Почему бы, подумала Грейс, не выпить кофе в каком-нибудь стильном заведении? Действительно, вылазка в центр Портленда казалась простейшим способом встряхнуться. Ох, взросление, вечное проклятие младшеньких! Грейс – нагляднейший из примеров: для своей семьи – вечная девочка двенадцати лет, для остального мира – молодая женщина. Лиза с одной и той же интонацией напоминает ей, что входную дверь следует запирать, и просит совета насчет отношений. Венди, представляя Грейс своим знакомым, говорит не иначе как: «А это моя крошка-сестренка». Вообще у сестер преимущество; может, спорное, но все-таки. Их юность пришлась на восьмидесятые, потому они и преуспели в выполнении жизненных планов. В разных сферах – юриспруденции, психологии, ловле богатеньких женихов. У Грейс даже план – и тот отсутствует.

– Смотрите, кто пришел! – воскликнул при ее появлении бариста.

За барной стойкой Грейс увидела того самого курьера, что доставлял посылки ее боссу. Без красной банданы парень был почти неузнаваем. Впрочем, нет, разумеется, Грейс узнала его моментально. Потому что столь совершенные человеческие экземпляры врезаются в память раз и навсегда. Эта изысканная долговязость, эти волосы, глянцевитые и чуть лиловатые, как плоды рожкового дерева; наконец, эти глаза – темно-серые, как устричная раковина, да еще и с зелеными крапинками. И с силой притяжения, какую глазам иметь не положено. Парень улыбнулся Грейс, и она улыбнулась в ответ – пугающе сразу, ошеломляюще искренне. Так реагируешь в аэропорту, разглядев среди людского моря единственное лицо, внезапно осознав, что некто возник в этой конкретной точке планеты исключительно ради тебя.

– Ты меня не помнишь? – спросил парень.

– Ты помнишь меня? – ляпнула Грейс.

Парни ее никогда не запоминали. Грейс привыкла, как должное принимала, что представляться нужно минимум два раза. Чаще – три или даже четыре. Что-то в ее лице будто глаза отводило новым знакомым. Может, ее собственные глаза настолько темные, что зрачков не различить, не заметить, как они расширяются при встрече с потенциальным сексуальным партнером. Или просто она лицом не удалась.

– Грейс Соренсон – главный гарант того, что ни единый гобоист в мире не останется без страховки, – выдал парень, а Грейс подумала: вот прямо здесь сейчас и умру. Парень не только запомнил лицо Грейс – он также запомнил ее имя и фамилию. – Такое разве забудешь?

– Дурацкая работа, – бросила Грейс.

– Обычно я на это отвечаю: все работы дурацкие. – Парень продолжал улыбаться. – Но твоя и впрямь лидирует, не в обиду тебе будь сказано.

– Я не обиделась.

Заведение было – стильная хипстерская кофейня. Название – «Орион». Кофе здесь пили прямо за барной стойкой. Впервые за пять лет Грейс порадовалась, что живет в таком беспокойном городе. Влезла на табурет.

– А ты из курьеров уволился, что ли?

– Нет. Это я по вечерам виртуозом обжарки подрабатываю.

– Кем-кем?

– Шутка. Наоборот, я подрабатываю курьером, а постоянная моя работа здесь, в «Орионе». Ну, чего желаешь?

– Даже не знаю. Всегда у меня затруднения, когда нужно сделать выбор. – Она сглотнула и добавила: – Тебе позволительно меня удивить.

Лучики морщинок, возникшие от прищура, – к чему они?

– Пожалуй, приготовлю тебе пуровер. Арабика шикарная, терруар – застрелиться.

– Большую часть слов я впервые слышу.

Бариста расхохотался. Вышло похоже на лай большого лохматого пса. Грейс накрыло волной блаженства, причем с непривычки она это блаженство не сразу идентифицировала.

– Только что до меня дошло – я не знаю, как тебя зовут.

Он протянул руку:

– Бен Барнс.

Процесс приготовления кофе показался Грейс слишком долгим – целый ритуал, и столько примочек – один конический фильтр чего стоит. Бен старался развлекать ее – вопросы задавал и реагировал.

– Ты, значит, из Чикаго?

– Иногда скучаю по этому городу. А ты местный?

– Ага. В Портленде родился, в Портленде вырос.

Наконец Бен поставил перед ней чашку:

– Пробуй. Потом впечатлениями поделишься.

Грейс отхлебнула и обожгла язык.

– Твою мать!

– О черт! Прости, я должен был тебя предупредить.

– О том, что кофе, если над ним пар идет, будет обжигающим? Я сама дурака сваляла.

Бен достал с полки чистое полотенце, намочил под краном:

– Давай сюда свой язык. Сразу полегчает, вот увидишь.

Хочешь соблазнить парня – не демонстрируй части тела сомнительной привлекательности. Это же аксиома, что тут непонятного? Но язык горел, а Бен настаивал. И Грейс послушалась, открыла рот. Бен приложил к языку холодное полотенце. Грейс невольно застонала.

Бен улыбнулся:

– А что я говорил? Еще молоко помогает. Холодное. Попей, как домой придешь.

– Спасибо. Ты о языках немало знаешь, как я погляжу.

Провалиться бы Грейс на месте. Взялась кокетничать, понятия не имея, как это делается!

– Это связано с профессиональными рисками. Кстати о них. Твоя-то проблема в чем?

– Какая еще проблема?

– Я хотел сказать – что уроженка Чикаго может делать в Портленде?

– Просто у меня сейчас переходное состояние. – Сказала – и сразу испугалась: вдруг Бен решит, что Грейс проходит адаптацию после смены пола? – В общем, я диплом получила и вот пытаюсь… Ну ты понимаешь.

– Да, кажется, понимаю.

– А ты давно выпустился?

– Из школы? Да порядком уже.

– То есть в универ ты не поступал? – Помимо воли Грейс вышло с издевкой.

– О ужас – нет, – ответил Бен.

Ясно: напрягся. И обиделся.

– Прости. Не знаю, как это вырвалось. Мне, знаешь, этот универ тоже не сдался. Просто семья альтернативы не оставила.

– Родители строгие, да?

Папа с мамой наивно полагают, что Грейс приняли-таки на юридический, гордятся ею. Но Грейс отлично известно: в отношении младшенькой родителей устроит любой сценарий, лишь бы только он устраивал саму Грейс. Лишь бы она была довольна жизнью. Но сколь опустошительна эта мысль для того, кто завис в пафосной кофейне!

– Родители как раз нестрогие, – возразила Грейс.

Она обязательно им скажет. Очень-очень-очень скоро. Дождется подходящего момента – и откроется.

– Тут другое. В семье все с высшим. Мне словно дорожку проторили и подтолкнули – топай.

– В плюс твоим родным, – прокомментировал Бен. – Хорошо, наверно, когда на тебя возлагают надежды. – Он таинственно улыбнулся и пошел обслуживать нового клиента. Вернувшись, кивнул на чашку с пуровером. – Ну что, остыл? Продолжишь дегустацию?

– Кофе хорош. – Грейс оценила деликатность, с какой Бен сменил тему. – Настолько, что я почти готова к разъяснениям, зачем стреляться в терруаре.

Они поговорили о погоде – кто бы знал, что природное явление под названием «туман» до такой степени возбуждает? Грейс допила кофе и поднялась:

– Сколько с меня?

– За счет заведения. Скажу поставщику, что новая арабика стала для тебя культурным шоком.

– Спасибо. И за полотенце тоже. – Грейс вскинула сумочку на плечо, собралась с духом и добавила: – Как-нибудь пересечемся?

– Не исключено.

Грейс думала о Бене всю дорогу домой. И дома тоже – пока мыла свою единственную вилку, чтобы по-человечески поужинать яичницей-болтуньей. Она думала о нем; она думала, к чему это – что она о нем думает.

Сказать, что Грейс росла, наблюдая проявления любви, значило бы не сказать ничего. Любовь в их доме была этакой сущностью, подчас враждебной. По крайней мере каждое утро, спускаясь в кухню, Грейс на эту самую любовь напарывалась – родители миловались над закипающим кофейником. По вечерам от любви тоже было не продохнуть. Папа, к примеру, сидит у себя в кабинете, а мама кричит ему из кухни: «Счастье мое, будь лапочкой, заплати за газ!» А он отвечает: «Еще в понедельник заплатил, малыш, не волнуйся». В нормальных семьях разве так?

С другой стороны, старшие сестры выросли сравнительно адекватными. Каждая может, если надо, предъявить как минимум две истории отношений из прошлого – пусть качество этих отношений под вопросом, зато они имели какую-никакую продолжительность. Венди, пока училась в старших классах, перебрала всех «золотых мальчиков» Ок-Парка. Потом встретила Майлза, да и сейчас затворницей не сидит, судя по тому, сколько пьет и как часто хает вслух ягодицы всех встречных мужчин. У Вайолет есть Мэтт, а до Мэтта был студент-биолог – отец новоявленного племянника Грейс. Лиза со своим Райаном сошлась еще в возрасте Грейс, если не раньше.

Ну а родители? Папа сорок с лишним лет любит маму, а мама ровно столько же времени любит папу. Причем их совместная жизнь – отнюдь не тропа, устланная розами. Мама очень хороша собой – это факт, а не субъективное мнение дочери. Но, на минуточку, она четверых родила, она курить сравнительно недавно бросила, а раньше смолила – что твой паровоз. И в состояние нервно-физического истощения как впала, забеременев Венди, так в нем и пребывала благодаря Грейс чуть ли не до пятидесяти лет. Совокупность факторов привела к обвисанию живота, выраженному рисунку вен на руках и морщинкам вокруг глаз. Странно, что папа этого будто не замечает. У него у самого из-за многолетнего хронического недосыпа веки набухшие, вид сомнамбулический. Но эти обстоятельства ничуть не охлаждают маминого неуместного пыла – например, когда она прямо в кухне массирует папе плечи или, воркуя с ним на крыльце, вдруг чмокнет его в ухо, да еще выдаст при этом что-нибудь вроде: «Вот здесь не домыл тарелку, еще потри» или «Какой же ты красивый, и как же я тебя люблю!». А если метафору их отношений подбирать, если выделить один какой-то жест или фразу, Грейс вот что назвала бы: тот характерный папин взгляд на маму с легко уловимым посылом: «Лучше тебя никого на свете нет».

Агрессивный пофигизм родителей касательно изъянов в их союзе, очевидно, означает одно: что кто-нибудь где-нибудь когда-нибудь полюбит и ее, Грейс.

Джиллиан позвонила, когда Лиза у себя в кабинете проверяла рефераты по теме «Когнитивная эргономика» и как раз читала скучнейший из всех. Взяла трубку, продолжая думать над корректировкой фразы.

– Вам удобно говорить? – спросила Джиллиан. – Только что пришли результаты вашего анализа крови.

Лиза отложила зеленую ручку, которую использовала при оценке самых слабых работ. Откинулась на спинку стула и произнесла:

– Да, удобно. Слушаю.

– У меня хорошая новость. Показатели, все как один, в полнейшей норме. Ваш малыш совершенно здоров. Пол хотите узнать?

Вопрос предполагал бурю эмоций – мальчик или девочка? На кого настраиваться?

– Не хочу.

Информация о половой принадлежности лишь конкретизирует в воображении дитя, которое Лиза вот прямо сейчас предает – ибо при толчках младенца ей бы следовало таять от любви, замирать в ожидании чуда, упиваться полнотой жизни, а она едва не рыдает. Случается, она даже, ощутив под сердцем шевеление родного микрокосма, раздраженно машет рукой. Потому что «ребенок» в ее случает равняется «Райан» – и этого не изменишь.

– Я предпочла бы узнать вместе с моим партнером.

Сказала – и едва не задохнулась от чудовищной лжи.

– Лиза, что-то случилось? Голос ваш мне не нравится.

– Ничего не случилось. Я очень рада. Не беспокойтесь.

Джиллиан выдержала секундную паузу:

– Звонок вам, Лиза, у меня сегодня пятый по счету. А начинаю я всегда с плохих новостей. Вы здоровы, ваш малыш здоров. Все в полном порядке.

Ничего не в порядке, притом уже довольно давно. И как же мучительно ощущение, что никто, кроме тебя, об этом не догадывается! И бог знает почему – из-за покровительственного тона, а может, просто из-за правоты Джиллиан – фраза сработала как спусковой крючок. Почему, спрашивается, на Лизин вопрос о Джиллиан папа отвечал каким-то чужим голосом? Лиза вспомнила, как папа – один, без мамы, в больничной палате – впервые показал ей и старшим сестрам новорожденную Грейси. Наконец, вспомнила она вечер двадцатилетней давности, когда с маминых губ несколько раз подряд сорвалось имя «Джиллиан». Папа кричал на маму, мама плакала, и все изменилось с того вечера для Лизы – не кардинальная, но неоспоримая перемена отдалила Лизу от сестер и сделала недоверчивой к родителям.

– Джиллиан, вы спали с моим отцом?

Секундная заминка в трубке; секундное чувство удовлетворения.

– Что, простите?

Разумеется, Лиза не планировала этот вопрос. Но очень уж приятно было взять верх в диалоге – Лиза уже сто лет в диалогах верх не брала. Джиллиан, Джиллиан, Джиллиан… Зловещий фантом, чей след, подобный шраму, останется с Соренсонами навеки.

– Должна заметить, – усмехнулась Джиллиан, – что мне впервые задают этот вопрос.

Секундное веселье: вот я какая крутая, вот как дерзко взорвала нормы этикета. И сразу – паника. Потому что на самом деле Лиза не желала знать, спал или не спал ее отец с другой женщиной. Родители не стеснялись ласкаться при ней и сестрах, и с Лизы вполне хватит этих сцен. Жизнь тяжела и без признаний Джиллиан.

– Я просто имела в виду…

– С чего вы вообще взяли… – Джиллиан, судя по тону, была в бешенстве.

Масштабы собственной наглости потрясли Лизу. Вот же она дура, сама все испортила.

– Ваш отец был моим коллегой. Ваша мама – моей пациенткой. Я уж не говорю о некорректности вопроса и о том факте, что это не ваше дело.

– Я только…

Невзирая на все Лизины усилия по сдерживанию, слеза, выкатившись из правого глаза, упала точнехонько на пометку в студенческом реферате. Зеленые чернила поплыли, образовали миниатюрное пятно Роршаха[62]. О чем только Лиза думала! Точно не о ребенке, у которого изначально не было ни нормального отца, ни зрелой, отдающей отчет в своих действиях матери. У бедняжки, по крайней мере, мог быть компетентый и участливый доктор; теперь и это под вопросом.

– Джиллиан… то есть доктор Ливин… Я… я вовсе не хотела… простите меня. Не понимаю, как это вырвалось. Вы правы, это не мое дело.

– Разумеется, не ваше.

Ладно хоть с твоим здоровьем порядок, думала Лиза, гладя живот, повторяя: «Мне правда очень стыдно; мне ужасно, ужасно стыдно» и не зная толком, к кому обращается – к Джиллиан или к малышу.

Сорок лет. Цифра в голове не укладывается. Утром Дэвид послал Мэрилин цветы прямо в магазин хозтоваров – гортензии, тигровые лилии и декоративную капусту. Мэрилин позвонила с работы, благодарила, но как-то рассеянно, если не сказать смущенно. Дэвид чувствовал себя незадачливым юнцом, преподнесшим королеве выпускного бала пучок гвоздик.

Теперь Мэрилин поправляла цветы в вазе. Взглянула на Дэвида, улыбнулась:

– Они прекрасны. Мне стыдно, дорогой, что я не сообразила прислать цветы тебе.

Может, она и не забыла про годовщину, но ушла, пока Дэвид спал, а поздравила его, когда звонила сказать спасибо. Получается, не отправь он цветы, Мэрилин сама бы и не вспомнила? У них не принято было устраивать торжество по поводу очередной годовщины совместной жизни. Дэвид и Мэрилин отмечали только праздники, так или иначе связанные с детьми. Но каждую драгоценную веху своих отношений они старались сделать запоминающейся. Дэвид обязательно дарил Мэрилин цветы, Мэрилин писала ему любовные записки. Иногда они бронировали столик в дорогом ресторане – на двоих. Или ехали на озеро. И обязательно занимались в этот день сексом. Так с самого начала повелось. Секс всегда был одной из надежнейших свай для их союза – какой бы пошлостью ни отдавало сравнение. Может, срок в четыре десятилетия усыпил обоих, трепет слопало самодовольство, прочность отношений стала восприниматься как нечто само собой разумеющееся (в то время как является чудом). Они перекусывают за барной стойкой, не садясь, а прямо на ногах, как в забегаловке. Мэрилин свалила в одну тарелку салат и вчерашнюю рыбу-меч на гриле. Дэвид делает прогнозы насчет дерева гинкго, Мэрилин выкладывает новости с работы: одна сотрудница, Дрю, считает совершенно необходимым завести в фейсбуке страничку для магазина хозтоваров.

Поели. Мэрилин принялась настраивать таймер кофемашины, чтобы утром они проснулись – а кофе готов.

– Милый, ты бы не выгулял нашего Лумиса? Сделаешь? Хочу перед сном принять душ.

– Конечно. – Дэвид, шагнув из кухни, позвенел ключами.

Сквозь шум воды до него донеслось «спасибо».

Никто на свете не знал такой любви, какая накрыла Дэвида при встрече с Мэрилин. Когда он думал об этом, у него дыхание перехватывало. Однако и удивляться нечего – рано или поздно привыкаешь даже и к такому счастью. Особенность человеческого организма, заложенная природой способность к адаптации; избыток ли чего, недостаток ли – человек все равно приспособится. А чуда никто не отменял. Прежде всего, Дэвид и Мэрилин умудрились найти друг друга. Ведь подумать, сколько народу вечно толклось в университете, не говоря о мегаполисе под названием Чикаго, не говоря о планете Земля. Их встреча – истинное чудо, а тот факт, что они до сих пор вместе – не развелись, не поубивали друг друга или, того хуже, не выродились в пресыщенную благополучием и друг другом возрастную пару из пригорода (такие ужинают за одним столом, но избегают визуального контакта, ибо глаза их мертвы; такие спят в разных комнатах и злобно мусолят единственную сомнительную остро́ту насчет туалетного седалища), – данный факт вообще феномен. Ибо Дэвид и Мэрилин до сих пор умеют рассмешить друг друга. Дэвид и Мэрилин, разменявшие седьмой десяток, занимаются сексом чаще, чем когда им было по тридцать с хвостиком. И до сих пор появление Мэрилин в конце рабочего дня вызывает у Дэвида прилив неописуемой радости.

Разумеется, Дэвид любит и дочерей, любит бесконечно, безгранично. На смерть пойдет ради каждой из девочек, неважно, по какому поводу. Он это знает о себе с того самого дня, когда Мэрилин, беременная Венди, смущенно взяла его руку (руку двадцатипятилетнего мужчины) и положила себе на живот и Дэвид скорее угадал, нежели ощутил, как толкается его дочь. В то мгновение Дэвид понял: он будет любить всех своих детей – невыразимо, неистово. К его удивлению, усилий такая любовь не требовала. Она получалась сама собой. Чрево жены производило дочерей, они подрастали, обретали личностные качества – а Дэвид их за это боготворил. Но Мэрилин ему много дороже. Дэвид понял это давно, понял и принял. Каждая из девочек – чудо, единственное в своем роде; дарит радость, вызывает восторг. Да, все так. Но жизнь-то им дала Мэрилин. Выносила и родила всех четырех – Дэвид свидетель. Мэрилин он и видит в дочерях – в их лицах, в осанке, в привычке всплескивать руками. Иначе говоря, Мэрилин, завладев Дэвидовым сердцем, держит его крепко и заботится о нем тщательно – случись трещинка, даже микроскопическая, тотчас врачует ее вниманием, привязанностью, добротой. И так вот уже сорок лет.

Лумиса понесло к куче молочая. Дэвид послушно шел за собакой. Держал поводок, а сам глядел назад, на окна. Вот загорелся свет в окне спальни. Все, что Дэвид делал и делает, – это ради жены, исподволь продиктовано любовью к ней, восхищением ее неиссякаемой нежностью, оптимизмом, ее особым миром, где никто не плох и не уродлив, а просто некоторым сильно не повезло. Да, любовь доминирует в Дэвидовой жизни, и всегда доминировала. Они с женой принадлежат друг другу – это бесспорно, однако остается вселенская тайна притяжения Мэрилин к нему, такому… обыкновенному. Порой, проснувшись первым, Дэвид глядит на жену, изумляясь. Вот она, с сомкнутыми веками, спит. Почему она выбрала его? Никто на нее не давил, никто не заставлял. Она сама решила, что каждый вечер будет устраиваться под боком именно у Дэвида и целовать его на сон грядущий – даже если пять минут назад между ними произошла ссора. Что будет рожать ему детей, заботиться о них и, полусонная, рассказывать про их проблемы и достижения. Мэрилин обещала любить Дэвида. В его страсти к жене всегда присутствовало недоумение. За какие такие достоинства? И почему так долго? А они-то! Посмели забыть о чуде; посмели сделать вид, будто сегодняшний вечер ничем не примечателен, едва не утопили его в средстве для мытья посуды, едва не затоптали кроссовками – когда Вселенная даровала Дэвиду право провести эти сорок лет с лучшей из женщин, с женой и другом в одном лице! Плевать на усталость. Дэвид сейчас разбудит Мэрилин, возьмет ее руки в свои. Дэвиду было откровение, пусть Мэрилин тоже им проникнется. Дэвид потащил Лумиса к дому.

Телефонный звонок застал Дэвида в кладовке – он пошел за послепрогулочным перекусом для Лумиса. Вздрогнул от неожиданности, стукнулся головой о нижнюю полку. В этой самой голове замелькала череда вариаций на «твою мать», ладонь взлетела к ушибленному месту. Лумис начал заполошно тыкаться в хозяйские колени – вероятно, поэтому тон Дэвида был далек от дружелюбия.

– Слушаю! – бросил он в трубку.

Последовала пауза, затем робкое: «Простите, это Дэвид?»

И вот она практически во плоти перед ним – Джиллиан Ливин, женщина, когда-то столь много значившая для Дэвида лично и для всей его семьи. На определенном этапе он решил, что проще будет не думать о Джиллиан вовсе, ну и перестал. Она ушла из больницы вскоре после того, как прекратились их совместные ужины, – открыла частную акушерскую практику на севере Чикаго. У Дэвида тоже постепенно унялось: пусто́ты, прежде заполняемые их дружбой, жизнь аннулировала на свой лад и вкус. Дочери взрослели; жена стала ласкова, как раньше; появились новые заботы – высшее образование для девочек, установка отношений с зятьями, затем возня с внуками.

И вот всего этого как не бывало. Лумис, изумленный, тычется Дэвиду в колени – чует что-то, тревожится за хозяина. Машинально Дэвид стал чесать пса промеж ушей. Пробормотал, обращаясь к Лумису: «Все в порядке», прежде чем осознать, что вообще-то говорит в телефон.

– То есть… да, это Дэвид.

– Это Джиллиан Ливин.

До чего нелепо, что она чувствует необходимость представиться.

– Я не вовремя позвонила? Отвлекла?

– Ничуть.

«Вообще-то у меня сегодня сороковая годовщина свадьбы».

– Я тебя надолго не задержу, Дэвид. Дело в том, что сегодня я говорила с твоей Лизой.

Дэвид похолодел. Боже! Не иначе Лизины страхи не беспочвенны и с малышом действительно беда.

– Извини. Кажется, я неправильно сформулировала. Лиза в порядке. То есть ее здоровью и беременности ничто не угрожает. Но ее слова крайне меня встревожили.

Выходит, Дэвид что-то проворонил? Списывал Лизино возможное ментальное расстройство на обычные тревоги женщины в ожидании первенца? Представилась кухня на Дейвенпорт-стрит: краска сохнет, спящая Мэрилин вдыхает токсичные пары.

– Лиза напрямую спросила, спали мы с тобой или нет, – выдала Джиллиан.

Определенно, боги сейчас не на его стороне. Дэвид вынужден опереться на кухонную раковину, иначе упадет.

– Что-что?

– Разумеется, я сказала «нет». Но я… это ведь грубейшее вмешательство в личную жизнь, и мне… Дэвид, ты ведь не подал никакого намека, будто между нами…

– Нет, что ты! Ума не приложу, откуда она это взяла.

Сердце бухало. Где справедливость? Сидишь у себя дома, и вдруг из телефона, что висит на кухонной стене, кукушкой выскакивает твое прошлое.

– Я столько сил приложила, чтобы запечатать дверцу, которая ведет в известный тебе период моей жизни. То есть – не пойми неправильно – наша дружба значила для меня очень много, Дэвид.

Он сглотнул:

– Для меня тоже.

– Но я никогда… то есть меня никогда… Короче, в моей профессии крайне важна незапятнанная репутация.

– Конечно, – пробормотал Дэвид. Вышло по-идиотски.

Просто новость застала его врасплох. А если у Лизы психоз? Нет, откуда? Лиза, наверно, что-то слышала – ну, еще тогда. Может, чуяла что-то своим детским сердечком – позаброшенная, беспроблемная третья дочь. Неужели все эти двадцать лет Лизу мучили подозрения?

– Не представляю, что предпринять, – сознался Дэвид.

– Я просто сочла, что тебе следует быть в курсе.

– Ты права. Прости. Я не уверен… Точнее, совершенно обескуражен. Прости, что так случилось.

– Тебе не за что извиняться.

– Послушай, Джиллиан…

Тишина. Долгий миг непосредственно перед тем, как один из двоих старых друзей, коллег выдаст что-нибудь вроде: «А ведь давненько. А может, встретимся?»

– Ми-илый! – донеслось со второго этажа.

– Меня Мэрилин зовет, – произнес Дэвид. Старый рефлекс сработал. Имя «Мэрилин» всегда действовало подобно гранате.

– Да-да, конечно. – Джиллиан чуть помедлила. – Береги себя, Дэвид.

– Еще раз прошу прощения, – забормотал он, однако хвост фразы пришелся на короткие гудки.

Мэрилин сидела по-турецки на Дэвидовой половине кровати, одетая в его старую футболку с символикой баскетбольного клуба «Сент-Клементс». Каким-то чудом до этого раритета не добрались загребущие руки дочерей, не иначе Мэрилин вовремя припрятала. Волосы она распустила, улыбалась ему. Улыбки этой, когда-то ежевечерней, Дэвид не удостаивался несколько месяцев кряду.

Вот она жизнь: без устали чередует темные пятна со светлыми. Как тут не удивляться? Полное неведение Мэрилин о том, что Джиллиан вернулась, Дэвид мысленно отнес к явлениям, невозможным с научной точки зрения. Ну а вдруг это ему подарок к годовщине? Если так – надо брать.

– Кто звонил? – спросила Мэрилин.

Дэвид ощутил булавочный укол вины.

– Менеджер «Продовольствия для бедных»[63].

– Эти расстроить умеют, красавчик мой.

– А ты – моя красавица.

– Сорок лет – не кот начихал, – произнесла Мэрилин. – Сегодня тебе от меня так вот просто не отделаться.

Дэвид прыгнул – прямо от порога спальни да на кровать. Мэрилин от души рассмеялась.