и доход, адекватный физическим и умственным затратам. Морщинки Мэрилин, вызванные вечными тревогами, разглаживаются; отчасти потому, что она начала набирать естественный вес, но не только. Правда, раньше ее не тошнило по утрам. Ну да зато они взрослые на сто процентов и достигли той жизненной вехи, когда человек может принимать подобные решения. Малышка продлит молодость родителей и сплотит старших сестер-подростков. Грейс. Мама гордилась бы Дэвидом, отцом дочерей, кормильцем, главой семьи. Для него воспоминания о матери и больничные запахи неразрывны. При слове «мама» в нос шибает лимонным чистящим средством, миазмами человеческих отправлений, вонью тел, разлагающихся заживо. У его детей в памяти останется куда больше. Будь мама жива, она бы очень, очень радовалась.

– Боже! – Мэрилин словно тоже ощутила запахи, столь памятные Дэвиду. Вся напряглась, вскочила с кровати и, зажимая рот ладонью, бросилась в ванную.

Дэвид поспешил следом, сел на корточки, сгреб пшеничные волосы Мэрилин и держал их, пока жену выворачивало в унитаз.

Радость самую чуточку померкла через неделю, когда Дэвид и Мэрилин открылись дочерям.

– Малыш? – переспросила Лиза. – Но как же так? Откуда?

Мэрилин стиснула Дэвиду руку. В приемной у него лежит книга, называется «Как тебя сделали», так вот в этой книге нагляднейшим образом представлено строение женских половых органов. Матка кроваво-красная, шейка матки больше похожа на разверстую пасть. Мужские половые органы зато выглядят мультяшными. Неужели следует показать эту книгу Лизе, открыть на той странице, где сперматозоиды – точь-в-точь смайлики в галстуках-бабочках – отважно устремляются в пещерную тьму?

– У папы есть такие мелкие штучки, вроде головастиков, – самым будничным тоном принялась объяснять Венди. – Они из его пениса выскользнули и заплыли маме между ног, а от этого дети как раз и получаются. Потом, когда ребенок вырастет с арбуз величиной, он обратно из живота полезет – тоже через это самое место. Кровищи будет – жуть!

– Венди! – воскликнул Дэвид.

А Мэрилин пролепетала:

– Боже, солнышко, что ты такое говоришь?

– А разве вы не староваты? – недобро прищурившись, уточнила Вайолет.

– Лиза, послушай, – зачастила Мэрилин. – Когда мама и папа любят друг друга, они…

– Солнышко, между мужчиной и женщиной происходит сексуальный контакт, в процессе которого сперма из мужского пе…

– Дэвид! – предостерегла Мэрилин. Распахнула объятия для младшенькой, и Лиза не замедлила забраться к ней на колени. – Тыковка моя, ты только представь, как это здорово! Мама и папа очень счастливы. Вот здесь, – наконец-то решилась Мэрилин – поместила ладонь на живот, в непосредственной близости от разбухшей матки, – здесь растет малыш. Когда он родится, мы устроим ему отдельную детскую, поставим колыбельку. Ты с Вайолет и Венди будешь водить его гулять, будешь нянчить его, читать ему книжки. Неужели ты не рада?

– Пока не пойму. – Лиза наморщила лобик. – Как они, эти… головастики, попадают в…

– Тебе почти сорок лет, мама, – с осуждением специалиста произнесла Вайолет.

Мэрилин еще крепче стиснула Дэвиду руку. Отчаяние сквозило в ее жесте. Дэвид беспомощно посмотрел на жену, затем окинул взглядом дочерей, оценил степень внутреннего напряжения каждой. Когда родилась Лиза, они с Мэрилин решили: такая уж у них судьба – одних девчонок воспитывать.

– На сей раз, кажется, будет мальчик, – сказал Дэвид и трижды, как было у них с женой заведено, сжал ее ладонь. После чего пихнул Лизу локтем. – А ты как думаешь, Лиза?

Осуждение Венди и Вайолет было ощутимо на физическом уровне. Дэвид кашлянул:

– Давай, дочка, поддержи меня. Обеспечь численный перевес.

Эта Джиллиан! Мэрилин с каждым днем разносило вширь, на нее давил возраст, для беременности не совсем подходящий, – а Джиллиан словно делалась живее, свежее, милее. Энергичная, она лучилась успехом, совсем как Дэвид в первые годы супружества. Мало того: в Джиллиан весьма отчетливо сквозили черты Венди, Вайолет и Лизы. Входя в гинекологический кабинет, Мэрилин чувствовала себя матерью или учительницей Джиллиан, забрасывала ее вопросами: обжились вы в новой квартире? чем на выходных занимались? И доктор Джиллиан (всего четырьмя годами моложе своей пациентки) отвечала с охотой и подробностями. В личном плане у нее не клеится, в пригороде ей неуютно. Перечисляла рестораны в Уикер-Парк и Роско-Виллидж – априори слишком крутые для Мэрилин и Дэвида.

Может, это и странно – наблюдаться у женщины, которая вхожа в твой дом, которую непременно приглашаешь на Рождество. Просто Дэвид с того самого дня, как Джиллиан поступила работать в больницу, превозносил ее профессиональные качества. Мэрилин казалось, начни она возражать – обидит мужа, поставит под сомнение его квалификацию. Вот она и записалась к Джиллиан, хотя ее коробило от вопросов про геморрой и запоры. Джиллиан, безусловно, прекрасный гинеколог, светлая голова и все такое. Мэрилин следовало бы испытывать к ней благодарность. Но когда одна из тех, кого ты угощала рождественским ужином, регулярно делает тебе УЗИ малого таза, есть в этом что-то нервирующее.

Как-то Дэвиду пришлось пропустить плановый осмотр Мэрилин. В тот день Джиллиан влетела в кабинет со словами:

– Наш доктор-супергерой срочно вызван в отделение неотложной помощи.

Это была правда: с одним из его пациентов случился инфаркт. Дэвид сам позвонил Мэрилин. Ее другое кольнуло – что Джиллиан тоже знает.

А потом… Боже, что потом случилось! Без мужа и наедине с посторонней женщиной Мэрилин потеряла контроль над собой. Джиллиан ощупывала ее живот, хмурилась, прислушивалась к прерывистому биению детского сердечка – и Мэрилин не выдержала, расплакалась. Сама от себя такого не ожидала. До сих пор не понимала, что несчастна, а тут вдруг поняла.

У Джиллиан в лице ни один мускул не дрогнул. Она протянула Мэрилин пачку салфеток, обдернула на ее животе платье и придвинула свой стул к смотровой кушетке.

– Хотите об этом поговорить? Если нет – я не настаиваю. Сделайте несколько глубоких вдохов-выдохов.

Наверно, все дело в отсутствии Дэвида – так подумалось Мэрилин. Ну да зато она имеет право открыться перед Джиллиан. Одновременно с этой уверенностью в груди отозвалось гулкое одиночество – заголенная Мэрилин распялена в медицинском кабинете, и никакой ей моральной поддержки. И даже соображение, что муж находится на расстоянии мили, что он присутствовал бы, если бы мог, не уравновесило.

– Извините, – пролепетала Мэрилин. Попытка заговорить только вызвала ряд новых всхлипов.

– Вдох через нос. Выдох через рот. Все в порядке. Поплачьте, если вам это необходимо.

Несколько раз Мэрилин послушно вдохнула и выдохнула. Действительно стало легче.

– Ужас как неловко. Не знаю, что на меня нашло.

Вот может мать троих детей чувствовать вселенское одиночество? Очень даже может, притом часто. Что до беременности, это состояние изматывает физически и отстраняет от близких. Вечная усталость выключает Мэрилин из жизни дочерей; именно от усталости она забывчива и рассеянна. До этого дня в гинекологическом кабинете Мэрилин не могла взять в толк, чем четвертая беременность отличается от предыдущих. А тут как осенило, отсутствие мужа на мысль навело. Раньше в любых обстоятельствах Мэрилин знала: есть Дэвид, можно прильнуть к нему, он утешит. Неважно, насколько она отдалилась от мира, – Дэвид всегда рядом. Когда Мэрилин тягостно, когда душа ноет или сердце клокочет, появляется муж, гладит по спине, обнимает, смешит. Так было, но теперь иначе. Теперь у Дэвида поздние вызовы к пациентам, каждая из дочек – на своем этапе подростковой нетерпимости, а самой Мэрилин тридцать восемь, и в последнее время она норовит лечь спать чуть ли не в половине девятого.

– Все дело в том, что я себя чувствую ужасно… старой. И Дэвид, он… Нехорошо так говорить о нем за глаза…

– Мэрилин, вы – моя пациентка. Ваши слова не покинут этих стен.

– Мне кажется, я больше не привлекаю его как женщина. И дело не в беременности – она никогда проблемой не была. Просто Дэвид – он такой… целомудренный, что ли. Короче, мы не занимались сексом с самого февраля. Раньше столь долгих перерывов не случалось.

– Видите ли, Мэрилин, вы сейчас переживаете некий переходный период. На физиологическом уровне, разумеется. Однако похоже, что еще и на уровне эмоциональном. Ваша ситуация из категории стандартных.

– Я троих родила. – Мэрилин горько усмехнулась. – Беременность никогда не смущала моего мужа.

– Но сейчас вам приходится несколько тяжелее, не так ли? У вас больше забот. И сами вы чуточку старше.

Мэрилин снова заплакала:

– Я не… в смысле, да, я старше. Гораздо старше. Только мне кажется… вдруг я сама от него закрываюсь? Как бы отталкиваю? Ощущение, будто в другом мире пребываю, как туда угодила – непонятно. И все из рук валится, и… Словом, я уже начала думать: а вдруг зря мы это?

– Вы о чем?

Мэрилин вздрогнула. Лишь теперь она осознала, что фраза произнесена ею вслух.

– Сама не понимаю, зачем говорю все это вам… Я ведь даже толком над этим не размышляла.

Тут Мэрилин лукавила. Многие факторы были замешаны: сейчас, в пятнадцать, Венди с ее прогрессирующей депрессией в разы язвительнее и удрученнее, чем была в четыре года. Лиза впала в детство, ходит за Мэрилин хвостом, трогает ременные петли на ее брюках, допытывается: откуда младенцы берутся? А Санта – он настоящий? Канючит: можно я с вами буду спать – с тобой и с папой, а то после «Зоопарка Зубили»[70] страшные сны снятся? Наконец, физическая измотанность (разве таковы были первые три беременности!). Вот почему не раз уже Мэрилин задавалась вопросом: а не лучше ли им было остановиться на числе три, тем более что и с тремя дочками знай успевай поворачиваться?

– Меня самой будто уже почти не осталось, – продолжала Мэрилин.

– Позвольте, я буду с вами откровенной.

Холодными пальцами Джиллиан коснулась ее плеча. У Дэвида руки тоже вечно холодные. Больничное начальство экономит на отоплении, батареи греют только в смотровых кабинетах.

– Мэрилин, над вашим мужем у нас посмеиваются. Он, конечно, прекрасный специалист, на голову выше остальных. Но, стоит ему упомянуть о вас, он делается как мальчишка лет пятнадцати. У него даже голос меняется, правда-правда! Однажды я слышала его телефонный разговор с вами. Каюсь – не ушла сразу, наоборот, уши навострила. Так вот, в первую минуту я даже не поняла, что это Дэвид говорит. Его любовь к вам неисчерпаема, поверьте.

– Боже! – вырвалось у Мэрилин. Ее неловкость была теперь иного рода. Сексуальную жажду на время вытеснило умиление. – Зачем вы мне это рассказываете?

Внезапно в дверь постучали. Мэрилин промокнула лицо салфеткой. Джиллиан нахмурилась, встала:

– Медсестра, должно быть. Минуточку подождите.

Но, когда она открыла дверь – сначала, из соображений приватности, на один дюйм, затем шире, – на пороге оказался не кто иной, как Дэвид. Джиллиан тепло улыбнулась:

– Смотрите, кто пришел!

Дэвид заметил слезы жены, шагнул к кушетке, опустился на корточки, ладонями накрыл колени Мэрилин:

– Что с тобой, родная? – И тревожно взглянул на Джиллиан. – Какие-то проблемы?

– Со мной ничего. – Мэрилин положила руки на его ладони. – Все хорошо. Гормоны, и только.

Она рассмеялась, пристыженная, и тотчас последовало шевеление во чреве – дитя, их невинное необдуманное решение, оказывается, уже реагирует на отцовский голос, уже выделяет его среди прочих голосов. Дэвид погладил Мэрилин по бедру:

– Малыш в порядке?

– В полнейшем, – заверила Джиллиан, ни голосом, ни мимикой не выдав Мэрилин. – Развивается как нельзя лучше.

В ежевесеннем школьном спектакле Венди участвовала вовсе не из любви к жанру мюзикла (ставили «1776»[71]), а потому, что ей нравился один парень, рабочий сцены. Венди записали в массовку, определили в первый ряд Континентального конгресса. В день премьеры она благополучно «забыла» бриджи, и смуглявый Эйдан О’Брайен прельстился-таки видом голых ее ляжек, что светили из-под длинного сюртука. Короче, все срослось бы и сложилось, не притащись на представление родители и сестры – все четверо такие разные, но в равной степени несносные. Висляга Лиза. Вайолет в дурацком жилете – вроде тех, что проводники в турпоходах носят, но только с портретом Фрэнка Ллойда Райта (потому что Вайолет у нас теперь гид-волонтер, экскурсии проводит в его усадьбе[72]). И хуже всех – мать. Уже глубоко беременная, в отцовской рубашке, которая еле сходится (стоит повернуться – между пуговок зияет голое пузо). Венди на сцене только одним была занята – отводила взгляд от пестрой своей семейки. Мать раздулась в кресле. Долговязая Лиза взгромоздилась-таки отцу на колени – а ведь ей скоро десять. Венди думала, вот закончится мюзикл – внимание переключат на нее. Как бы не так. Других родителей интересовали исключительно ее мать и будущий малыш. У матери в руках внезапно возник здоровенный букет лилий, она неуклюже шагнула к Венди, протянула ей цветы и чмокнула в темечко.

– Мы очень гордимся тобой, Венздей, – произнесла она, но реально красивый этот жест был загублен. Во-первых, при наклоне матери опять обнажился ее живот, во-вторых, Эйдан О’Брайен определенно расслышал дурацкое домашнее прозвище Венди.

После представления, уже в ресторане, мать гримасничала, корчилась и тискала живот, будто мяч для кикбола. Отец встревожился:

– Милая, ты в порядке?

А ведь наконец-то говорили о Венди. О том, какой удачный у нее макияж, как выверены были ее движения во время танца; вообще до чего это здорово, что Венди сыграла в мюзикле. Ясно, такое продолжаться не могло.

– В порядке, – ответила мать, впрочем без особой уверенности. Затем она бросила на отца особый взгляд – чуть закатила глаза, полуулыбнулась. – Венди, я что-то не расслышала имя девушки, которая играла Томаса Джефферсона[73].

– Саммер Фрэнк, – повторила Венди. – Потаскуха она.

И Венди пустилась говорить об однокласснице, нарочито в ответ на отцовские неодобрительные прищелкивания языком употребляя слова вроде «страхолюдина» и «кретинка». Но тут мать издала тихий стон и поспешно кивнула – будто по-прежнему слушает.

– Боже, мама, что с тобой?

Теперь все смотрели на мать с тревогой, особенно Лиза; у той уже и личико скривилось, вот-вот заплачет. Мать это заметила (а сидела она рядом с Лизой, потому что такой у Лизы бзик – непременно занять место возле матери или отца), – заметила, короче, и обняла Лизу. И пояснила виноватым тоном:

– Это тренировочные схватки.

А потом поцеловала Лизу в макушку.

– Ты уверена? – спросил отец.

– Абсолютно уверена.

– Что это такое? Почему тренировочные? – едва не всхлипнула Лиза.

Мать пустилась объяснять. Персонально для Лизы физиологические подробности были смягчены, но и без них вышло мерзко. Термины вроде «шейка и мышцы матки», целый список странных, интимных вещей, которыми занято материнское тело, в то время как семья, типа, чествует дебютантку Венди. Наконец мать улыбнулась ей:

– Тренировочные схватки у меня были почти за два месяца до того, как ты родилась. Со мной все хорошо. Все отлично. Продолжай, Венди, рассказывай об этой противной Саммер Фрэнк.

К тому времени как принесли заказ, у Венди аппетит улетучился от мыслей о схватках, мячах и собственной незначительности – до чего легко мать ее задвинула. Венди не отличалась ни высоким ростом, ни массивностью телосложения, но в семье была самой крупной, во всяком случае пока мать не разнесло. При рождении – от этой информации кровь стынет в жилах – Венди весила без малого десять фунтов, чуть не угробила Мэрилин, в которой и в худшие-то дни едва ли было больше ста пятнадцати фунтов[74]. Иными словами, гигантский младенец-мутант, исчадие ада, послан специально, чтобы взорвать изнутри хрупкую эльфийку. Да, такова тайна появления Венди на свет. Ревниво косилась она на Лизу: тонюсенькая, легкая как птичка, а вон – три кубика масла по хлебу размазала и в рот затолкала. Вайолет, подражая матери, заказала салат, демонстрирует взрослое благоразумие. Та еще ломака, не лучше Саммер Фрэнк. Сама Венди выбрала пенне алла водка[75] – по принципу «ей теперь можно», вот и гоняет оранжевую массу по тарелке – от одного края к другому. Кусок в горло не лезет, перед глазами родители, отец оседлал мать, оба голые. Или мать тужится на больничной кушетке. Или вот еще: салат, ею поглощаемый, трансформируется в неприглядную массу, проникает в кровеносные сосуды, чтобы напитать ребенка во чреве. Венди затошнило. Отец, высокий, худощавый, первым смолотил кавателли[76]. Венди поспешила плюхнуть ему на тарелку часть своих пенне алла водка.

Он улыбнулся, отнюдь не отказываясь:

– Что, пожадничала, дочка?

Венди выдавила смешок. Почувствовала: мать сверлит ее взглядом. Ну и пусть. Тот ужин стал первой трапезой, которой Венди избегла полностью и без проблем.

День матери[77] и день рождения Грейс разделяла всего неделя. В то праздничное утро Мэрилин разбудило прикосновение губ Дэвида – сначала к плечу, затем к ключице. Мэрилин отвыкла просыпаться от причин романтического характера, с минуту не понимала, что муж ее целует. Она чуть вздрогнула, Дэвид занялся ее шеей. Мэрилин уже начала тихонько постанывать, но внезапно вспомнила о своих теперешних габаритах. И о том, что в последний раз они занимались сексом, еще когда снег лежал.

– Милый, что ты делаешь?

Без посторонней помощи Мэрилин не могла повернуться к мужу лицом, поэтому просто хлопнулась навзничь. Дэвид, опираясь на локоть, нависал над ней – взъерошенный со сна, будто специально разлохматился, чтобы выглядеть посмешнее. Мэрилин невольно улыбнулась.

– А как ты думаешь? – вопросом на вопрос ответил Дэвид и рассмеялся.

Тут-то до Мэрилин и дошло: она забыла, каково это, когда муж тебя желает. Глаза наполнились слезами. Ребенок шевельнулся, лягнул под ребро. Простыня была влажной от пота. Конечно, все млекопитающие потеют, свойство у них такое, но разве совместимы несвежее постельное белье и любовный настрой? Мэрилин закрылась подушкой.

– Господи!

– Родная! – Дэвид подался к ней, погладил по щеке, поцеловал в лоб. – Что с тобой?

– Ты только посмотри на меня! – Получилось отрывисто. Мэрилин выдавливала слова, будто трубка на кондитерской фабрике, которая по одному выплевывает цилиндрики маршмеллоу.

– Я и смотрю, – со всей серьезностью произнес Дэвид, поглаживая ее бок.

– Стоп. – Мэрилин отняла подушку от лица. Они оба рассмеялись. – Что это с нами происходит? Когда мы успели стать чужими друг другу? Наверно, все дело во мне. Дэвид, я и правда… выпадаю?

Под его ладонью вновь взбрыкнуло дитя. Их взгляды встретились. Дэвид улыбнулся:

– Сейчас не то, что в прежние времена, милая. Знаю, мы не можем… – Он покраснел.

Не можем? Раньше прекрасно могли. В предыдущие беременности ни у нее, ни у Дэвида и мыслей таких не мелькало. Более того, именно потворство похоти на поздних сроках вызвало схватки и облегчило появление на свет всех трех девочек.

– Я тут прочел… случайно… Короче, я бы хотел… обслужить тебя.

– Обслужить? – Слово ужаснуло Мэрилин. Волна эмоций улеглась, остались чисто физиологические ощущения – к примеру, сырость на щеках, быстро высыхающая от сквознячка. – Как машину в автосервисе, что ли?

– Нет. По-другому, – сказал Дэвид. – Раздвинь ноги.

Прозвучало как прелюдия к гинекологическому осмотру. Мэрилин, оставаясь в прежней позе – на боку, ноги плотно сжаты, – уставилась на Дэвида. Он поцеловал ее и вдруг скользнул к изножью кровати. Ладонь легла на колено, Дэвид мягко надавил:

– Не стесняйся. Позволь мне ублажить тебя.

– Дэвид, что ты делаешь?

– Тсс!

Все еще скованная, Мэрилин повернулась на спину. Дэвид завозился с ее трусами, и она вдруг словно увидела сей предмет во всей его бежевой асексуальности. Следующая мысль была о капельках мочи, выделяемых ее телом при каждом чихе и резком повороте (этих чихов и поворотов со вчерашнего вечера было в избытке) и впитываемых ластовицей.

– Может, еще одну подушку дать? – спросил Дэвид.

Мэрилин отрицательно покачала головой. Обошлась без слов – пусть продолжает начатое.

– Окей. Постарайся расслабиться.

Дэвид снова взялся за ее колени, раздвинул их нежно, поцеловал бедра с внутренней стороны – сначала одно, потом другое. У Мэрилин дух занялся.

– Я знаю, что ты меня любишь, – начала она. – У нас обязательно снова будет секс – может, когда наш последышек в колледж поступит. Тебе не обязательно доказывать свою любовь таким способом… лезть лицом… туда…

Внезапно она замолчала, потому что Дэвид и впрямь нырнул лицом за полусферу ее живота. Язык, по-кошачьи шершавый, теплый, уже был меж ее ног, делал первые пробные мазки.

– О! – выдохнула Мэрилин.

Вспомнился Дин МакГиллис – вот стыд-то! Они двое на пляже Ок-Стрит-Бич, валуны как прикрытие, песчинки текут, будоражат. Ее жизнь до встречи с Дэвидом. Кровь прихлынула к щекам. Мэрилин перенесла вес тела на локти:

– Милый!

Ласки прекратились, лицо Дэвида всплыло, как луна, над ее животом.

– Все в порядке?

– Да.

Вторая волна густого румянца, кивок и «Да» на выдохе. И окончательное обмякание на подушке.

– Спасибо.

Дэвид расплылся в улыбке:

– Не надо меня благодарить, малыш!

– Надо, – томно возразила Мэрилин.

Почему они раньше этого не делали? Нет, она-то ублажала мужа ртом. Поначалу регулярно, а когда дети родились – от случая к случаю. Подавляла рвотный рефлекс, вдохновлялась только соображением, что доставляет Дэвиду огромное удовольствие. Но как случилось, что вот это вот действие не вошло в их арсенал любовных утех? Мэрилин с неожиданной легкостью отогнала досаду. Потому что внизу живота затрепетало, задрожало – это Дэвид своим целомудренным и нежным языком проник в заповедную зону, которую Мэрилин не открывала ему несколько долгих месяцев. Может, его это и устраивало. Мэрилин приподнялась, чтобы погладить Дэвида по затылку.

Оргазм был не похож на прежние. Одновременно и поверхностный, и бурный, он сопровождался резким движением малыша – не будь Мэрилин столь потрясена, устыдилась бы. Она снова закрылась подушкой – чтобы заглушить блаженные стоны.

– Тебе понравилось? – спросил Дэвид, продолжая ласкать ее рукой.

В промежутке между двумя прерывистыми вдохами Мэрилин кивнула.

Лицо у Дэвида было все в слизи. Мэрилин сделалось неловко, но только на секунду. Потому что взгляд мужа не оставлял места сомнениям. Дэвид любит ее – потную слониху. И ему приятны выделения ее тела – вот же, он ни капли не смущен, не делает попыток утереться.

– Ложись рядом, – сказала Мэрилин. Дэвид послушался, и она губами стерла слизь с его губ. – Сокровище ты мое.

Он бережно отвел с ее лица прядь волос, заложил за ухо:

– Лучше, чем традиционный способ.

– Велики шансы, что ко Дню отца[78] я несколько сдуюсь.

– Жду с нетерпением.

– Ты ведь в курсе, что я тебя безумно люблю?

Дэвид снова стал целовать ее – горловую ямку, груди, живот. Бедра с внутренней стороны. Целовал и приговаривал, будто ребенка утешая:

– Ах ты, моя маленькая! Девочка ты моя!

Вздумал повторить, и Мэрилин ему позволила. Запустила пальцы в его волосы. Сколько в нем нежности, в Дэвиде; сколько любви к ней! Милый, милый ее мальчик!

Сцена была в разгаре – Дэвид лежит на животе, ноги Мэрилин согнуты в коленях, – когда до обоих донеслось из-за двери сдавленное девчачье хихиканье. Мэрилин инстинктивно шлепнула ляжками, колени сомкнулись. Дэвид успел отпрянуть. Когда девочки отворили дверь, Мэрилин, багровая как свекла, тянула на себя душное одеяло, а Дэвид стоял в десяти футах от кровати, весьма неубедительно изображая безразличие к жене.

– Мы не помешали? – смутилась Вайолет, но ее вопрос потонул в Лизином «Поздравляем с Днем матери».

Нет, девочки не преподнесли ей блюдо традиционных разнокалиберных оладий. Вайолет держала тарелку с тостом, Венди и Лиза соответственно коробку «Криспикс»[79] и букет тюльпанов из их же сада.

– Ну что за прелесть! – Стараясь не рассмеяться, Мэрилин взглянула на Дэвида. – Давайте сюда, дорогие мои.

– Я приготовлю кофе, – сказал Дэвид и, погладив Мэрилин по колену, шагнул к двери.

– Ну что же вы? Идите ко мне! – повторила Мэрилин.

Господи, куда Дэвид подевал ее трусы? Догадался сунуть под матрац или они где-нибудь на виду валяются? Лиза ринулась к ней первая, примостилась под боком. Вайолет подошла опасливо, чмокнула в щеку, поставила тарелку с тостом на прикроватный столик.

– Какие вы молодцы, девочки мои. – Мэрилин подвинулась, освобождая местечко для Вайолет.

В дверном проеме оставалась только Венди. Захватила горсть хрустящих плиточек и выпускала их сквозь пальцы обратно в коробку строго по одной.

– Венздей, порадуй меня. Хочу обнять вас всех троих разом. Ага, в этой самой постели.

Венди натянуто улыбнулась.

– Ну иди же к нам. Утешь свою малахольную толстую мать.

Венди переступила порог, приблизилась, скромненько села в ногах Мэрилин.

– Это вам папа помогал, девочки?

– Нет, мы сами придумали, – ответила Вайолет.

Лиза обняла материнский живот. Тюльпаны были забыты, брошены со свежей грязью на стеблях на Дэвидову половину кровати.

– Ой! Он меня лягнул! – вдруг пискнула Лиза.

Через мгновение уже две пары ладошек гладили Мэрилин по животу, ища и жаждая новых кульбитов. Венди присоединилась последней. Девочки шептались, прислушивались, хихикали. Мэрилин легла на подушку, удовлетворенная, только на сей раз в другом смысле. Так порой случается – семья удивляет нежностью и нормальностью. Подобные моменты редки, но именно ради них Мэрилин и носит четвертое дитя. Именно этим моментам она и Дэвид обязаны прочностью своего брака – скоро у них семнадцатая годовщина. Именно в такие моменты не помнишь, сколь несносны бывают твои дочери, ибо в их несносности случаются просветы, и тогда они, все три, – источник настоящего, неведомого прежде счастья. Правда, счастье быстро улетучивается, а семья – остается. Но ради этой дивной мимолетности семью и создаешь. Стокгольмский синдром[80], честное слово. Отдача смехотворная, а хлопот не оберешься. И однако, Мэрилин снова на это пошла.

Она чуть изменила позу, не стряхивая с живота шести обожаемых ладошек. Сомкнула поплотнее ноги. Удивительно, насколько разным бывает блаженство. Потянулась погладить Венди по голове – что Венди позволила, отчего сердце Мэрилин переполнилось радостью. Поистине, ради таких моментов стоит вынашивать, рожать и нянчить.

– Боже! – донеслось от двери.

Дэвид.

– На полторы минуты их оставил – и что вижу!

Кажется, Дэвид за всю свою врачебную практику не видел столько крови разом. Состояние Мэрилин ухудшилось резко, и Дэвида буквально оттерли от кровати. Безымянная девочка, наскоро вымытая, получившая твердую десятку по шкале Апгар[81], была вручена ему, и он забился с нею в дальний угол и стал вспоминать все, что из университетского курса было ему известно о приращении плаценты. Термин употребила Джиллиан, только не Дэвиду его бросила, а другому врачу. Теперь она выкрикивала распоряжения, к восприятию и тем паче к исполнению которых Дэвид не мог себя принудить. На локте лежало спеленатое дитя, но видел Дэвид только жену – опустошенное, окровавленное тело. Он таращился словно под гипнозом, пока Джиллиан этого не заметила, не прекратила своих манипуляций и, удерживая алые от крови руки на промежности Мэрилин, из которой текла блестящая темная слизь, не заявила:

– Жить будет. Лучше, папочка, с дочкой пообщайтесь.

«Опять дочка», – смутно подумалось Дэвиду. Но поделиться разочарованием было не с кем. Рядом возникла медсестра Кэтлин – женщина на редкость здравомыслящая, вдобавок известная мистической интуицией. Положила ладонь на спину Дэвида, мягко подтолкнула его к дверям:

– Ступайте-ка отсюда, доктор Соренсон.

Схватки у Мэрилин начались в три часа утра. Дэвид влез в джинсы и футболку с символикой «Чикаго Кабс»; так в ней и бродил – небритый, глаза страшные. Он знал кое-кого из медсестер, что вот уже двенадцать с лишним часов боролись за жизнь Мэрилин, сам же был для них нынче не «доктор Соренсон», а без пяти минут отец. Они им восхищались. Ну как же – с ходу взял и сочинил для жены историю, скомпоновал обрывки знаний о короле Артуре (на самом деле – школьная программа, выпускной класс). И не дрогнул, когда измученная жена оборвала его, прошипев в промежутке между волнами боли:

– К черту рыцарей! К черту Средние века! Не смей произносить слово «патриархальный»! И не вздумай больше ко мне прикасаться!

Дэвид ощущал себя школяром-недоучкой и дивился, что эти женщины – куда более умелые, чем он, нутром чующие, на какие темы говорить с роженицей, – вообще обращаются к нему с уважительным «доктор».

– Просто Дэвид, – бросил он. Вышло резко.

Кэтлин похлопала его по плечу:

– Выше нос, Дэвид. Она в надежных руках. А вы посмотрите-ка лучше, кто у нас тут такой маленький, такой хорошенький.

Лишь тогда Дэвид наконец-то обратил взгляд на дочь.

– Уже решили, как назовете? – продолжала Кэтлин, увлекая Дэвида в палату, где рожала Мэрилин, откуда ее увезли столь поспешно, что Дэвид не успел подержать ее руку в своих – только дотронулся.

Зачем его сюда тащат? В этих стенах еще бьется эхо истошных воплей его жены. Эти стены видели Мэрилин распластанной, агонизирующей, низведенной до животного. Кэтлин почти толкнула его на стул (на этом самом стуле Дэвид провел, с короткими перерывами, последние двенадцать часов). Самой койки уже не было. Снабженная колесиками, она вместе с Мэрилин отправилась в операционную.

– Кристофером, – распробовав иронию, криво усмехнулся Дэвид.

Кэтлин с улыбкой подала ему стакан воды:

– Ох и досталось вам сегодня!

Дэвид поднял глаза. Лицевые мышцы чуть расслабились, но к чему это – к улыбке или к слезам, – он не знал.

– То есть девичьего имени в запасе у вас нету?

– Грейс, – сказал Дэвид. Вгляделся в младенческое личико – пунцовое, сморщенное, мокренькое. Потрогал завиток волос на темечке – темные, как у Вайолет, как у него самого.

Девочка вздрогнула, но не захныкала. Она вообще успокоилась сразу, едва перерезали пуповину.

«Попытка не пытка». Вот чем обернулся минутный Дэвидов импульс. Теперь ему светит в одиночку растить четырех дочерей. Мэрилин – вскрытая заживо, окровавленная – даже не смогла взглянуть на чудесное их дитя. Последнее, что слышал Дэвид от жены (стоящей на четвереньках, содрогающейся в спазмах), – «Ублюдок, твою мать». Он тихо заплакал. На плечо легла теплая ладонь медсестры Кэтлин.

– Красивое имя. – Уже в дверях Кэтлин добавила скороговоркой: – Буду молиться за Мэрилин.

Дэвид перевел глаза на дочь. Почудилось, что она перехватила взгляд, – даром что новорожденные, как известно, этого не могут. И Дэвид сам начал молиться. Сначала как бы вполсилы – зловещему католическому Богу своего детства, затем – кому-то, чему-то надмирному: «Пожалуйста, пусть она выживет. Пожалуйста, кто бы Ты ни был! Без нее я ничто. Без нее я пропал».

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – как заведенный вслух повторял Дэвид, обращаясь неизвестно к кому – возможно, к дочери. За что его девочке бремя такой ответственности?

Больше всех на свете Грейс нужна мама – та, что всего несколько часов назад, в перерывах между схватками, шутила насчет своего везения: мол, самка голого землекопа рожает сразу две дюжины детенышей, а Мэрилин в этом смысле куда легче.

– Пожалуйста, – прошептал Дэвид, но маленькая Грейс успела заснуть.

– Вы вроде говорили, мальчик будет, – неприязненно протянула Венди, со скептическим видом косясь на сверток в отцовских руках.

Лиза буравила взглядом доску для заметок. «Мама: Мэрилин» было на ней написано нетвердым почерком. Над «i» в «Мэрилин» вместо точки красовалось сердечко. «Цель: здоровенький малыш». Дедушка сидел с ними до утра, а теперь вот привез в больницу. И хотя за рулем он прикидывался, будто все в порядке, и даже пытался их троих развеселить своим лихачеством – сворачивал в переулки, где мог гнать и вилять, – Венди чуяла: все на самом деле плохо. Иначе почему на первой их встрече с сестренкой отсутствует мама? И почему папа прячет глаза?

– Что такое дилатация? – спросила Лиза.

– Мы действительно думали, что родится мальчик, – заговорил папа. – Но ошиблись. – И, обращаясь к Лизе, добавил: – Вот у мамы и спросишь попозже.

Венди чуть расслабилась. Надоедать вопросами Лиза может только живой маме, а никак не мертвой.

Прошлой ночью мама пришла попрощаться. Разбудила Венди, присев к ней на кровать:

– Солнышко, проснись. Всего на минутку.

Голос звучал нежнее обычного, но все равно – Венди словно в школу будили. Может, такое впечатление сложилось, потому что за окном был мрак. Венди закрылась подушкой.

– Венди!

– Ну мам! – Она старалась подпустить недовольство, хотя на самом деле сердце екало. Родители сейчас уедут, вот кошмар. В пятнадцать лет в таком даже себе не признаешься, но факт оставался фактом: Венди хотела, чтобы родители были с ней. Чтобы ничего не менялось в семье.

– Милая, я включу свет? На секундочку. Ты не против?

Раздался щелчок выключателя, и подподушечная темнота получила мутную световую каемку. В глазах у Венди защипало.

– Господи боже мой!

– Солнышко, – продолжала мама. – Малыш, похоже, готов влиться в наши ряды. Мы с папой едем в больницу.

Никакой реакции со стороны Венди.

– Дедушка приехал. Он сейчас внизу. Утром тебя с девочками в школу отвезет. Хорошо?

– Супер. А теперь можно я уже буду спать?

– Разве ты не пожелаешь мне удачи?

Голос изменился. Венди метнула на мать быстрый взгляд. Увиденное испугало ее, и дело было не в вымученной улыбке и не в припухлости век.

– Удачи тебе. Свет выключи, окей?

Мать будто сдулась:

– Я… да, конечно, выключу. Мы уезжаем. Скоро позвоним. Я тебя люблю.

Венди не сказала «Я тоже тебя люблю». Одеяло повыше натянула, на другой бок повернулась, уткнулась в матрац. Не сказала – и вот мать неизвестно где, а отец на себя не похож – взъерошенный, пустоглазый, как Битлджус[82], глядит на дитя и, кажется, не понимает, кто перед ним.

– А похожа на мальчишку, – с гадливостью бросила Венди.

– Ничего подобного. – Вайолет подалась к сестренке. – Она на маму похожа.

– По-моему, – зачастил папа, – в ней есть понемножку от всех нас.

Лиза шагнула к нему:

– Как это?

– А вот так. – Папа уселся на стул, поправил одеяльце возле младенческой шейки. – Носик у нее мамин. Ручки маленькие, как у тебя, Вайолет. Ротик как у Венди. А ножки – Лизины, длинные. Вот распеленаем ее – тогда и увидите.

Потом отец сказал, что мама отдыхает, а в палату к ней нельзя – чтобы микробов не занести. И добавил:

– Ваша сестренка, девочки, вот-вот обидится – почему никто из вас на руки ее не берет? У нее даже может развиться комплекс – а вы как думали?

– Дай ее мне, – оживилась Лиза.

Вайолет сразу закудахтала:

– Головку ей поддерживай!

Еще и голос понизила, чтобы по младенческим ушам не резал. Сразу захотелось закатить ей пощечину. В последние недели мама учила их, всех троих, правилам обращения с младенцами. Только Венди все пропускала мимо ушей.

– Головку ей поддерживай! – просюсюкала она теперь.

– Папа! – взвилась Вайолет. – Венди дразнится! Скажи ей, что нельзя быть такой…

– Девочки, – безучастно начал папа. – Прошу вас.

– Смотри не урони ее, – процедила Венди. Шагнула к окну – собиралась устроиться на подоконнике – и как бы случайно задела Вайолет острым локтем.

Папа поднялся и вручил малышку Лизе. Вайолет придвинулась ближе.

– Ты, папа, говорил, у нее от всех нас понемножку. А что ей от тебя досталось?

Папа побледнел. Казалось, ему дурно. На памяти Венди, отца ни разу не рвало.

– Папа, тебе нездоровится? – забеспокоилась Вайолет.

Он слабо улыбнулся:

– Вовсе нет. Я в порядке. Просто мне надо отлить.

Венди сморщила нос:

– Фу, папа, как грубо!

Отец заставил себя рассмеяться. Шагнул к туалетной двери:

– С малышки глаз не спускайте. Если ее похитят, мама нас всех поубивает.

Он исчез в туалете. Включил воду, но шум не вполне заглушал другие звуки. Нет, отца определенно не тошнило. Венди уловила странное горловое бульканье, и не сразу до нее дошло, что это – рыдания.

– К маме хочу, – заявила Лиза, по-прежнему удерживая сестренку в полном соответствии с инструкцией по уходу за младенцами.

– Заткнись! – рявкнула Венди.

Из-за туалетной двери послышался долгий вдох, сопровождаемый всхлипом, – и волоски на предплечьях Венди поднялись, зашевелились.

– Не так уж много у меня микробов, – продолжала Лиза.

– Кому говорю – заткнись!

Венди свою мать с трудом выносит, что правда, то правда; но пусть она лучше живет. Пусть вчерашний разговор не будет их последним разговором. Венди мысленно перебирала все гадости, которыми потчевала мать в нынешнем году. И в минувшие три года. Все случаи, когда своим поведением вызывала недоуменный взгляд матери – будто ее, Венди, только что с Плутона на Землю забросили. И хоть бы она по крайней мере нынче ночью сказала: «Я тоже тебя люблю», так нет же.

Отец вышел, вытирая лицо сырым комом бумажных полотенец. Произнес глухо:

– Девочки, нам нужно поговорить. О маме.