Со времен адвокатской практики Вайолет крепко помнила, как следует себя вести, когда дело пахнет скандалом. Надо пресечь слухи в зародыше; как только пресечешь – ситуация из-под контроля уже не выйдет. Этот же подход она применила к ужину с Джоной. Мэтт всячески выражал крайнюю степень обеспокоенности, любое упоминание о приходе к ним Джоны встречал гримасой, в которой легко читалось: «А ты точно этого хочешь?» И даже больше: «Не собираюсь тебя останавливать – ведь одуматься ты должна сама». Вот почему перед ужином с Джоной Вайолет внутренне собралась, словно перед судебным процессом. Наличествовало тут и классическое, детское какое-то «назло» – куда же в браке без духа противоречия, какая жена не переживает время от времени импульсов поступить наперекор мужу?

Увы, никто почему-то не написал пошаговую инструкцию «Как представить мужу своего внебрачного сына-отказника». И аналогичную – как его же представить своим законным, желанным детям, об отказе от которых и речи не шло, и намека на мысль не возникало? За неимением особых рекомендаций Вайолет обеспечила доставку пиццы на дом (пицца ведь всем по вкусу, не так ли?) и удостоверилась, что вина в доме хватит для нее и Мэтта. Объяснила, как умела, Уотту с Эли: семьи бывают разные, пятнадцать лет назад мама была совсем-совсем другая – даже не знала, что папа живет на свете. Короче, у них есть старший брат. Правда, брат он лишь наполовину, но это неважно. Его зовут Джона, и сегодня он придет к ним ужинать. Мальчики выслушали новость стоически, однако Вайолет не обольщалась. Дело вовсе не в том, что они заочно приняли Джону, – они просто в силу возраста почти ничего не поняли. Мэтт, явно недовольный видимым спокойствием сыновей, присел перед ними на корточки и сказал:

– Чур, пока это наша тайна, договорились?

– Мэтт! – воскликнула Вайолет.

Действительно – они ведь мальчиков правдивыми растят.

Мэтт встал на ноги и понизил голос:

– Неужели тебе и правда хочется, чтобы слухи докатились до детского садика?

И Вайолет живо представила: вот мамочки из «Тенистых Дубов» ходят вокруг нее хороводом, словно индюшки вокруг мертвого тела[48].

– Папочка прав, маленькие мои. Пусть это будет нашей семейной тайной. Помните, как мы с вами ходили в библиотеку и там тетя рассказывала про медвежью семью – все готовят вечеринку-сюрприз для папы-медведя? Так вот, чтобы сюрприз удался, ротик нужно держать на замочке. – Вайолет жестом застегнула воображаемую молнию собственного рта.

Эли захихикал, но Уотт по-прежнему глядел недоверчиво.

– Мы ведь не хотим, чтобы Джоне было некомфортно? Поэтому давайте помалкивать. У Джоны сейчас насыщенный период в жизни.

К Венди Вайолет поехала одна. Везя Джону в Эванстон, кивала по сторонам: «Чтобы собрать средства на строительство вот этой бесплатной библиотеки, мы устроили ярмарку»; «А это Уоттов садик»… Вайолет перечисляла ориентиры, не давая себе осмыслить масштабов однообразия, каких в последние годы достигла ее жизнь. Отрезвил ее взгляд в сторону Джоны, явная скука на его лице. А вот как бы Джона провел для нее экскурсию по району своего детства? Да, наверно, примерно так: «Вот в этом сквере я белок терроризировал», «Вот эту забегаловку поджечь хотел – то-то бы народ из нее повыскакивал, прикольно же». Остаток пути они ехали в молчании.

Когда Вайолет свернула на подъездную дорожку, он присвистнул:

– Очуметь!

Вайолет напряглась.

Он хмыкнул, пояснил:

– В смысле, красиво. Дом красивый, и вообще.

Раньше Вайолет об этом не задумывалось, теперь как ударило: человек, которому она дала жизнь, угла собственного не имел – она же все эти годы провела в особняке (площадь – шесть тысяч квадратных футов претенциозности, тюдоровский стиль, зеркальная гладь озера). Но нельзя ведь вменить ей в вину степень диспропорции!

– Когда мы его купили, он был сущей развалюхой, – запальчиво ответила Вайолет. Потом она неуклюже представила Джону сыновьям и мужу: – Это… это мой… как бы… в общем, Джона.

– Вобщем-Джона. – Мэтт, не отличавшийся чувством юмора, на сей раз сумел сострить.

Он подал Джоне руку, а Вайолет вдруг подумала: что он видит, узнаёт ли в Джонином лице ее черты? А может, вообразил Ваойлет с другим мужчиной или вынашивающей дитя другого мужчины, принадлежавшей другому до него, до Мэтта?

– Очень рад познакомиться, – сказал Мэтт.

Прозвучало дружелюбно, и Вайолет с благодарностью коснулась его спины.

Джона шагнул к мальчикам, неловко помахал каждому в отдельности. Эли спрятался за Вайолет, с опаской глядел, просунув мордашку меж материнских коленей.

– Не бойся, – с видом заговорщика произнес Уотт. – Мы про тебя никому не расскажем.

Джона покосился на Вайолет, и она поняла: ухмылка – только прикрытие, на самом деле мальчик уязвлен.

– Спасибо, малыш, – бросил он Уотту.

Оказалось, у Джоны талант общаться с детьми. Никакого сюсюканья, разговор как с равными. Дети от этого в восторге, по крайней мере сыновья Вайолет. Сразу бросились показывать Джоне своих многочисленных человечков лего. А Мэтт увлек Вайолет на кухню:

– Я вовсе не имел в виду, что мальчики с нашей подачи должны лгать про Джону. Я просто не хочу, чтобы они о нем трезвонили. Мы ведь еще и сами не уверены, что…

Вайолет протянула Мэтту свой бокал с вином:

– Я все понимаю. Ты прав.

– И тем не менее ты употребила слово «брат», в то время как мы даже не обсуждали…

– Господи, у меня ведь нет инструкции! Как иначе я могла объяснить его появление? Типа мама с папой взяли и ни с того ни с сего завели дружбу со старшеклассником?

– Я просто считаю, что перестраховка не повредит. Сама знаешь, какие они впечатлительные.

– Ты о наших детях? О тех самых, с которыми я провожу целые дни? Да, я в курсе насчет впечатлительности.

– Совсем не обязательно утрировать.

– Послушай, Мэтт. Сегодняшний вечер и сам по себе – стрессовая ситуация. Может, обойдемся без ссоры?

– Ты же первая начала…

– Мама!

Звук Уоттова голоса вызвал панику. Первая мысль: вот, доигралась, впустила в дом субъекта, потенциально опасного для собственных детей. Вайолет ринулась вон из кухни, на ходу морально готовясь застать в детской абсолютно любую сцену, надеясь на проявление дремлющего инстинкта каждой самки. Он, инстинкт, непременно выстрелит, такие случаи известны – не одна мать, вмиг сгруппировавшись, буквально выталкивала свое дитя из-под колес автомобиля…

В игровой комнате Джона делал стойку: ладони распластаны на полу, вес тела на предплечьях, причем локти неестественно вывернуты. Ноги разводит-сводит, как ножницы. На Уоттовой мордашке благоговение и восторг.

– Мама, смотри! – выдохнул Уотт.

Вайолет несколько секунд понадобилось, чтобы взять себя в руки.

– Родной, ты меня напугал. Я бог знает что подумала… – Вайолет прикусила язык – на Джонином опрокинутом лице были смущение и обида.

Джона опустил ноги на пол.

– В смысле… Я решила, кто-то… поранился…

Понятно, какой посыл в ее словах слышится Джоне: «Буквально на пару минут тебя с мальчиками оставила, тебе же этого времени хватило, чтобы умертвить мое дитя!»

– Он и на одной руке может, – сообщил Уотт, будто сам своим словам не веря.

Джона успел принять нормальное положение и стоял теперь у окна, сложив руки на груди словно для самозащиты.

– Просто… просто у мальчиков сейчас особенно травмоопасный возраст. Вот я и переволновалась, – заговорила Вайолет, и пара извиняющихся ноток прозвучала в ее голосе. Спиной же она чувствовала тяжкое Мэттово «А я предупреждал!». – И потом, я не знала, что ты гимнаст.

Джона фыркнул:

– Я не гимнаст.

– Выходит, просто где-то подсмотрел этот трюк? – Вайолет подхватила Эли на руки. Какое облегчение, какое блаженство – знать на тактильном уровне, что твое дитя в целости и сохранности. Эли с Уоттом не пострадали. Все хорошо.

– Ага, так и было.

– В смысле, уроков ты не брал?

Идиотский вопрос. Некрасиво колоть ему глаза этой своей привилегией. Кто она теперь для Джоны? Дамочка, которая без платных уроков (будь то гимнастика или игра на альте) жизни не мыслит?

– Попробовал – получилось, только и всего, – спокойно сказал Джона.

– Гибкий ты точно не в меня.

Да что это с Вайолет? Каждая новая фраза неудачнее предыдущей, а уж эта конкретная – апофеоз неуклюжести. Джона покраснел.

– А ты меня научишь, Джона? Научишь? – взмолился Уотт.

Джона, прежде чем ответить, взглянул на Вайолет:

– Едва ли, малыш. Для тебя это опасно.

Раздался звонок в дверь. Мэтт пошел открывать.

– Пиццу доставили, – сказала Вайолет. – Надеюсь, никто не против? Пицца – она ведь такой универсальный объединитель…

Джона открыл рот, подумал и снова закрыл.

– Только не говори, что не любишь пиццу, – усмехнулась Вайолет.

– Я пиццу обожаю! – вмешался Уотт.

– У меня непереносимость лактозы, – сообщил Джона.

– Непереносимость лактозы? Я не знала… Почему Венди меня не предупреди…

Разумеется, Венди ни при чем. Просто очередной сгусток чуждой энергии завис между Вайолет и Джоной, ехидно подмигивает, дескать, ха, это, милочка, только вершина айсберга!

– Пустяки, – сказал Джона. – Я есть не хочу.

– Тебе пятнадцать, – возразила Вайолет. – У тебя чувство голода перманентное. Ну хотя бы глютен ты переносишь?

– Что? Глютен? – Он улыбку подавил или это Вайолет показалось? – Да. Глютен – да.

– Я тебе сэндвич приготовлю.

Позже, когда Мэтт повез Джону домой, Вайолет убирала посуду и вдруг заметила: на подставке трех винных бутылок не хватает. Но ей было до того стыдно за сэндвич с арахисовым маслом и мармеладом, который она сделала для Джоны, что она поспешно отвела от подставки и взгляд, и мысли.

Буквально за секунду до того, как рыжий нашел цель, Венди почуяла присутствие постороннего. Сначала решила, это «Грей Гус» с ней шутки шутит. Но тут бородка кольнула клитор, она рефлективно вздрогнула, угол зрения поменялся – и отрицать наличие фигуры в дверном проеме стало невозможно.

– Твою мать – вырвалось у Венди.

Несколько мгновений заняла сцена почти балаганная: рыжая голова почему-то оказалась захвачена коленями Венди, сама она, вздернув руку, больно ударилась локтем об изголовье кровати.

– Господи боже мой! Что ты здесь делаешь?

Сентиментальный ужин с другом Майлза, разумеется, ложь. Венди воспользовалась своей бездетностью, чтобы «проветриться». Слышала, как вернулся от Вайолет Джона, однако была слишком занята рыжим. Рассчитывала, что Джона сразу ляжет спать.

– Какого черта? – Рыжий вскочил будто на пружинах, кулаки сжал, спина – горбом; в полутьме – неоспоримое сходство со вздыбленной песьей холкой. – Это еще кто?

– Все в порядке, – сказала Венди, поджимая ноги, натягивая одеяло. Успела схватить рыжего за локоть, прежде чем он ринулся к Джоне. – Успокойся. Он здесь живет.

– Живет?! Почему ты… – Рыжий переводил взгляд с Венди на Джону и обратно. – Это твой сын, что ли?

Рыжий произвел вычисления с обидной быстротой, а ведь Венди ему сказала, что ей тридцать два…

– Не сын – племянник. Джона. Джона, это…

Проклятье! Как же его зовут? Имя вылетело из головы. Венди давно уже за собой такие провалы замечала. Причин могло быть две – ранняя болезнь Альцгеймера и склероз, вызванный злоупотреблением алкоголем.

– Слышь, ты! Ты за нами подсматривал? Отвечай!

Под пальцами Венди напряглось мускулистое предплечье.

– Нет. Я просто… мне тайленол нужен, я шел спросить, где он хранится. Извините.

– Тайленол? Ты заболел? Зачем тебе тайленол? – Венди не ожидала, что первой ее реакцией будет тревога о здоровье Джоны.

– Мышцу, должно быть, растянул. Детям Вайолет один трюк показывал, и вот…

– Возьми лучше ибупрофен. В ванной на первом этаже, третья полка справа.

– Спасибо. Мне правда очень неловко.

– Двух таблеток хватит. Три для тебя много, – продолжала наставлять Венди.

– Да. Хорошо. Простите. Рад познакомиться. – С этим лепетом Джона исчез.

Рыжий дернулся, высвободил руку. Буркнул:

– Блин, фигня какая.

– Ну да. Не задалось. – Венди села, свесив ноги.

– Он, значит, у тебя живет? Почему ты не предупредила? Черт!

– С какой стати я должна предупреждать? – неожиданно для себя вспылила Венди.

– С такой, что мы хотели… собирались… блин! По-твоему, со мной вот так можно? Чтоб я ни сном ни духом про юнца, который подглядывать привычку имеет?

– Он не подглядывал.

Венди сама себе не верила. У Джоны не сработал рефлекс – бежать сломя голову, как только ему открылась любовная сцена. Значит, что? Значит…

– Слушай, Венди… мне реально жаль… только я… я, это, того… короче, расхотелось.

– Можно дверь закрыть, – апатично предложила Венди. Возбуждение, и поначалу-то несильное, улетучилось, только между ног еще было сыровато. Стив. Имя явилось как озарение.

– Пойду, пожалуй. – Стив избегал ее взгляда. – Я тебе позвоню.

Венди давала это обещание достаточно часто, чтобы знать: оно гроша ломаного не стоит.

– Мама, а ты не думала… – заговорила Лиза. Они с Мэрилин сидели на крыльце. – В смысле, выпадают же моменты… Так вот, у тебя такого, случайно, не было – тебе не казалось, что ты могла бы прожить и без папы?

Что Лизу в родителях восхищало – точнее, в целом их поколении, – так это способность не заморачиваться. Те ребята не думали. Они поступок совершали, если поступок казался подходящим, а правильные представления иметь – уже полдела. Достигаешь, к примеру, определенного возраста – значит, ищи себе парня (в меру смазливого, в меру положительного, живого) и оставайся с ним до конца, даже если он трансформируется в зануду, или скупердяя, или социопата. Не слишком романтично, а все-таки хорошо. Лизе импонировали упрямство, невозмутимость, отчаянность старшего поколения.

Правда, этот сценарий не для ее родителей. Папа и мама до сих пор безумно влюблены друг в дружку. Вспыхнуло, похоже, с первого взгляда – и не гаснет, судя по многочисленным фотографиям у отца на рабочем столе и в кухне на подоконнике. Даже шкафчики в ванной – и те изнутри оклеены фотками. Двадцатилетняя Мэрилин – просто девушка с обложки – на пляже, отец обнимает ее сзади за талию. Дэвид среди хеллоуинских тыкв, Мэрилин, беременная Венди, рядом, смотрит оценивающе. Дэвидова ладонь на ее животе. Мэрилин и Дэвид в день свадьбы. Только-только обвенчались, еще от алтаря не отошли, а смеются, захлебываются счастливым смехом.

– Господи, нет! – воскликнула Мэрилин.

Лизино сердце переполнилось восхищением, а в следующий миг упало. Здорово, что были на Земле времена такой любви. Жаль, мучительно жаль, что они ушли безвозвратно.

Мэрилин успела вытянуть два бокала вина. Лиза была трезва как стеклышко. Держались мать и дочь соответственно.

– Чесались ли у меня руки оплеуху ему отвесить? – продолжала Мэрилин. – Чесались. Хотелось ли от отдельных его высказываний поставить под вопрос устройство самой Вселенной? – Чуть захмелев, Лизина мать вдруг стала выражаться очень поэтично. – О да! Но чтобы вовсе вычеркнуть его из своей жизни? – (Очередной глоток.) – Такого не было. В другую комнату от него уйти? Периодически. Рот ему заткнуть и с глаз долой его убрать? Без сомнения.

– Но не более, – произнесла Лиза.

Они с Райаном познакомились еще в колледже. Тогда казалось, у них все шансы на прочный союз. Время самое подходящее: оба по молодости лет не сознают собственной глупости, у каждого пирамида из тайн и бзиков растет еще пока под мало-мальским контролем и не быстрее, чем другой успевает в эти тайны и бзики проникать.

– О расставании даже мыслей не возникало, – призналась Мэрилин.

Дом мигнул окошком – это отец в кабинете свет зажег. Мэрилин с Лизой вздрогнули, смущенные тем, что объект их обсуждения совсем рядом.

– О разводе – и подавно.

– Почему, мама?

Мэрилин сделала очередной глоток. Голова ее словно сама собой склонилась набок. Лизе даже подумалось, уж не свет ли из отцовского окна обладает силой притяжения?

– Ты спрашиваешь почему? Взгляни на своего отца. Разве есть в мире человек лучше и достойнее?

Теперь они обе смотрели сквозь стекло. Внятного ответа ни одна не имела.

Перемена в лице Мэрилин – от задумчивости к тревоге – была внезапной.

– Зайка, а к чему ты завела этот разговор?

Лиза качнула головой. Только бы слезы сдержать.

– Так просто.

Хотелось спросить маму о неотпускающем чувстве отчаяния – оно тоже у всех беременных наличествует? Почему тогда о нем на форумах никто ни гугу?

– Как дела дома?

– Отлично. Супер.

– Что-что, а врать ты, Зайка, никогда не умела.

Мать поднялась, шагнула к диванчику-качелям, села рядом с Лизой:

– Родная, боюсь, я говорила несколько… легковесно. Видишь ли, сомнения посещают каждого. – Мэрилин коснулась Лизиного колена. – Ничего криминального в сомнениях нет, доченька. Но главное, как мне представляется… Главное – научиться быть выше сомнений. Помнить о них, не прибавляя им весу; осознавать, не давая выбить себя из колеи. Вот в чем соль.

– Иначе говоря, смириться.

– Нет, – с чувством возразила Мэрилин. – Ни о каком смирении и речи не идет. Я имела в виду, что нужно очень внимательно проанализировать причины своего недовольства и решить, действительно ли они имеют значение.

– Но как, мама? Что – какую ситуацию или, может быть, фразу считать переломной? Ты понимаешь? Вот только что было еще терпимо – и вот появляется… маркер или звоночек пресловутый звенит…

– Маркеры и звоночки индивидуальны для каждой пары, солнышко. Готовой формулы не существует. – Мэрилин положила ладонь Лизе на бедро. – Что происходит, Лиза? Что тебя тяготит?

Лиза открыла рот – и снова закрыла. Что ее тяготит? Нет, нельзя облекать чувства в слова – вселенная услышит и обрушится на них с Райаном, и Лизины страхи (которые, как она надеется, явление временное и эфемерное) – страхи эти материализуются.

– Просто я хотела знать, возникали у тебя когда-нибудь сомнения насчет папы или нет.

Наверняка Лизиной матери знаком этот ужас, что рождается внизу живота. Наверняка по временам она не может без отвращения смотреть, как отец ест спаржу. Определенно, Мэрилин страшится недалекого будущего, в котором ее муж станет жаловаться: дескать, от спаржи у него моча зловонная. От таких проблем ни одна пара не застрахована – даже Лизины родители, которые женаты сто тысяч лет, но до сих пор перемигиваются за столом.

– Нет, Лиза, нет. Только это вовсе не значит, что… Словом, дорогая, сомнения – они в порядке вещей. Вполне нормально тревожиться за близкого человека или же не чувствовать на его счет стопроцентной уверенности. Вы с Райаном переживаете сейчас удивительный, грандиозный период. Твои волнения естественны. Только лучше бы вы волновались вдвоем и в равных долях.

«А тебе, мама, случалось лежать ночью без сна и думать: вот в моем чреве дитя – а что передастся ему через папины гены? Не было ли у тебя мыслей – пусть секундных – о папином несовершенстве? И о том, что все изъяны будущего ребенка на твоей совести?»

В квартире Маркуса Лиза провела уже несколько дней – дивных, осиянных дремотной бездумностью. Валялась в постели (белье из хлопкового трикотажа, принт – клеточка), абстрагировалась и от Райана, и от реальности как таковой. Область затылка отреагировала на воспоминание легким зудом.

– И знаешь еще что? – продолжала Мэрилин. – По-моему, когда строишь отношения, нужно проявлять доброту. Даже если истинные твои чувства доброте прямо противоположны. Вроде бы вещь очевидная. На самом деле это труднее, чем кажется, ты не находишь?

Так, похоже, Лизину мать – гуру в любви – Райаново поведение совсем не тревожит. Это ли не подсказка самой Лизе? Как бы не так. Никто не удосужился предупредить Лизу, что взрослость – она о принятии решений, постоянном, многократном. Что компасом будет ненадежное собственное чутье. Что не раз и не два Лиза ощутит себя восьмилетней девочкой, которая только и ждет, когда же на выручку придут папа с мамой.

Что до Маркуса, Лиза им пользуется. В прямом, классическом смысле слова. Позволяет ему трахать себя сзади, смешить себя, подвозить к родителям на Фэйр-Окс и целовать на прощание в машине – в то время как Райан торчит дома («плазма» настроена на «Нетфликс», в пиале брецели, в глазах мировая скорбь). Получается, Лиза жестока не только к Маркусу, но еще и к Райану.

Мать пошла в дом готовить чай, а Лиза принялась набирать СМС-сообщение (по объему – полноценное письмо, как в романе): «Мне с тобой было хорошо, но недавно я узнала, что беременна. Прошу тебя, не волнуйся: беременность наступила до того, как мы сошлись. Я считаю, для моего здоровья и для сохранения моей семьи нам лучше расстаться. Вдобавок за последние две недели мое либидо значительно снизилось. Желаю тебе всего наилучшего. Надеюсь, операция по замене тазобедренного сустава твоему коту Уолтеру пройдет удачно, а также что…»

– Все в порядке? – спросила Мэрилин, возникнув на крыльце.

Лиза нажала «Удалить». Подняла взгляд – мать лучится умиротворением и оптимизмом, мать в упор не видит, сколь низко пала ее Зайка. Теперь – задушить порыв, не просить маму о моральной поддержке при разрыве с Маркусом.

Лиза наскоро напечатала: «Давай со всем этим покончим. Обстоятельства личного характера. Прости. ХХ[49]», захлопнула сотовый и лишь после этого улыбнулась матери.