Мэрилин начинало казаться, что ее старшенькая – социопат. Да что там «казаться»! Мэрилин целую теорию выстроила. «Возможно, – рассуждала она, – я зацикливаюсь, времени-то у меня на размышления хоть отбавляй. И потом, я в эпицентре, а для того чтобы адекватно оценить ситуацию, от нее нужно дистанцироваться». Про дистанцирование в каждом пособии по воспитанию написано, а вон их сколько, этих пособий, – все стеллажи заставлены. С другой стороны, кому и судить о Венди, как не Мэрилин? Она проводит с девочками целые дни. Утром они ее будят, вечером она им читает на сон грядущий – в это время девочки всего милее. Мэрилин в восторге от обеих, когда чуть свет они, теплые спросонья, в пижамках, вбегают в родительскую спальню и залезают к ней под одеяло – одна с правого боку, другая с левого – и сопят ей в шею. О эти ротики, еще не обработанные зубной пастой. Это младенческое дыхание – влажное, чуть приторное, но не гадкое. Этот щебет: «А что на завтрак?» и «Рассказать, мама, что мне приснилось?». Или по вечерам: две головки, тяжелые от дремоты; отчаянные усилия дослушать очередную рифмованную историю Доктора Сьюза[50].

Получается, она больше всего любит своих детей спящими. Возможно, отчасти проблема именно в этом (ключевое слово – «отчасти»). Потому что истинная причина – Венди. Мэрилин до того докатилась, что стала мечтать, как сплавит старшую дочь в садик на пятидневку.

Венди капризничала не так, как обычные дети. Взять сегодняшнее утро: подумаешь, не дала дочери шоколадного молока! Другой бы малыш похныкал да перестал – но Венди вдруг села посреди кухни, обхватив ручонками коленки, и скорчила странную гримасу – глаза выпучила, всю ненависть во взгляд вложила. Через несколько секунд щеки у нее покраснели, и Мэрилин догадалась: дочь задерживает дыхание.

– Венди, прекрати!

Материнство усугубило ее фатализм. Мэрилин живо представила: вот в глазах Венди, а секундой позже и в ее маленьком мозгу лопаются один за другим кровеносные сосуды. Сердце запрыгало. Вайолет, устроенная на стуле со стопкой телефонных справочников (чтобы доставать до столешницы), раскрашивала картинки в раскраске. Теперь она отвлеклась; она глядела на сестру с любопытством.

– Венди, прекрати немедленно, – повторила Мэрилин.

Но Венди не прекратила. Наоборот – еще крепче стиснула ручонки. Щеки налились кровью, глаза полезли из орбит. Мэрилин ничего не оставалось, кроме как самой сесть на пол и пальцами раздвинуть челюсти дочери. Тогда Венди ее укусила. Не в шутку, а по-настоящему. Мэрилин прошипела: «Твою мать!» Венди с усилием задышала, зыркнула на Мэрилин и удовлетворенно констатировала: «А мама нехорошими словами ругается».

Мэрилин отправила Венди в детскую. Сдерживая слезы, опустилась на стул напротив Вайолет. Услышала, как Венди хлопнула дверью, и расплакалась. Перепуганная Вайолет кое-как слезла на пол, подошла, забралась к Мэрилин на колени.

– Не плачь, мама. Не плачь, – повторяла как заведенная, шевельнуться не могла.

Вот он, кошмар собственного детства Мэрилин, – настиг-таки ее. Только у Мэрилин теперь другая роль. Роль ее матери. Пьяная – ну разумеется, какая же еще! – мать на глазах Мэрилин превращалась либо в медузообразный сгусток отчаяния, либо в фурию.

– Не плачь, мама, – лепетала маленькая Мэрилин, тащила матери бумажные носовые платочки, гладила по волосам.

Ее первые воспоминания. Сколько ей было – пять, шесть? Или вовсе четыре, как сейчас Вайолет, которая смотрит непонимающе и тянется своими ладошками – пухлыми морскими звездочками – вытереть ее слезы?

– Все в порядке, тыковка моя. Мама больше не плачет. Прости маму. Мама не хотела пугать своего медвежоночка.

Дэвида, как правило, не бывало дома во время припадков Венди. А Мэрилин не умела о них рассказывать. Поздним вечером, в постели, каждое описание почему-то выходило у нее утрированным, хотя – Мэрилин знала – опасность была реальной. Но Дэвид, примерный муж, всякий раз обнимал ее и гладил по спине, приговаривая:

– У нее, малыш, просто переходный возраст. В пять лет детям свойственно закатывать истерики.

А Мэрилин знала: все куда серьезнее. Венди часто – слишком часто – бесилась вообще на пустом месте. Не из-за реальной или надуманной несправедливости, а по принципу «потому что». К примеру, они втроем устроили кукольный обед, или раскрашивают фигурки Шринкидинкс[51], или Мэрилин читает вслух «Свет на чердаке»[52] – словом, все тихо-мирно-замечательно. Вдруг ни с того ни с сего Венди кричит «Хватит!» и худенькой своей ножонкой лягает Вайолет, которая и не думает давать сдачи, ибо с момента зачатия проявляет себя как убежденная пацифистка. Дальше – по нисходящей спирали, со стороны Венди, разумеется. Как правило, Мэрилин держалась между Венди и Вайолет. Знала, что младшенькая сама за себя не постоит. Оставалось наблюдать, как одну детскую мордашку искажают ярость и боль, а другую – непонимание и тоска. Вдобавок у Вайолет в глазах буквально отражался дальнейший сценарий (Мэрилин это заметила уже во время третьей вспышки), а именно: сейчас будет скандал, хлопанье дверьми, еле сдерживаемое раздражение матери. Или ее слезы. Или гнев. Короче, Венди все портит. Потом ситуация может исправиться, но первоначальной прелести уже не вернешь. Вот какие выводы делает младшая дочь Мэрилин – в четыре-то года. Вот какие уроки получает: что свойство жизни – разочаровывать, и чем дальше, тем сильнее. У Мэрилин сердце начинало ныть за младшую, но именно в этот момент ее внимание переключалось на старшую. Ясно же, Венди насчет жизненной траектории давно просекла, но тихо страдать не желает.

В тот же период начались мигрени. Когда Венди с грохотом захлопывала за собой дверь, Мэрилин только и могла, что плюхнуться на диван да глаза закрыть. На большее сил не было.

– Вайолет-Роуз, у мамы головка болит, – объясняла она младшенькой, и та послушно устраивалась у нее на коленях – такая хрупкая, почти невесомая – и, стиснув в каждой ручонке по кукле Барби, начинала шепотом их наставлять.

Венди появлялась позднее – через несколько минут или через час-другой. Иногда – со слегка виноватой улыбкой, как правило – с таким видом, будто ничего не произошло. Коснется ладошкой колена Мэрилин, осмелеет, заберется на диван, положит голову на материнский живот – ну просто воплощенное раскаяние. Мыслимо ли, чтобы эта малютка злилась, лягалась и вопила? Сознание вытесняло недавний скандал, Мэрилин заново влюблялась в старшую дочь. Однако приступы повторялись, и попытки Мэрилин достучаться до Дэвида делались все более отчаянными.

– Дэвид, я ее боюсь! – Сказано было поздно вечером, сквозь слезы, уже в постели.

– Милая, ей же всего пять лет! – Дэвид усмехнулся – не зло, но все равно обидно.

Вообще профессия сделала мужа Мэрилин чуточку… несносным. Мэрилин думала уж кому-кому, а ее Дэвиду не грозит пресловутое высокомерие, свойственное врачам. Увы, оно прорывалось, притом довольно часто, пусть не в самих словах, но в интонациях.

– Ты представить не можешь, какова она бывает, – не сдавалась Мэрилин. – Впечатление, что все происходит против ее воли. Ей плохо, Дэвид. Она меня мучает, но и сама страдает. Просто сердце разрывается. Она будто хочет выразить что-то, но не знает других способов. А я… – Голос Мэрилин дрогнул. – Я не знаю, как ей помочь.

– Бывают дети послушные, а бывают капризные, – выдал Дэвид.

Его безразличие взбесило Мэрилин. Она отодвинулась:

– Просто ты не присутствовал при ее припадках.

Но Дэвид как раз присутствовал. Припадки участились, случались теперь по три-четыре раза на дню, в том числе и при Дэвиде. Тем более что Венди «выходных» не делала. Первый такой случай вызвал у Мэрилин чувство облегчения: наконец-то муж убедится, что она не преувеличивает. Только он ничего не понял – это было видно. Венди в тот день понадобился мелок, которым рисовала Вайолет. Она подняла крик и нарочно столкнула со стола стакан с соком. Дэвид возник в дверях, взял Венди под мышку и направился в детскую, приговаривая:

– Нет, юная леди, так не годится. Я этого не потерплю, юная леди.

Интонации Плохого Полицейского, с досадой отметила Мэрилин; нечасто Дэвид их использует. Ей, увы, приходилось быть родительницей-принудительницей. Разумеется, лишь потому, что она всегда, целыми днями торчала дома. По вечерам, когда Дэвид возвращался с работы, девочки на нем повисали, позабыв о матери. «Задвигали» ее, обиженные: не нашла времени, чтобы испечь печенье, не позволила смотреть «Капитана Зума». Дэвид лишней силы не применял: просто стиснул брыкавшуюся Венди, но так, чтобы ей не было больно. Пригрозил, не повышая голоса, без намека на раздражение:

– Еще раз такое устроишь – вовсе мелки отберу.

Венди продолжала реветь, а когда Дэвид закрыл ее в детской, забарабанила в дверь кулачками.

Сидя на корточках, выбирая осколки из лужицы сока, кровяня пальцы, Мэрилин внутренне негодовала. Значит, Венди всего-то и нужно, что малая толика строгости? Значит, она – мать! – просто не способна справиться с капризулей дочерью? Новый прилив ярости случился, когда минут двадцать спустя на цыпочках вошла зареванная Венди, шагнула к отцу, порывисто обхватила его ноги – дескать, мир?

– Я не нарочно, папочка!

И снова в рев. Дэвид склонился к ней, обнял, зашептал чепуху, суть которой сводилась к следующему: «Каждому случается рассердиться, и тогда человек совершает разные нехорошие поступки. Не нарочно, папочка это понимает. Но пусть и Венди поймет: все-таки нельзя портить вещи и обижать сестренку».

«И маму тоже», – мысленно дополнила Мэрилин. Она покончила с осколками и теперь заклеивала порез пластырем. От Дэвида помощи ждать не приходилось. «И маму тоже нельзя обижать только потому, что кое-кто пяти лет от роду окружен заботой и любовью, у кого-то все прихоти тотчас исполняются и злиться причин ни малейших – но этот кое-кто тем не менее регулярно крысится на весь белый свет и бьет посуду, добавляя маме работы».

С тех пор было еще несколько аналогичных эпизодов. Всякий раз Мэрилин ощущала постыдную, мучительную ненависть и к мужу, и к старшей дочери.

– Если сегодня снова придется Венди насильно в постель укладывать, я с собой что-нибудь сделаю, Богом клянусь, Дэвид! – причитала Мэрилин не далее как накануне.

А ее черствый муж только глаза закатил:

– Опять бзик насчет Антихриста. Ладно, давай поговорим. Давай это обсудим.

Положа руку на сердце – Мэрилин ведь сама такую жизнь выбрала. Но порой мысли вырывались из-под контроля, и тогда Мэрилин недоумевала: неужели всего восемь лет назад у нее был секс на городском пляже Ок-Стрит-Бич с Дином МакГиллисом? С тем самым Дином, который однажды подговорил ее купаться нагишом? Эта мысль, эта картинка преследовали Мэрилин во время всех четырех ее родов. Тело корежило, полусонный муж сидел рядом, но ни от его красоты, ни от медицинского образования не было никакого толку, а Мэрилин только что не шипела: «Черт, я могла бы купаться с Дином МакГиллисом, чтоб меня!» Она могла бы быть там, но была – здесь. Приклеивала пластырь с принтом – заботливыми мишками – и негодовала по поводу того, что муж и старшая дочь приблизились к блаженному взаимопониманию. Разобравшись с порезом, вышла покурить. Вайолет, конечно, никуда не денется – вон как занята своими куклами. Вернувшись, Мэрилин обнаружила, что за кухонным столом ее ждет Дэвид – под глазами синяки, рукава закатаны до локтей.

– По-моему, Венди подцепила вирус. Уверен, к вечеру все пройдет, – сказал Дэвид.

Мэрилин натянуто улыбнулась.

– Расслабься, малыш. Я просто пошутил.

Она села напротив, стала перебирать стопку детских рисунков и аппликаций:

– У меня для шуток настроение неподходящее.

Несколько мгновений Дэвид смотрел ей в лицо. Не дождавшись визуального контакта, поднялся, направился к двери:

– А у меня – самое то.

Мэрилин позволила себе разозлиться – но только на секунду. Муж порой ведет себя как ребенок. Уже в следующее мгновение Мэрилин застыла, потрясенная смыслом сказанного. Видимо, Дэвид и правда настроен шутить. Ее муж мил и покладист. Работает по двадцать часов в сутки. У них двое детей моложе шести лет. Что до заявленного «вируса», он его локализировал и обезвредил. По крайней мере, на сей раз. Прежде размолвка только разогрела бы Мэрилин кровь. В конце концов, их обожаемый «вирус» и на свет появился благодаря размолвке между родителями. Однако знакомого возбуждения Мэрилин не чувствовала. Наверно, с ней что-то не так.

Она поднялась из-за стола. Думала, Дэвид в спальне, – ошиблась. Не было мужа и в гостиной. Он обнаружился в прихожей, на полу, возле платяного шкафа – длинные ноги вытянуты, в одной руке кукла Барби, в другой – несоразмерно большая розовая щетка для волос. С обескураживающей нежностью Дэвид расчесывал синтетические кукольные локоны. Вайолет пристроилась у отца под боком и, пыхтя, облачала другую Барби в непристойную униформу официантки.

– Смотри, мама, – пискнула Вайолет. – Папа косичку заплетает.

Дэвид поднял взгляд, исполненный благодушия, и уточнил:

– Папа пытается заплести косичку.

Действительно, его пальцы по сравнению с кукольной головкой казались громоздкими, неумелыми. Вайолет потянулась к одной из своих многочисленных пластиковых корзин (каждая размером с пол-ящика для молочных бутылок), битком набитых крошечными туфельками, плюшевыми гамбургерами, передничками, лопатками для игры в песочек, а также микроскопическими непарными кукольными сережками. Мэрилин удержала взгляд мужа, улыбнулась:

– Я была чудовищем. Прости меня.

– Ну не таким уж чудовищем. – Дэвид пожал плечами. – Ты просто устала.

В розоватых лучах закатного солнца, что лились сквозь оконное стекло, волосы Дэвида приобрели оттенок и блеск нержавеющей стали.

– Пойду займусь ужином, – сказала Мэрилин.

– Узнаю свою жену, – бросил Дэвид, а когда Мэрилин обернулась, подмигнул ей.

Благослови Господь ее мужа – у него в отличие от Мэрилин для шуток настроение подходящее. Хотя бы у одного из супругов оно должно быть таковым.

В один прекрасный вечер Дэвид, вернувшись с работы, обнаружил, что никто его не встречает. Дом совершенно тих. Никаких привычных, милых звуков. Не звенит посуда, не мурлычет радио, не шумит вода в кухне. Дэвиду стало не по себе. В последнее время что-то изменилось между ними – не то чтобы холодность возникла, а скорее затаенность эмоций. Неужели быт заел? Если так – банально до обидного; уж с ними-то, прежде думал Дэвид, подобного не случится. Или причина в Венди? Допустим, их пятилетняя дочь неисправима – что из того? Не лучше ли бороться с проблемой проверенным, надежным и бюджетным способом – посредством смеха?

Возле лестницы он замер, навострил уши. Голоса Мэрилин не слышно. Жена не воркует примиряюще над девочками, не читает им на ночь книжку, не поет колыбельную. В ванной тоже тихо. Дэвид еще надеялся, что жена принимает душ, но нет. Он поднялся на второй этаж, заглянул в детскую. Никого. Сдавило грудь. Бегом Дэвид бросился в их с Мэрилин спальню.

Вот они где, все трое. Мэрилин лежит на спине, вытянув ноги, девочки прикорнули с обеих сторон. Сонное царство. На коленях Мэрилин, обложкой кверху, раскрытая книжка – «Крошечное семечко» Эрика Карла. Отключилась, значит, в процессе чтения. Вайолет уткнулась мордашкой маме в бок, правая рука Мэрилин замерла на головке Венди. У Дэвида от нежности дыхание перехватило. Ну не прелесть ли – застать дома такую картину? Белокурая Венди и серьезная брюнеточка Вайолет – обе хрупкие, в одинаковых пижамках. Отзеркаливают друг дружку – каждая посасывает пальчик, каждая поджала по-лягушачьи голенастые ножки. И сама Мэрилин: девчачья россыпь неярких веснушек на носу, голова склонена набок.

И вдруг – с такой же внезапностью замылившийся глаз выхватывает пресловутого Вальдо[53] из целой толпы викингов-рыбаков в полосатых подштанниках – Дэвид увидел живот Мэрилин. И похолодел. Под светло-голубым пуловером эта небольшая, но четко обрисованная округлость свидетельствовала: их третьему ребенку недель восемь-десять. Может, и больше. Дэвид стал вспоминать, насколько быстро стала заметной предыдущая беременность жены. Помнилась только ее усталость.

И вот пожалуйста: Мэрилин крепко спит в половине восьмого вечера! Дэвид присел на кровать, накрыл ладонью ее живот повыше лобка. Мэрилин не шелохнулась. Сама еще не знает, с грустью понял Дэвид. До того замоталась бедная его жена, что собственной беременности не чувствует. Восстанавливая в памяти сегодняшнее утро, Дэвид все больше убеждался: точно, Мэрилин не в курсе. Как она выглядела нынче, когда готовила завтрак? Дэвид мысленно примерял на жену симптомы: вялость, отечность, бледность вследствие тошноты. О чем они утром говорили? Кажется, о погоде. И что резину на машине пора менять. Потом он склонился над Мэрилин для прощального поцелуя, а она подставила ему щеку.

– Не скучайте тут без меня, – сказал Дэвид, подхватывая контейнер с дневным перекусом.

Мэрилин разбалтывала в миске яйца. Он вдруг смутился, почти прошептал:

– Я тебя люблю.

Мэрилин подняла сонные глаза, натянула улыбку, произнесла – как отмахнулась:

– Я тоже тебя люблю.

И вот он сидит и ей, спящей, живот щупает. Может, она просто чуть пополнела? Но нет: комок под его ладонью туг, мускулист, как бы надут изнутри. Определенно, матка увеличена. Мэрилин, не просыпаясь, тихонько заскулила, и Дэвида вдруг захлестнул стыд. Это ведь он такое с женой сотворил, по его вине она снова в положении. Кто он, если не деспот, не мужлан, не отвратительный скот? Он обрюхатил Мэрилин, окончательно закабалил домашней рутиной. Ей теперь не вырваться – будут в ее жизни только стирка, стряпня да уборка, а для разнообразия – стекленеющие глаза Венди. И ладно бы Дэвид хоть бытовые условия обеспечил, так нет. Завез жену в айовскую глушь, поселил в неуютном, плохо оборудованном доме, заделал ей двух спиногрызов подряд, а потом и третьего. Не учел, что Мэрилин устала, что она вообще не прежняя. Стоп. Разве виноват один только Дэвид? Мэрилин получает от секса ничуть не меньшее удовольствие. Если уж на то пошло, в последнее время они общаются только посредством физической близости. Дэвид, вернувшись, застает Мэрилин в постели. Они в такие вечера вообще не разговаривают. Он ныряет под одеяло, Мэрилин закидывает ноги ему на бедра, сама с него трусы спускает, молча подставляет ему себя – и смотрит прямо в глаза, не мигая, ни слова не произнося. Они занимаются любовью вместо того, чтобы поговорить. Им ли удивляться последствиям этих упражнений?

Для Мэрилин, Дэвид не сомневался, беременность станет полной неожиданностью.

Он так и держал ладонь на ее животе. Ему казалось, он ощущает слабую пульсацию, дыхание младенца – на этот раз, быть может, сына. В любом случае дитя исправит ситуацию, примирит Венди с этим миром, станет светлым лучиком в доме. Глаза защипало от слез умиления. Поистине, третий ребенок послан им свыше – чтобы спасти их всех.

Мэрилин вздрогнула, пробуждаясь:

– Это ты!

Покосилась на Дэвидову руку, и он живо среагировал – изменил положение ладони, будто просто гладил Мэрилин, будто всего-навсего хотел ее разбудить.

– Конечно, это я. Привет, малыш.

С новорожденной Лизой хлопот не было вовсе. Но Дэвид и не представлял, что бы они стали делать, будь их дочь капризной или, упаси господи, страдай каким-нибудь физическим расстройством. Они с Мэрилин не имели сил на еще одного проблемного ребенка. Их домишко на Дейвенпорт-стрит вообще не был рассчитан на третье дитя. Кроватку на разлапистых опорах пришлось поставить в родительской спальне. Собираясь на работу, Дэвид свет не включал и потому регулярно бился об эти опоры пальцами босых ног. Разумеется, они с Мэрилин, оба осовелые вследствие хронического недосыпа, обожали дочь до исступления, как свойственно молодым, неопытным родителям. Но на их попечении находились еще два маленьких существа, запросы которых были куда выше, чем у тихони Лизы. Старшие дочери поглощали все внимание Дэвида и Мэрилин. Дни текли, неотличимые один от другого, окрашенные не отпускающим напряжением; в доме царил хаос. Дэвид был как автомат: работал, целовал дочерей перед сном, скандалил с женой, задавался вопросом: зачем это все? Он пропадает в больнице, чтобы обеспечить семье финансовую устойчивость, но к тому времени, как устойчивость будет обеспечена, не останутся ли от этой самой семьи одни обломки? Мэрилин разрывается, у нее рук не хватает вести хозяйство и утихомиривать старшую дочь, негатив которой переполняет тесное пространство их дома.

Но Лиза тут при чем? Ни скудный бюджет, ни тесноту, ни припадки Венди, ни родительские ссоры, ни вообще что-либо нельзя было вменить в вину их третьей дочке, обожаемой, хотя и незапланированной («Это несправедливо!» – с душераздирающей тоской воскликнула Мэрилин, когда подтвердилась ее третья беременность). Дэвид читал о способности ребенка подстраиваться под обстоятельства. Лиза, трех месяцев от роду, определенно чувствовала, что ее семье не вынести дополнительных забот, и прямо-таки лучилась покоем. И Дэвид завел новый обычай, сформировал особые отношения с Лизой. Девочка получала отцовское внимание, а Дэвид напитывался от нее безмятежностью. Может, эгоистично с его стороны, но без этой «дозы» он бы, пожалуй, не сдюжил.

Вернувшись домой, Дэвид, вместо того чтобы проверить почту, вынести мусор и съесть ужин (за игнорирование ужина Мэрилин осыпала его упреками – Дэвид, мол, тает на глазах, в то время как ее саму разносит вширь), сразу шел в спальню. Мэрилин, как правило, лежала под одеялом, и Дэвид на цыпочках прокрадывался к Лизиной колыбели, осторожно брал девочку на руки. Она, бывало, и не шелохнется во сне. Вообще Лиза засыпала и просыпалась строго по часам, без дополнительных убаюкиваний. «Соня наша педантичная» – так ее Мэрилин называла. С дочерью Дэвид шел в гостиную или, если было тепло, на крыльцо. Садился, устраивал младенческую головку у себя под подбородком – и пел.

Так он сидел: губы почти прижаты к Лизиному темечку, гортань сообщает вибрации мягким пластинкам младенческого черепа и получает их обратно чуть трансформированными. Сама Лиза столбиком прислонена к отцовскому плечу, так что руки у Дэвида свободны. Трава блестит от росы, луна на ущербе. С Дэвидом – третья дочь, существо, которое он покуда еще не прошляпил, как Венди. Ох, Венди! Учительница на нее жалуется, а дома, после школьных вспышек агрессии, она измотана чувством вины и оттого враждебна. Вайолет, наоборот, просто голубь мира. Выходило, что Лиза, на тот момент являясь самой младшей, занимала в семье положение «промежуточного» ребенка. Впоследствии Дэвид очень переживал, простить не мог ни себе, ни Мэрилин, что оба они пустили Лизу на самотек, успокоенные ее беспроблемностью, ее милой обыкновенностью. Лиза принесла радость в дом, но взамен получила слишком мало. Что и оставалось Дэвиду, кроме как петь дочери «Рожденный на болоте»[54], «Плохой парень Лерой Браун»[55] и «Снова в СССР»[56], обходить с нею на руках двор да утешаться мыслью: пусть Лиза не запомнит сам факт пения, но хоть напитается сознанием, что ее любят. Может, отцовская любовь проникнет сквозь младенческие роднички и останется с Лизой, никуда не денется по мере взросления, окажется важнее, чем семейные неурядицы и скверно налаженный быт.