– Только не подумай, Джона, – тут ничего личного.

Они стояли в пробке. Венди прятала глаза. Цветастая бабская сумка – определенно Лэтроп-хаусу ее пожертвовал какой-то садист – давила Джоне на колени. Он отвернулся к окну, но боковым зрением заметил: Венди на него косится. Да Джоне плевать. В конце концов, Венди ему ничего не должна.

– Так всем будет удобнее, – выдала Венди и вдруг добавила: – Прости меня, Джона.

Голос у нее и впрямь был виноватый, но Джона только молча прижался лбом к стеклу. Потому что всю жизнь он только и делает, что объясняет: валяйте, гадьте мне и дальше, с меня как с гуся вода.

Исподтишка наблюдая, как осваивается в доме мальчик, которого она пока не могла назвать внуком, как опасливо ставит ногу (сначала пальцы, затем всю ступню) на паркетные доски и слегка при этом сопит, Мэрилин вспоминала первые дни Лумиса, взятого из собачьего приюта. Лумис тоже поначалу был пуглив, тоже принюхивался к ней и Дэвиду, когда думал, что они на него не смотрят.

– Вот так и живем. – Мэрилин повела руками по сторонам и сразу вспыхнула. Думала, шутливо получится – находилась-то в кухне, где порядок был сомнительный. Привыкла к пространству, в меру захламленному, к каждой из вещей. Не сообразила, что дом, где больше не толкутся четыре девчонки разом, покажется Джоне громадным. Что он и есть громадный. – Здорово, что здесь снова поселится подросток, – добавила Мэрилин.

Она не лукавила, даром что в те времена, когда от подростков в доме было не продохнуть, придерживалась прямо противоположного мнения.

– Есть хочешь? Что тебе приготовить? Сэндвич или, может…

В замешательстве Мэрилин остановилась перед открытым холодильником. Насчет кулинарных предпочтений дочерей она хорошо помнила; впрочем, ее сведения устарели, учитывая, что с возрастом вкусы меняются, нёбо как бы дозревает. Лиза, например, девочкой любила клубничное варенье, а винограда и в рот не брала. Вайолет с удовольствием ела арахис, но не арахисовую пасту. Венди во весь свой «темный период» не притрагивалась к продуктам и блюдам белого цвета. Грейс обожала сэндвичи с сыром, жаренным на гриле, – каждый сэндвич нужно было порезать на четыре части, причем вертикально. А чем питаются мальчики-подростки?

– Спасибо, пока не хочу, – сказал Джона.

– Проголодаешься – не стесняйся. Что в холодильнике приглянется, то и бери. А в кладовке у нас полно снеков.

На самом деле снеки водились в кладовке, только пока девочки жили с родителями. Теперь она забита игрушками и одежками Лумиса и его же погрызушками – мясными продуктами, потрохами и бараньими ножками, высушенными сублимационным методом (за ними ездят на первоклассный «собачий рынок» в центре Ок-Парка, немалые деньги платят). Попозже надо будет отправить Дэвида в супермаркет.

Тем вечером во время ужина все трое были настороже. Нервно улыбались друг другу над салатом. Лумис, посаженный в детский манеж, глядел с порога тоскливо – за что, мол, меня от семьи отлучили? Но как было не отлучить? Иначе он бы Джону спугнул, а Мэрилин хотела, чтобы мальчик доел все до конца. Нет, недокормышем он не выглядит, правда бледный, как поганка… Что виной – несбалансированное питание или дефицит движения и свежего воздуха, этот бич современных подростков, – Мэрилин пока не разобралась.

– У меня в детстве тоже не было собаки, – начал Дэвид. – Привыкнешь. Удивительно, до чего сильно к ним привязываешься, к этим четвероногим.

Джона выдавил улыбку, покосился на Лумиса.

Джону они разместили в бывшей Лизиной комнате. Позже Мэрилин зашла проверить, как он там. Замялась в дверях. Поймала себя на импульсе подоткнуть мальчику одеяло, даром что он не в постели лежал, а на стуле вертелся, да и вообще для подобных проявлений заботы был великоват.

– Приятных сновидений, – пожелала Мэрилин. – В шкафу есть еще одеяла, если замерзнешь. Разбудить тебя к школе?

– У меня в телефоне будильник.

– А когда ты обычно встаешь? Мне нужно знать на всякий случай.

– Какой, например?

– На случай, если будильник не сработает. Или если ты его не услышишь.

В мальчишечьем его лице Мэрилин вдруг привиделось насмешливое раздражение. Точно так же девочки реагировали на ее усилия составить для них идеальный утренний распорядок.

– Мам, у нас что – полет в космос намечается? – съязвила однажды Вайолет.

А Дэвид потом, когда они с Мэрилин остались наедине, заметил мягко:

– Родная, в этом аспекте ты самую малость зануда.

– В полвосьмого, – ответил Джона.

– А режим «дремать» ты включаешь? В смысле, какой крайний срок, чтобы ты уже гарантированно был на ногах?

– Я сразу встаю. Без всяких «дремать».

Снова эта чуть ироничная улыбка.

– Значит, в полвосьмого зайду.

– Спасибо. Но я поставлю будильник.

– Да. Конечно. Дэвид может подбросить тебя в школу.

– Я лучше пешком, спасибо.

– Ну это ты поутру решишь.

Мэрилин огляделась. Они отвели Джоне вторую по величине спальню (самая большая была у них с Дэвидом). Здесь по-прежнему витал Лизин дух. На стенах остались наиболее приличные постеры Smashing Pumpkins, наличествовал антикварный туалетный столик, который Лиза в приступе подросткового бунтарства покрасила ядовито-зеленой краской.

– Обживайся тут, Джона. Если что-нибудь захочешь поменять или докупить – письменный стол или кресло, – только скажи.

– Спасибо, мне все нравится.

– Кстати, не надо благодарить. Квоту спасибок ты уже исчерпал.

– Что? Я только…

Мэрилин улыбнулась и вдруг порывистым, но в то же время просчитанным движением склонилась и поцеловала Джону в лоб. Пахло от мальчика как от куска залежалого мыла – воском.

– Знаешь, Джона, в этой семье меня как юмористку не воспринимают. А ведь, по личным моим наблюдениям, я куда остроумнее, чем все остальные, вместе взятые.

Между бабушкой и дедом происходило нечто. Не то чтобы Джона шпионил; он просто пошел на кухню за перекусом. Насчет этого в доме порядок. Ешь – не хочу, как говорится. Да все вкусное, Ханна такого не покупала. У Мэрилин же водятся и батончики-мюсли с шоколадной крошкой, и свежие ананасы в вакуумной упаковке, в собственном соку, и крендельки, да не безглютеновые, а какие надо. И широко представлен бренд «Крошка Дэбби»: двойное овсяное печенье с кремовой прослойкой, вафли в шоколаде, с арахисовой пастой… Главное, Джоне разрешено перекусывать в любое время чем пожелает. Правда, Мэрилин, если застает его на кухне, сразу предлагает приготовить что-нибудь более сытное и полезное. Джона не отказывается – не может. По двум причинам: во-первых, неловко говорить «нет», во-вторых, сэндвичи у Мэрилин – супер. Как-то по-особенному она яблоки нарезает – треугольничками, они тогда вкуснее кажутся, а в чем тут фишка – непонятно. Короче, Джона пошел за кунжутными палочками и банкой минералки, а застал Дэвида и Мэрилин возле кухонной раковины. Говорили они вроде о самых обычных вещах. Дэвид выдал, в частности:

– Похоже на сорняки, но я подумал: вдруг что ценное? И не стал выдирать.

Однако Мэрилин прижималась к раковине спиной, а Дэвид прижимался к Мэрилин, прямо-таки терся об нее. Чтобы Ханна с Терренсом были так близко друг от друга, Джона ни разу не видел.

– Возможно, это астры, – сказала Мэрилин. Руки ее были сомкнуты в кольцо. На его спине. – Или белый змеиный корень, – продолжала Мэрилин. – Правда, этого последнего я в окрестностях не видела. В Колумбус-парке точно есть, а чтобы в нашем саду… Хотя семена могло ветром занести.

– Завтра вместе посмотрим.

Слишком близко друг к другу были их лица. Вспомнилась сцена в спальне Венди – ну, с рыжим. Сразу в жар бросило. Дэвид между тем склонился к Мэрилин и поцеловал ее в шею. С Джоной учится парочка – готы, вечно лижутся и зажимаются, особенно в спортзале. Так вот Дэвид ничего непристойного не сделал. Просто губами по шее скользнул, и все.

Джона пребывал в замешательстве. Что делать? Драпать наверх? Спускаться в кухню? Стоять, где стоит, пока его не заметят? Ступени скрипели, притом довольно громко, – это Джоне было известно. И половицы в холле скрипели тоже. Получалось, он, типа, влип. Но что интересно: в глубине души Джона был доволен. Потому что ему хотелось досмотреть. И разобраться: что это за такой сегмент человеческих отношений, когда двое лобками трутся, а сами о сорняках говорят. Да еще когда эти двое – старики. Потому что Мэрилин с Дэвидом ведь старые. Ладно: сравнительно старые. А ведут себя как молодые.

– Ах ты святой великомученик, – произнесла Мэрилин. – Взвалил на себя сорняковое бремя.

Джона порадовался, что руки Дэвида ему с лестницы не видны.

– Ты это к чему?

Что-то изменилось. Его руки повисли вдоль тела, сам он сделал шаг от Мэрилин, и ей пришлось тянуться, чтобы удерживать его в объятиях.

– Господи! Милый, я же пошутила.

– Я сорняки выпалываю, стараюсь – для тебя, между прочим.

– Знаю. Господи, мне ли не знать! Ты превосходный пропольщик. Что бы я без тебя делала! Забудь. Это шутка была, честно.

– Превосходный пропольщик?

Мэрилин разжала объятия, сложила руки на груди. Джона пожалел, что не смылся: застукать взрослых во время ссоры куда хуже, чем во время обжиманий.

– Мне представляется, – заговорила Мэрилин, – что ты за годы совместной жизни мог бы уже меня изучить. Ты прекрасно понял, что я имела в виду, но переврал мои слова. Потому что ты не в духе.

– Ничего подобного.

Повисла секундная пауза. Мэрилин вскинула руку, взъерошила Дэвиду волосы:

– Ты ведь знаешь, как я ценю все, что ты делаешь в течение дня.

Вот интересно, удастся ли свалить? Половицы не выдадут? Джона качнулся, перенес тяжесть тела на пятку.

– И в течение ночи, – добавила Мэрилин изменившимся голосом.

Мэрилин запрокинула лицо, и на сей раз поцелуй вышел затяжным, смачным – до Джоны донеслись характерные звуки. Колено Мэрилин просунулось меж Дэвидовых ног. Это было слишком. Но стоило Джоне рвануться назад, раздался оглушительный скрип (Джона не думал, что с половицами все так запущено). Он застыл, а когда поднял глаза, Мэрилин и Дэвид, отшатнувшиеся друг от друга, смущенные, таращились на него.

– Это ты, родной. – Мэрилин подхватила щетку для мытья посуды, держала ее, как жезл. – Я тебя не заметила. Тебе что-то нужно?

– Н-нет. Я просто… просто искал… чем бы перекусить.

– Конечно, конечно. – Мэрилин отвернулась к раковине, занялась мытьем сковородки. – Заходи, не стесняйся. Мы тут новостями обменивались. Тебе, может, приготовить что-нибудь?

– Нет, не надо. Я съем какой-нибудь фрукт, или…

– Есть яблоки. И сливы. Правда, насчет слив я не уверена. Кажется, они недозрелые.

– Яблоко сойдет.

Джона шагнул к холодильнику. Скорее бы убраться отсюда.

– Как дела с домашним заданием? – спросил Дэвид. – С химией проблем нет?

– Вроде нет.

– Если будут – у тебя теперь репетитор под боком, – сказала Мэрилин. – Не хочу тыкать пальцем, но кое-кто из присутствующих в свое время здорово натаскал меня перед парой бесчеловечных экзаменов по естественным наукам.

Джона захлопнул холодильник и повернулся как раз вовремя, чтобы пронаблюдать обмен томными взглядами.

– В общем, буду рад помочь, – сказал Дэвид. – Не поручусь, что помню школьный курс химии, но ты обращайся, не робей.

– Спасибо. Обязательно.

На самом деле ничего у него с химией не получалось. Из всего семестра помнился один-единственный урок, когда препод под песню «Однажды мы заглянем за радугу»[69] слил вместе разноцветное содержимое нескольких пробирок.

– По-моему, вы оба скромничаете, – сказала Мэрилин.

Прежде чем ретироваться наверх с трофейным яблоком, Джона вымучил-таки нечто нечленораздельное.