Прошло два года с тех пор, как дед рассказал ей о Фирдаус, и, хотя Анук тогда внимательно выслушала все то, о чем он решил ей поведать, она ни разу больше не заговаривала с ним на эту тему. Он открыл ей свою тайну, и она приняла ее как есть. И внучка, и дед, выяснив непростые для каждого темы, научились обходить их в разговорах стороной, и их отношения стали прежними. Но Анук то и дело ловила себя на мысли, что думает о той девочке с фисташковыми глазами, вот только не могла разобраться, почему ее так беспокоит это непростое прошлое, ведь что было, то было, ничего уже не изменить. Она не понимала, почему ей так сложно простить деда: те отношения, которые он когда-то начал и затем разорвал, ничего между ними не меняли.

Сейчас, закрыв глаза, она решила отвлечься и стала думать о той композиции, над которой работала. Мир запахов Анук сильно отличался от мира запахов ее деда – это были в основном запахи синтетические. В своем парфюмерном мире Анук не была связана условностями, ей не приходилось все время думать о том, понравятся или не понравятся духи окружающим, она могла творить, руководствуясь идеей искусства ради искусства. В последнее время ее более других занимал аромат пиона; она представила сотни и сотни махровых, прозрачно-розовых цветков с лепестками, подобными перышкам: они будто парили в воздухе.

Пион нечасто использовали для составления парфюмерных композиций. Этот редкий, волшебный аромат отличала чувственность; при мысли о том, какие он открывает возможности, Анук приходила в восторг. Она открыла глаза и, с задумчивым видом грызя кончик ручки, попыталась представить, на что похож аромат пиона в условиях невесомости. Эта фантастическая идея вызвала образ полностью раскрытого цветка, парящего в среде, где ничто другое не выживает. Вдохновленная этим образом, Анук ринулась через коридор в лабораторию, чтобы обсудить идею с дедом.

На пороге лаборатории она задержалась, прислушиваясь. Звучал Дворжак, «Юмореска № 7».

Улыбнувшись, Анук принялась покачиваться в такт музыке. Пионы бесследно исчезли, растворились. Музыкальный мир Дворжака, не имевший ничего общего с Англией, но тесно связанный с Богемией, как ни странно, всегда напоминал Анук то время, когда ее мать училась в Лондоне. Анук представила, как та сидит в зале с белыми стенами и, надев очки, тщательно рассматривает через лупу эстамп, как все свободные поверхности вокруг заставлены стопками книг, а прямо перед матерью на стене висит большое полотно, написанное масляными красками. По правде говоря, юморески Дворжака всегда возвращали Анук к этой картине – в темно-голубых, небесно-синих, цвета морской волны, бирюзовых и нефритово-зеленых тонах с золотистым, – и ей представлялась линия берега, где закатное солнце встречается с неподвижной водой.

Она постучалась и вошла.

Самир, представляя себя пианистом, перебирал в воздухе пальцами, будто играл по нотам. Дворжак всегда пробуждал в нем ощущение молодости. Он хотел жить свободно, без преград, как ветер, чьим именем он назван. Он хотел любить так же свободно. Звуки музыки то взмывали, то опадали, совсем как пляшущий в небе воздушный змей. Самир совсем заслушался чарующей мелодией и даже не услышал, как вошла Анук. Только когда смолкли последние аккорды, он открыл глаза и вдруг увидел перед собой внучку.

– И всякий раз… – сказала она, улыбаясь.

– …я растворяюсь в ней, – радостно признал он.

Фортепианный цикл юморесок, с первых нот напоенный роскошной зеленью тучных пастбищ богемского рая, закончился, и с пластинки зазвучали легкие «Славянские танцы», народная танцевальная музыка. Самир тут же принялся отбивать такт ногой. Поднявшись из кресла с помощью трости, он оставил ее у стола и церемонно протянул внучке руку:

– Позвольте, я предложить вам станцевать, мадемуазель?

Невольно захихикав, Анук ответила согласием.

Музыка играла, они двигались ей в такт. Самир опирался на внучку, и они медленно вальсировали по комнате. Чудесная музыка изливалась на сердце бальзамом, согревая, и Самир представил солнечные лучи, падающие на пол, масло, тающее на горячих, с пылу с жару, лепешках матери, сандаловую пасту на руках бабушки, ветивер, которым пропахли руки отца, кокосовое масло, втертое в голову стареющего деда… В нем отзывались волшебные звуки флейт и фаготов, а еще – берущая за душу скрипка, проникновенная виолончель, трубы и тромбоны.

Они вальсировали под «Славянские танцы», и Анук смеялась, в восторге запрокинув голову. Самир тоже был счастлив, но на сердце у него было тяжело. Как бы он хотел танцевать так с Фирдаус! Как бы он хотел сжимать ее в своих объятиях!

Внезапно он остановился посреди комнаты как вкопанный, весь как-то сгорбился, черты его лица исказились. Ничего не понимавшая Анук смотрела на плачущего деда. Еще не отдышавшись, она потянулась вытереть бегущие по его щекам слезы. Она не представляла, почему дед плачет, но от одного его вида у нее тоже глаза защипало. Она усадила его в кресло и, сняв иглу с пластинки, принесла стакан воды. Наконец примостилась на полу в ногах у деда.

– Что случилось? – шепотом спросила она. – Что произошло?

– Ничего. – Он не хотел взваливать на нее груз своих тяжких мыслей. – Ничего.

– Ну а все же? – настаивала Анук.

– Просто иногда… иногда мне становится так горько, ведь мы могли остаться вместе и вместе прожить всю жизнь, встретив старость. Иногда мне становится жаль, что она отпустила меня с такой легкостью, иногда я думаю о том, что мог бы обнимать ее, и мы могли бы танцевать, смеяться, нам было бы легко, мы были бы по-прежнему влюблены… Фирдаус, – наконец прошептал он, – Фирдаус.

Анук никогда еще не было так стыдно, как сейчас. Она ругала себя за черствость, за невнимание, за свойственную юности эгоистичность, за то, что так легко осудила любовь деда, не попытавшись понять его чувства. Она тут же решила, что должна загладить свою вину, в чем бы та ни заключалась. Она должна склеить разбитые черепки, пусть даже это и покажется на первый взгляд невозможным.

– Я… я найду ее! – выпалила Анук. – Я найду ее для тебя. Мы найдем ее, нану, обещаю. Прости меня… ты только не плачь.

– Солнышко мое, не надо извиняться. Да и искать ее… тоже не надо. Понимаешь, стоит мне начать фантазировать, и все у нас получается, и мы вместе. Фантазии… В этом их прелесть… и безысходность. Но… это всего лишь фантазии, и я… Я не хочу, чтобы мне напоминали о суровой правде жизни.

– Но сейчас разыскать человека ничего не стоит. – Анук с готовностью схватилась за мобильный. – Я могу заняться ее поисками. Послушай, ну послушай же, нану, в наше время в интернете можно найти кого угодно. Хочешь, я и тебя научу, покажу, как это делается…

Но прежде чем она начала вбивать имя в поисковую строку «Гугла», Самир решительно накрыл ладонью экран телефона. Его сердце гулко стучало, он невольно стиснул челюсти. Спору нет, где-то в глубине души он хотел, чтобы Анук отыскала Фирдаус, хотел, чтобы они воссоединились. Но что, если она ее не найдет? Он этого не вынесет. Или того хуже: окажется, что Фирдаус все эти годы жила без него счастливой, полной жизнью. Если он узнает, что был забыт, это его убьет.

Мобильный телефон все еще лежал зажатый между двух ладоней, внучки и деда, как вдруг дед, посуровев, обратился к внучке, и голос его при этом звучал как никогда серьезно:

– Дай мне слово, что не станешь разыскивать ее.

– Но, нану… мы в самом деле можем найти ее, – пыталась возразить она.

– И все же… не тебе искать ее.

На это ответить было нечего, и Анук лишь молча кивнула, вздохнув беспомощно. Но внутри у нее все протестовало.

– Почему бы тогда… почему не придумать духи, которые напоминали бы о ней? Как ты думаешь?

Предлагая это, она говорила тихо и нерешительно, не зная, как дед к этому отнесется.

Самир, скрестив руки на груди, обдумывал ее предложение. Он хотел было рассказать внучке, что в последний раз, когда его посетила такая мысль, когда он был ею прямо-таки одержим, придумывая «Фирак», он потерял семью и чуть было не сошел с ума. Но не стал, потому что чувствовал, что в этот раз все будет иначе, что все изменилось. Он сам изменился.

– А известно ли тебе, – вместо этого спросил он Анук, – что2 именно Дворжак написал издателю, думая над второй серией «Славянских танцев»?

Анук помотала головой.

– Долгое время композитор оставался малоизвестным сочинителем и свой первый солидный гонорар получил благодаря покровительству не кого иного, как знаменитого Иоганна Брамса – тот приметил начинающего коллегу и рассказал о нем своему издателю. Издатель решил дать новичку шанс и заказал произведение: легкое, в танцевальном ритме, чтобы понравилось публике. Так появилась первая часть «Славянских танцев».

Анук все еще не понимала, к чему он клонит.

– Ноты к первым восьми танцам были раскуплены в один день, с тех пор их автор завоевал всемирную славу. Шли годы, и он захотел создать нечто масштабное, для оркестра, и создал, но тут – а прошло уже почти десять лет – издатель обратился к нему с просьбой написать вторую серию, продолжение «Славянских танцев».

– Ну и…

– Именно тогда Дворжак ответил, что написать то же самое во второй раз – штука дьявольски трудная, и, пока его не посетит вдохновение, он не сможет этого сделать. Чтобы отдать делу всего себя, необходим соответствующий настрой. – Тут Самир ненадолго умолк. – Я вот все хожу вокруг да около, но что хочу сказать… А то, что время пришло. Долгие годы у меня не было ни должного настроя, ни смелости, чтобы придумать духи, вдохновившись ее образом. Но время пришло. И мы примемся за дело вдвоем, я и ты.

После, перед сном, уже лежа в кровати, Анук взяла телефон и долго смотрела на экран.

Вечером, когда они сидели вдвоем, дед вынул из своего портмоне поблекшую фотографию и, все еще сомневаясь, передал ей. Анук положила фотографию на стол и долго вглядывалась.

– Это… она? – наконец спросила Анук; дед кивнул.

Впервые Анук, произнося это имя, захотела узнать о ее обладательнице больше.

– Фирдаус.

Когда дед отвлекся, чтобы сменить пластинку, она быстро достала телефон и сфотографировала фотокарточку. Ее маленькая тайна. Может, ей так и не удастся понять, что двигало поступками деда, но следует уважать его выбор. И когда, перевернувшись на живот и уткнувшись подбородком в подушку, Анук все смотрела на лицо с экрана, ей вдруг показалось, что именно сейчас все недопонимания между ней и дедом – будь то конфликт культур или поколений – исчезли.