Ровно в ту секунду, когда раздался телефонный звонок, Мэрилин поняла: отец умер. Она готовила ужин, усадив Лизу к себе на бедро. Лиза мусолила кончик ее белокурого хвоста. В правой руке был пакет картошки, а телефонную трубку Мэрилин удерживала между плечом и подбородком.

– Вам лучше присесть, – начала медсестра.

Но Мэрилин уже и так плюхнулась на табурет. Не учла даже, что Лизу может ушибить. Лиза, почуяв дурное, захныкала.

– Ш-ш-ш, – произнесла Мэрилин. Сама не знала, к кому обращается – к дочери или медсестре.

– Вашего отца постиг сердечный приступ, миссис Соренсон.

– Я знаю. – Мэрилин приникла губами к Лизиному темечку. Конечно, она знала; еще покидая Ок-Парк, чуяла: этим и кончится. – Знаю, знаю, знаю.

– Меры по реанимации не дали результата. Примите мои соболезнования.

Подписывая вслед за Дэвидом договор аренды, оплачивая ежемесячный счет за газ, принимая на руки очередную новорожденную дочь, Мэрилин испытывала шок. Каждый раз ей словно в глаза тыкали ее же собственной взрослостью – без предупреждения, без подготовки. И вот она – круглая сирота. И что, спрашивается, ей по этому поводу следует чувствовать? В известном смысле отец оказал ей услугу – быстро собрался и ушел из ее жизни, как из чужого дома. Чем дышит Мэрилин, как растут внучки – его не интересовало. Он не оставил по себе следа. И Мэрилин попыталась вообразить, каково это – когда твои дети постепенно, а затем все быстрее ускользают из-под опеки; каково матери отвыкать от контроля над каждым их шагом – ее, Мэрилин, нынешнее состояние.

Много недель после смерти отца Мэрилин нашептывала дочерям:

– Ягнятки мои! Мама больше ничего не сделала, только вас родила, но зато уж вы маме удались.

Пускай девочки спят и не слышат, пускай пока не способны понять – они на клеточном уровне запомнят ее слова.

Теперь же, раскорячивая ножки, в кухню вошла Вайолет. Понятно: описалась. У них с Венди нынче куклы покоряют морскую стихию в совке для мусора, и разве тут вспомнишь о рутине вроде попроситься на горшок? Обычное дело для старшеньких – погружаются в фантазии столь глубоко, что вытащить их можно только силой. Уж Мэрилин своих девочек знает, притом много лучше, чем саму ее знали мать и отец. Бедняжка Вайолет – того и гляди расплачется, так ей стыдно и досадно. Мэрилин, удерживая одной рукой Лизу (та по-прежнему мусолила кончик ее хвоста), едва слыша, что там говорит медсестра о необходимости забрать мертвое тело, свободной рукой обняла Вайолет, крепко прижала к себе.

Мэрилин вроде и не скорбела по отцу. Во всяком случае, так думал Дэвид целых несколько недель после смерти мистера Коннолли. С другой стороны, при их домашнем укладе скорбь и траур казались непозволительной роскошью. Когда Дэвид спросил, не взять ли ему несколько дней за свой счет – ну, для поддержки Мэрилин, – она улыбнулась и заверила, что с ней полный порядок.

И вот вернулось прежнее.

– Милый, как же мне опостылел этот дом! – с театральными интонациями объявила однажды Мэрилин.

Этой исполненной драматизма фразой Мэрилин встретила Дэвида с работы. Ждала прямо под дверью; на одной руке резиновая перчатка чуть не до локтя, а другая рука держит бокал с мартини. Будто не к своему поколению принадлежит его жена, а к предыдущему: этакая шаблонная отчаявшаяся домохозяйка. Вон, даже губы накрасила зачем-то.

– И тебе добрый вечер, – сказал Дэвид. Шагнул к стенному шкафу – портфель положить, но споткнулся о детские резиновые сапожки.

Дэвид прошел за ней в кухню, где Мэрилин принялась вытирать стол. В приемнике мурлыкал Брюс Спрингстин[64] – ни разу не индикатор настроения жены. Под Спрингстина Мэрилин могла быть и выжатой, и взбешенной, и перевозбужденной до ненасытности.

– В цокольном этаже мышь сдохла, – продолжала Мэрилин. – В детской на потолке трещина. С каждым днем расширяется. Наверно, это муравьи. Сегодня библиотекарша меня спросила, цитирую: «Неужто вы снова забрюхатели, лапонька?» Она, понимаешь ли, заметила, что я набрала вес.

– Ничего ты не набрала.

– Еще как набрала. Потому что пойти совершенно некуда. Я веду малоподвижный образ жизни. Мартини будешь?

– Да, спасибо.

– Сядь, отдохни. Я сейчас принесу.

Мэрилин швырнула перчатку в кухонную раковину и прошелестела мимо Дэвида, задержавшись, чтобы его чмокнуть. На губах остался приторный жир. Точно – помада.

– Именно мне нужна физическая активность, – заявила Мэрилин.

– Ради всего святого, солнышко! Ты целыми днями пасешь трех девчонок – и тебе же активности не хватает?

– Кстати, о девчонках. – Мэрилин протянула ему бокал. – И об их комнате.

– Ах да, муравьи на потолке.

– Не только. Ощущение, что в один прекрасный день наши дочери друг дружку поубивают.

Мэрилин уселась рядом, рассмеялась уютно, по-домашнему, как бы говоря: это все напускное, чисто для расцвечивания каждодневного однообразия. Так, хорошо: Дэвидова жена сохраняет способность острить над своим положением. И невозможно, чтобы ей ее жизнь не нравилась. Дэвид сам слышал, и неоднократно, как Мэрилин напевает, складывая выстиранное белье; всякий раз при Лизином младенческом лепете ее лицо буквально озаряется, а недавно она высадила перед домом целую клумбу тюльпанов. Дэвид взял Мэрилин за руку и чокнулся с ней мартини.

– Так-таки и поубивают? – Дэвид пригубил мартини и уточнил: – Ситуация из «Повелителя мух»?[65]

– Это не повод для иронии.

– Библиотекарша ведь ошиблась? Ты не беременна?

– Боже, нет, конечно. Только я не справляюсь, я на дно иду.

Возвращаясь домой, Дэвид, как правило, чувствовал вину перед Мэрилин. Не потому, что его самого работа не выматывала, – выматывала, да еще как. А потому, что Мэрилин почти каждый вечер выглядела совершенно изможденной. Порой, желая поцеловать Мэрилин, уже весь к ней подавшись, Дэвид едва не отшатывался, настолько пугали его глаза жены – чужие, с остекленевшим взглядом, который сопровождался вымученной улыбкой; за ней же, как за створками сухой ракушки, была только пустота. Иногда Мэрилин механически отвечала на поцелуй, иногда лишь позволяла целовать себя, но всякий раз либо девочки поднимали шум, либо переполнялась кастрюля, подставленная под кран. Мэрилин бросалась наводить порядок, но, по крайней мере, эта надобность, эта вечная борьба с хаосом в доме отвлекала ее от тяжких размышлений.

Дэвид неустанно корил себя за то, что не дал жене лучше узнать себя самое. К двадцати девяти годам Мэрилин настолько вжилась в роль матери троих детей, что ни для какой другой ипостаси просто места не осталось. Но если бы даже и осталось – не было собственно ипостаси. Откуда ей взяться, когда Мэрилин не имела шансов разобраться в своих склонностях, выявить и развить хотя бы одну? Когда она только и знала, что рожать да нянчить? Согласившись выйти за Дэвида, она отказалась от столь многого. И в то же время – от сущих пустяков. У него же была одна идея фикс – удержать Мэрилин. Он почти не задумывался: а каково жене в этом любовном плену? Помнил только, что теперь она никуда не денется, он ее завоевал. Но так ведь нечестно. Мэрилин большего заслуживает.

Он огляделся – на холодильнике дюйма свободного нет: впритык развешаны аляповатые акварельки – принцессы с розовыми волосами и радужно-полосатые динозавры. К обеденному столу приткнулся Лизин высокий стульчик, в раковине громоздятся поильнички-непроливайки и детские тарелочки с принтом – клубника во всех видах. Вот в этой-то кухне, среди хаоса и нежно-голубых стен (выкрашены лично Мэрилин в тот период, когда им обоим только мнилось, будто они имеют представление об усталости), – в этой-то кухне его жена рассудок и теряет.

– Сегодня звонил душеприказчик моего отца, – тихо произнесла Мэрилин, вся подавшись к Дэвиду.

– Вот как? – Дэвид стал массировать ей спину.

– Мы теперь домовладельцы, – неуверенно продолжала она. – В смысле, можем стать таковыми, если захотим.

Дэвиду живо представился дом тестя на Фэйр-Окс; дом, где прошло детство Мэрилин, и двор с кустами сирени и тем самым гинкго, под которым Мэрилин лишила его девственности.

Ок-Парк он ненавидел. Не только потому, что сам вырос в сердце Чикаго и привык презирать пригороды с их непозволительной роскошью (каждый особняк с участком легко вместил бы девять коттеджиков с двориками вроде отцовского, а чего стоит пафос булыжных мостовых!). Это гадко, но дело даже не в излишествах. Дело в том, что Дэвид и Мэрилин в пригородную жизнь не впишутся. Вот в Айова-Сити они к месту, а для Ок-Парка у них слишком мало средств и слишком много детей. Ведь что такое Ок-Парк? Это вам не север Чикаго, где преобладают евреи, и не юг, где обитают упертые католики. Нет, Ок-Парк, западный пригород Чикаго, населен умеренными и ленивыми католиками, а также агностиками – то есть персонажами скептически настроенными, или пресыщенными, или просто любящими воскресным утром понежиться в постели. Это территория широких лужаек и ограниченных предрассудками умов. Место, где родились Эрнест Хемингуэй и Рэй Крок[66], а позднее расцвел целый букет либеральных противоречий, порожденных явлением, которое мистер Коннолли, личность не менее противоречивая (ибо отец Мэрилин исповедовал одновременно и социал-либерализм, и фискальный консерватизм), называл тяжелым случаем синдрома НИМБИ[67]. Дэвид так там и не освоился. Странно, думал он, до чего несхожи Ок-Парк и его родной район, а ведь совсем рядом расположены. Над ок-паркскими особняками потрудился сам Фрэнк Ллойд Райт[68], а в его родном Олбени-Парк облицовку сайдингом каждый домовладелец производит самостоятельно, причем старается не выбиваться из принятой цветовой гаммы. В ходу оттенки серого и бежевого, и весь пейзаж кажется серым, немарким каким-то. Ок-паркские домищи с залами для боулинга в цокольных этажах и с крытыми бассейнами некогда принадлежали мафиози эры Великой депрессии (эти мафиози немало подкорректировали стиль), а ныне ими владеет «белая кость» – инвестиционные банкиры да нейрохирурги. Их отпрыски катаются на БМВ, для них универами вроде Маркетта и Корнелла придерживаются ученые степени по околовсяческим наукам. Дэвиду противна была сама мысль о таком соседстве.

Но его жена – которая уехала с ним в Айову, где создала для него этот восхитительный хаос, сделала его отцом и дала возможность стать доктором, жена, которая любила Дэвида и продолжает любить, – смертельно устала от Айовы. Да, так у них обстоят дела. Любовь трещит по швам, но, хвала Господу, Дэвид с Мэрилин пока еще на эту тему шутят. Вопрос, надолго ли их хватит. Дэвид у Мэрилин в долгу. Но главное – где бы они ни обосновались, Мэрилин будет при Дэвиде. Остальное – детали.

Мэрилин глядела на него – ждала. Дэвид улыбнулся и облегчение, что лучиком пробежало по ее лицу, счел доказательством, что внакладе не останется. А потом Мэрилин стиснула его руку – за одно только это ее пожатие Дэвид стерпел бы дюжину переездов.

Третья ступенька крыльца скрипела, как и прежде. Мэрилин уложила девочек и спустилась на первый этаж. Дэвид сидел на диване, странно маленький, какой-то потерянный в полупустой гостиной. При виде Мэрилин он улыбнулся. Она села рядом.

– Знаешь, родная, я лишь теперь понял, что имел слабое представление об истинных размерах твоего родного дома. Дом, где я рос, весь уместился бы в этой гостиной.

– Бедняжка мой, Мальчик-со-спичками!

– Я серьезно. Если говорить о планировке, то вот здесь, где камин, как раз моя кушетка и стояла бы, а мой отец спал бы вон там. Как, кстати, называется эта часть комнаты, ближе к входу? Фойе?

– Называй, как тебе заблагорассудится. – Мэрилин погладила мужа по бедру.

– Придется тебе терпеть меня, убогого, покуда не пообвыкну.

– Что ж, надо так надо.

Дэвид смотрел почти с болью, и Мэрилин добавила:

– Я буду сама снисходительность.

Супружество оказалось вроде игры, вроде состязания – чье эго верх одержит, чье настроение тон задаст? Мэрилин приглушала собственные капризы, чтобы покапризничал Дэвид. Поняла: тут главное – соблюдать баланс. Не разбазаривать ресурсы – ни свои, ни партнера. Взаимодействовать. Ей, например, уверенность в себе и довольство жизнью позволены только в тех случаях, когда муж пребывает в пессимизме, когда он снедаем тревогой. Ее право на беззаботность гарантировано Дэвидовыми треволнениями. Он, согласившись переехать, подарок ей преподнес. Мэрилин прильнула к мужу, уютно устроилась под его рукой, как под крылом. Обозрела бардак в гостиной. Детские вещи они распаковать успели – частично; навскидку у дочерей Мэрилин всякого добра в семьдесят раз больше, чем у нее самой. Также из плена вызволены предметы первой необходимости. Но остальное… ящик на ящике, мебель куда задвинули, там и стоит. Ковры скатаны. Лежат на полу в полумраке – ни дать ни взять поверженные воины. Да еще от отца остались стеллажи, зонирующие пространство, – вон поблескивают тиснеными корешками энциклопедий. И мамины журнальные столики. Она их на блошиных рынках покупала, сама полировала.

– С чего начнем? – спросил Дэвид.

По голосу, по интонации понятно было – он еле жив. Послезавтра ему на новую работу, а со старой, из больницы «Седар Рэпидз», он лишь вчера документы забрал. Домой приехал в полночь и давай мебель паковать – аккуратно, прямо-таки любовно. Вынес все, что можно было, из кухни и скромной гостиной. Возился до трех ночи. В шесть встал, начал таскать вещи в арендованный для переезда прицеп. Та еще головоломка; тетрис, ни больше ни меньше. Все до единой щелочки заполнил ее муж, укомплектовал прицеп под завязку. (Уже когда ни сантиметра свободного не осталось, Мэрилин обнаружила в комоде коробку. Вынесла, предъявила Дэвиду. Он принял вид столь удрученный, что Мэрилин решила: обойдется она без этого комплекта постельного белья – а белье было еще мамино, роскошное, вышитое вручную лилиями лавандового оттенка. «Пратеси», не что-нибудь. Короче, Мэрилин оставила коробку прямо на тротуаре.)

– Давай по пиву. На воздухе, – сказала Мэрилин.

– Еще только восемь. Рано. Завтра у нас единственный полный свободный день. Потом, сама знаешь, одни вечера будут.

– Тоже мне причина. – Мэрилин поднялась с дивана и скомандовала: – За мной, на крыльцо.

Дэвид взглянул на нее, затем обвел глазами гостиную. Пейзаж после битвы, честное слово.

– Расслабься на сегодня, – продолжала Мэрилин. – У нас как минимум пятьдесят лет впереди – успеем распаковаться.

Он улыбнулся, тряхнул головой, последовал за Мэрилин. Садовая мебель еще пребывала в фургоне, поэтому они отыскали в гараже надувной матрац, на нем и уселись.